Текст книги "Дичь для товарищей по охоте"

Автор книги: Наталия Вико

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 15 страниц) [доступный отрывок для чтения: 7 страниц]

* * *

Савва подъехал к дому матери в Трехсвятительском переулке уже затемно. Силуэт колокольни за стенами Ивановского монастыря казался призрачной тенью, упирающейся в небо.

Он вышел из экипажа, потянулся и потер поясницу. Ныла спина. Не иначе, как вчера потянул мышцы на стройке.

На крыльцо дома выбежала молоденькая девушка в белом платке.

– Ваше степенство, Савва Тимофеевич Наконец-то! Барыня уж заждались!

– Прасковья, что случилось? Что с матушкой? – Он прошел в прихожую и принюхался. В доме появился новый запах.

– Барыня сердцем занемогли, капли доктор прописал. Очень душные капли, в носу от них свербит, – негромко пояснила прислуга.

Мать полулежала на диване в кабинете. На столике рядом тускло горела лампа на высокой ножке, освещая мензурку из мутного стекла с остатками недопитого лекарства. В комнате было душно. Савва, оставив дверь приоткрытой, неслышно ступая, подошел и поцеловал мать.

– Приехал все-таки? Небось думал, я померла? – проворчала та. – Дверь– то прикрой от сквозняка!

Савва закрыл дверь и присел рядом с матерью на край дивана, над которым висел портрет отца.

– Вот, смотрю иногда, – перехватила Мария Федоровна его взгляд, – жизнь свою вспоминаю. Много есть чего вспомнить.

– А жизнь прошлую чего вспоминать, о нынешней надобно думать, – указал Савва взглядом на собственную фотографию с маленьким Тимошей на руках, рядом с портретом Тимофея Саввича. Матушка, что это вы себе позволять вздумали? Не время сейчас болеть! – Савва поправил край покрывала.

– Не болею я. Сердце устало. Вчера хоронили хорошего человека у нас, на Рогожском. Старый был, вроде и пора ему отмучиться, а все одно – жаль, – вздохнула она. – Вот ты, Савва, хоть и безбожником вырос, – не смогла удержаться Мария Федоровна от упрека, – а все равно, думаю, согласишься, какой правильный обычай был раньше на Руси, тот, что мы, старообрядцы, сохранили: когда хоронят человека, над гробом его никаких речей не говорят. В тишине хоронят. Разве ж можно мешать, когда душа покойного с Богом разговаривает? А молчать-то, Саввушка, на-амного труднее, чем в голос рыдать, да криком кричать. Вот слабинка в меня и вошла, – снова вздохнула она. – Сердце-то у меня чтой-то биться не так стало – будто раздумывает, а надо ли? – испытующе взглянула на сына. – Потому и попросила тебя приехать.

Савва укоризненно покачал головой и погладил мать по руке. Что-то в разговоре смущало. Ведь обычно, когда матушке нездоровилось, замыкалась она в себе и порою по несколько дней рта не раскрывала. Силы берегла. А сейчас? Не слишком ли говорлива?

– Сережа утром приезжал, – продолжила Мария Федоровна. – Никак не остепенится. Все к своей плясунье, венгерке, ездит. Деньги только тратит. Что за любовь может быть к чужеродной? Не верю я. Блажь одна, да повод для пересудов.

– Ну, матушка, позвольте вам возразить, – Савва пересел в кресло ближе к двери. Ныла спина, да и духота нестерпимая. – Вспомните дядюшку вашего – Кузьму Солдатенкова. О чем разговоры вокруг него были? Вовсе не о том, что он знаменитый книгоиздатель и благотворитель, собиратель икон, живописи, редких книг, дарованных Румянцевскому музею. Более всего о том, что он, не зная ни одного иностранного языка, много лет прожил не венчаясь с Клеманс Дюпон, которая ни слова по-русски не говорила. И счастливо ведь прожил, даже сына народил. Любовь, матушка, она границ не знает.

– Вот, вот, Савва, тебе б только спорить. Все поперек говоришь. А немка, она все одно немка! – махнула Мария Федоровна рукой. – Не зря в старину всех инородцев немцами называли. Коли по-русски не говорит, значит – немой. А какая любовь без слов? – бросила она взгляд на портрет Тимофея Саввича, словно ища одобрения. – Слышала, ты в Московскую Думу снова избираться решил? – сменила она тему.

– Решил, матушка, вы же знаете, что с князем Голицыным уговор есть. Ох, выборы эти – и смех и грех! Одно дело, род Бахрушиных, Вишняковых или там, Бурышкиных в Думе постоянно своих представителей имеет, а другое… – Савва с усмешкой покачал головой. – Городской секретарь Астров мне рассказывал, как банщик Малышев с сизым носом, с Мещанской, на предвыборном собрании в трактире Бубнова, кланяясь составителям кандидатских списков, просил оказать ему милость, записать в списки и избрать в гласные на новый срок: «Прошу вас, господа почтенные, изберите меня в городскую Думу гласным, чтобы при отлучке из дому мог сказать жене, что уезжаю, мол, в Думу, дела опчественные решать», – усмехнулся Савва. – И что ж вы думаете? Внесли! Для успокоения жены.

Он поднялся и заходил из угла в угол.

– Ну, да ладно! Я в Думу работать пойду, у меня планов не сосчитать! Дайте мне пять-десять лет, я московские улицы золотом замощу! Главное ведь в общественном деле что? О собственных интересах забыть! А это ой как непросто! Потребности собственного «я» – немереные, и со своей душонкой не всякий сможет совладать. Сила для этого нужна и чистота.

– А ты чистым себя считаешь? – спросила мать, не поднимая глаз.

– Да пока душу ничем не запоганил, хотя многие пытались помочь. Не вышло, – резко ответил Савва.

– Как съездил в столицу? Что там? – поинтересовалась Мария Федоровна, поправляя чепчик.

– Все то же. Нева течет, Петр на месте. – Савва откинулся на спинку кресла и вытянул ноги, пытаясь найти удобное положение, при котором спина не будет болеть.

– Не смей при мне имя антихриста этого упоминать! – мать перекрестилась двумя перстами.

– Почему антихриста?

– Будто сам не знаешь! Еще в начале царствования старообрядцы увидели в нем антихриста по делам его, а позже еще более утвердились в этом. В Святом Писании как сказано? «…Даст им начертание на десней руце их или на челех их». Сие означает, что все слуги антихристовы отмечены будут знаком на руке или на лбу. А он приказал солдат клеймить на руках особым знаком, собственноручно им нарисованным, который сверху еще и порохом натирали, чтобы лучше въелось. Разве ж не антихристова печать? И то правда говорят – доброе дело на костях и крови людской не делается. Антихрист, он и есть антихрист. Сохрани Господь! – снова перекрестилась Мария Федоровна.

Савва, наконец, нашел удобную позу и застыл, наслаждаясь отсутствием боли.

– Ты мне скажи лучше, что это ты надумал – опять летом не отдыхаешь, по слухам, что мне донесли, поселился на стройке в театре своем, живешь в комнатушке, среди грязи, сора, пыли. Виданное ли дело? – пробуравила она сына взглядом.

«Вот оно что – понял Савва. – Вот для чего сюда зван. Про театр главный разговор. Что ж. Все – правда. Действительно ночевал почти все лето в комнатушке рядом с конторой театра, чтобы на дорогу время не тратить и за работой прямо с утра присмотреть. К тому же осветительной системой сцены лично занимался. Выписанные из-за границы приборы для замысленных усовершенствований сам в работе пробовал. А еще вместе с Шехтелем для удобства актеров задумали уютные грим-уборные с кушеткой для отдыха, письменным столом, гримировальным столиком с зеркалом, гардеробом и мраморным умывальником… Маше понравится…», – улыбнулся он своим мыслям.

– Что улыбаешься? Правду люди говорят? – сердито спросила мать.

– Правду, правду, матушка, – весело ответил он и вдруг почувствовал безудержное желание, откинув условности, годами соблюдаемые обычаи и привычки, броситься, как в детстве, к матушке и рассказать, как ему хорошо и счастливо. Но вместо этого поднялся с кресла и, забыв о боли в спине, подхватил мать вместе с одеялом на руки, как ребенка. [19]19
  Несмотря на почтительное отношение Саввы к матери, иногда, будучи человеком импульсивным, он мог позволить себе подобные «выходки», приводившие в ужас прислугу, не знающую, как отреагирует хозяйка.


[Закрыть]

– Что? Что ты? – испуганно вцепилась она сыну в плечо.

– На воздух вас, матушка, отнести хочу. В такой духоте истинно помереть можно. Я вот уже и сам своего сердца не чую! – смеясь, вынес матушку в залу.

– Прасковья! Отворяй окна!

В комнату вбежала перепуганная прислуга.

– Осторожно, барин, не уроните, – бормотала она, растерянно глядя на хозяйку, правда ли надо открывать окна.

– Сердца, говоришь, не чуешь? – мать сильными пальцами сжала его плечо. – А сердце то у тебя при себе, Саввушка? Иль отдал кому?

Савва, перестав улыбаться, осторожно поставил мать на пол.

– Коль, матушка, решу, что отдать надо – отдам. Ни у кого не спрошу, – глухо сказал он.

– Смотри, Савва. Тебе жить, – Мария Федоровна опустилась в кресло. – Только не думал ли ты, что человек свою смерть своей жизнью заслуживает? А кому много дано – с того много и спросится. А коли не справишься? На чепуху жизнь потратишь? Как пред Господом предстанешь? Чем оправдаешься? Любил, мол, и жизнь свою любви посвятил? А коли не любовь это вовсе, а баловство окажется? Что тогда? Чем заплатишь за ошибку? Жизнь-то одна, не перепишешь!

Савва отошел в сторону и, привалившись к краю комода, знакомо пахнущему кислинкой, вдруг вспомнил, как в детстве любил прятаться в укромном уголке между открытой дверью и комодом и сидеть там на полу, прижавшись щекой к шершавой деревянной поверхности, пока брат искал его по всему дому.

В детстве все было понятно. Обиды, сомнения, горечи растворялись во сне, и каждый следующий день был как новая жизнь, начатая с перевернутой страницы. Каждый день был длиною в жизнь. А теперь дни превратились в часы, расписанные по минутам, и жизнь несется как поезд, не давая разглядеть то, что пробегает за окном. Каждый день – длиною в час…

«Вернуть бы детство, начать бы все сначала… И – что тогда? Не-ет. Жизнь свою раскручивать назад нельзя. Что сделал, то сделал. Все мое. И синяки, и победы…»

Перед мысленным взором вдруг возник зрительный зал нового театра.

«Много мест, значит – много зрителей будет. Надо все-таки с Шехтелем поговорить и вентиляцию зрительного зала усовершенствовать. К Марье Федоровне обещал заехать, сказала, ждать будет».

Савва поднял глаза и столкнулся с внимательным взглядом матери.

– Любовь-то, человеку дается не для того, чтобы он с ней носился, как с писаной торбой, забыв обо всем, – продолжила она, – а для того, чтобы крылья у человека вырастали, силы прибавлялись для добра и дела полезного… О чем задумался, сын? О моих словах или о своих мыслях?

– Конечно, матушка, о ваших словах. Истинная правда – любовь силы дает для дел полезных и добрых. И посему – позвольте откланяться. Дела-то, матушка, они ждать не любят. Обидеться могут от невнимания.

Поцеловав матери руку, он с шутливой почтительностью спросил:

– На прежнее место вернуть вас прикажете или…?

– Ступай уж! – отмахнулась Мария Федоровна и легко поднялась с кресла. – Сама дойду. Надоело уж лежать-то. А ты – иди. К делам своим.

Улыбнулась, глядя вслед Савве: «Славный, однако, сын получился. Во всем – талантлив. И самый главный талант имеет – к жизни. А это – не всякому дается…»

* * *

– Что ж такое?! У тебя откуда руки растут? – одетый в перемазанную мелом куртку, Савва отчитывал растерянного столяра. – Не потерплю! Еще раз такую работу увижу – уволю в минуту! Или дело делай, или – с глаз долой! А ты чего стоишь? – обернулся он к высокому длинноволосому мужчине с рыжими усами, в длинной подпоясанной шнурком рубахе и сапогах, стоящему в дверном проеме. – Вон, краску бери и кисть! Коли не знаешь, что делать, так я тебе расскажу! И быстрее, шевелись, шевелись! – прикрикнул он и начал отряхиваться. [20]20
  Хорошо известный факт – один из крупнейших российских капиталистов при строительстве театра не гнушался никакой работы – бутафора, электрика, костюмера, плотника и маляра.


[Закрыть]

– Познакомились, я вижу? – из-за спины длинноволосого вынырнул Немирович. – Савва Тимофеевич, позвольте представить. Алексей Максимович Пешков. Он же – Максим Горький – наш автор. Вы, так сказать, заочно знакомы, – проговорил, с трудом сдерживая смех.

Савва вытер руку о край куртки и, приветливо улыбнувшись, протянул Горькому.

– Очень рад, Алексей Максимович. Наслышан. Жалею, что «Мещан» в Петербурге посмотреть не смог. А то бы еще тогда познакомились. Уж не обижайтесь – не терплю лентяев. Гляжу – без дела стоите. Вот и хотел вас в дело впрячь.

Горький крепко пожал Савве руку и отбросил волосы назад.

– Я тоже рад. А насчет лени – согласен. Лень – дурная вещь. Хотя, скажу по секрету, иногда мне это дело очень даже нравится! – признался он, смущенно улыбнувшись.

Савва с интересом посмотрел на писателя. Хоть и не любил ленивых, но искренность привлекала.

Они не спеша прошли по стройке, разговаривая непринужденно, как давние знакомые: то о качестве кирпича, то о московской погоде, то о будущих пьесах.

– Завтра у Марьи Федоровны будете? – пробасил Горький, наклоняясь, чтобы не стукнуться головой о деревянную балку. – Я Леонида Андреева почитать обещал. Придете? – Савва не успел ответить – Горький задел ногой и опрокинул ведро с мутной жидкостью, похожей на разведенное молоко, едва успев отскочить в сторону.

– Вот уж, кого не люблю, так это Андреева, – сказал Савва, будто и не заметив его неловкость, и направился к оконному проему подышать свежим воздухом. – Да и он меня, знаю, не жалует. Слыхал, «Ермаком Тимофеевичем» прозвал. Я бы лучше вашу новую пьесу послушал. Я уж от Марьи Федоровны и название знаю – «На дне». Интересное, прямо скажу, название, непривычное. Может, ее почитаете? – с любопытством оглядел нового знакомца при ярком дневном свете. – «Интересное лицо. С загадкой. Значит, не так прост, как одевается».

– Да, собственно, – Горький покраснел, – я и собирался сегодня вечером в помещении для репетиций это сделать. Правда хотите послушать? Будут еще, кроме труппы, Шаляпин и Пятницкий. А вот вы, как мне Владимир Иванович сказал, – Горький повернул голову к Немировичу, – не сможете, заняты очень. Значит, ошибся? Сможете?

– Я? Не смогу? – Савва удивленно посмотрел на слегка смутившегося Немировича. – Ну, конечно, Владимир Иванович не ошибся. Все верно. Только он не успел узнать, что я освободился и быть смогу. Так во сколько говорите, Владимир Иванович, собираемся?

– Через два часа, – буркнул Немирович, отведя глаза.

– Вот и славно. Я за это время еще кое-что успею проверить и приду, – кивнул Савва.

– Савва Тимофеевич! – раздался из соседнего помещения мужской голос. – Подойдите, гляньте-ка! Чтой-то краска плохо ложится! Похоже, сквасилась уже!

– Извините, господа хорошие, – Савва развел руками. – Пойду, проверю, что там у него «сквасилось» – краска или не дай бог, мозги.

Горький проводил Морозова взглядом и обернулся к Немировичу:

– Не типичный, скажу я вам, миллионер.

Владимир Иванович обреченно махнул рукой:

– Во все дыры сам хочет залезть, все проверить, все своими руками пощупать. Думает, без него мир остановится.

Осторожно ступая, спустился из оконного проема по мосткам прямо на улицу. Горький последовал за ним.

– Неужели стройка закончится к сроку? – уже на улице недоверчиво поинтересовался у Немировича.

– Закончится, Алексей Максимович. Ой, закончится, – в голосе Владимира Ивановича послышались обреченно-уважительные нотки. – Морозов всех в бараний рог свернет, а сроки соблюсти заставит. Да еще и качество обеспечит.

Савва, стоящий у оконного проема на втором этаже здания и слышавший разговор, улыбнулся. В сущности, Немирович добрый и толковый человек. Только чрезмерно самолюбивый. Впрочем, кто без недостатков? А театр у них будет – лучше и быть не может! Первый – на весь мир!

* * *

Прежде чем войти в репетиционный зал на Божедомке, Савва, прихваченной из машины тряпочкой, смахнул строительную пыль с высоких сапог, скинул куртку и поправил перепоясанную ремнем темную блузу.

– А вот и Савва Тимофеевич А мы уж начали думать, что вы забыли о нас – кокетливо склонив голову набок, громким шепотом приветствовала его сидящая прямо у двери Мария Федоровна.

– Забудешь вас, как же! – довольно пробормотал Савва, устраиваясь на свободном стуле рядом.

Горький, стоявший перед огромным столом, за которым расположились Станиславский, Немирович, Шаляпин, Пятницкий и актеры театра, отрешенно скользнул взглядом по Морозову и перевернул страницу рукописи. Лица присутствующих были взволнованы. Горький откашлялся и продолжил чтение:

«Добрый, говоришь? Ну… и ладно, коли так… да Надо, девушка, кому-нибудь и добрым быть… жалеть людей надо Христос-то всех жалел и нам так велел… Я те скажу – вовремя человека пожалеть… хорошо бывает»…

Савва, откинувшись на спинку стула, слушал писателя, время от времени краем глаза поглядывая на Марию Федоровну, которая неотрывно смотрела на Горького. Ее губы порой шевелились, будто она проговаривала вслед за чтецом понравившиеся фразы и примеряла на себя. Горький же, казалось, не замечал никого вокруг. Иногда прерывался, начинал вдруг бормотать что-то под нос, делая пометки карандашом, который, в конце концов, выпал у него из рук и закатился под стол, но никто не сделал попытки достать, словно боясь неосторожным движением прервать таинство и чарующую магию звучащих слов.

«Я, брат, угощать люблю. Кабы я был богатый… я бы… бесплатный трактир устроил. Приходи, пей, ешь, слушай песни… Сатин… Я бы … тебя бы … бери половину моих капиталов. Вот так», – Горький машинально откинул волосы.

Немирович, наклонившись к Станиславскому, начал что-то шептать ему на ухо. Тот, слегка поморщившись, приложил палец к губам.

«Бери половину моих капиталов…» – с усмешкой подумал Савва. – Легко на словах отдавать то, чего у тебя нет… или – шальные деньги. А коль неустанным трудом не одного поколения нажито?… Не-ет, деньги к себе уважения требуют и только на дело хотят быть траченными…»

Горький со странным, отсутствующим взглядом вдруг заметался по комнате, потом медленно опустился на ящик в углу.

«Люди добрые… – читал он, прижав ладонь к щеке и морщась, будто от внезапной нестерпимой зубной боли, – …Полиция – слушай… они убили… Берите их …судите … Возьмите и меня … в тюрьму меня…»

Слезы полились по его лицу.

– Наташа… Роль… Хороша вышла… Жалко ее… Сейчас… – смахнул слезы ладонью и, шмыгнув носом, как ребенок, продолжил чтение. [21]21
  Горький, по воспоминаниям современников, был очень чувствительным и ранимым человеком, и обладал неустойчивой нервной системой, что особенно проявлялось во время публичного чтения или обсуждения его произведений. Крайне болезненно воспринимал любую, самую незначительную, критику.


[Закрыть]

Мария Федоровна достала кружевной платок и украдкой вытерла глаза.

«Талантлив, ничего не скажешь, – думал Савва. – Для театра просто находка. А так, как человек… – покосился он на Марию Федоровну, не сводящую глаз с писателя, – Бог его знает. С надрывом каким-то. Высокий, здоровый, а читает – краснеет, бледнеет, как девица, да и слезу пускает».

Горький закончил чтение и положил рукопись на стол:

– Что? Ей-богу, хорошо написал… – вопрошающе обвел глазами присутствующих. – Черт знает, а? Правда хорошо?

Все поднялись с мест, начали взволнованно и восторженно говорить. Шаляпин же крепко обнял писателя:

– Ты молодец, старик. Такого еще не было, – пробасил он.

Савва, закурив папиросу, повернулся к Андреевой, оставшейся сидеть на месте.

– Ну, чего скажете, Мария Федоровна?

Та подняла покрасневшие глаза и тихо сказала:

– Я хочу Наташу играть. Это моя роль. Поможете?

Савва удивленно посмотрел на актрису.

– Не кажется мне, что это – ваша роль. Вы – и женщина со «дна»!? Глупости! Чистой воды – глупости!

– Я же сказала, Савва Тимофеевич, это – моя роль! – настойчиво повторила Мария Федоровна, слегка повысив голос.

– После об этом поговорим Не согласен я, хотя роль хороша, – свернул разговор Савва, заметив приближающихся Станиславского и Немировича.

– Что, Савва Тимофеевич? Каково? – поинтересовался Владимир Иванович, одобрительно улыбаясь.

– Значительная вещица, надо ставить, – согласился Морозов. – Вот, Мария Федоровна изъявила желание Наташу играть.

– Марья Федоровна слишком красива и интеллигентна для этой роли, – сухо возразил Немирович.

«Вот, это ж надо уметь так говорить женщине приятное, что будто пощечину ей даешь», – подумал Савва, заметив, как вспыхнуло лицо Андреевой.

– Что ж, по-вашему, артистов для этой пьесы надо на Хитровом рынке искать? – Савва хитро прищурился.

– Нет. Артисты – они и есть артисты, – бросил Немирович. – А на Хитров поехать – это мысль, надо среди тамошних людей потолкаться, поднабраться…

– А, ну-ну… Вы там поднаберетесь… – усмехнулся Савва, провожая обеспокоенным взглядом Андрееву, которая молча поднялась и направилась к Горькому, стоявшему спиной и оживленно беседовавшему с Шаляпиным…

– Алексей Максимович – голос Андреевой прозвучал взволнованно.

Горький обернулся. Из-под длинных ресниц на Марию Федоровну глянули голубые глаза, губы расползлись в неуверенной улыбке:

– Мария Федоровна Что скажете?

– Алексей Максимович! Это чудо как хорошо! – Взгляд Андреевой был прикован к писателю, будто увидела его впервые.

Горький смущенно потупился.

Губы Шаляпина дрогнули в усмешке.

Савва достал новую папиросу.

– Алексей Максимович, – Андреева прикоснулась к руке писателя, – можно, я почитаю здесь, в уголочке? Всего несколько минут? – попросила знакомым низким грудным голосом, все так же пристально глядя на Горького.

Савва чиркнул спичкой и прикурил.

– Конечно, конечно! – Горький торопливо протянул рукопись, которую Мария Федоровна взяла бережно – как хрупкую и очень ценную вещицу, само прикосновение к которой желанно и дорого, тихонько отошла в сторону, опустилась на ящик, на котором недавно сидел Горький и, склонив голову, начала перелистывать страницы, вспомнив вдруг как в Крыму после спектакля вот этот самый Алексей Максимович пришел к ней вместе с Чеховым и взволнованно тряс ей руку со словами: «Черт знает… Черт знает, как вы великолепно играете» Тогда она не придала значения его восторгам. Горький показался неуклюжим странным человеком с «чудачинкой». Сегодня же она открыла в нем что-то новое, еще не совсем ясное, но волнующее и притягивающее. По лицу Андреевой скользнула улыбка…

Савва посмотрел на часы. Надо съездить и проверить, привезли ли ящики с оборудованием, выписанным для театра из-за границы…

…Когда спустя час он вернулся, в зале за столом сидели только Горький и Станиславский. Марии Федоровны не было. Ушла, значит… Не осталась… Или не стала ждать?

* * *

Войдя в кабинет Марии Федоровны, Савва опустился на диван. Еще один день позади. Почти позади. Груз дел, которые он взваливал на себя в последние месяцы, становился все тяжелее, но Савва как будто подчинил себе время, растягивая его и умещая все новые и новые заботы, и время, как податливая глина, охотно принимало размеры и формы, которые он задавал. Только сегодня вдруг почувствовал накопившуюся усталость.

– Наконец-то, Савва Тимофеевич! – В кабинет, кутаясь в длинную черную шаль, вошла Андреева. – Я уж и не ждала вас. Все разошлись уже.

«Хороша она в черном цвете – отметил Савва. – И духи новые…»

– Что это вы принюхиваетесь, словно след берете? – Мария Федоровна опустилась рядом на диван.

Горничная внесла в кабинет поднос, на котором стояли две чашки чая.

– Духи у вас новые? Или показалось?

– Новые. Ландыш.

Андреева, подождав пока прислуга выйдет из комнаты, слегка наклонила голову к Савве:

– Хороши?

– Хороши, – согласился он, еще раз вдохнув аромат. Взял чашку, сделал глоток чая, поставил чашку на стол:

– Помнится, давеча Алексей Максимович говорил, что дюже ландыши любит?

Андреева недоуменно вскинула глаза, но ничего не ответила.

– А вы чего не пьете? – прервал Савва затянувшуюся паузу и внимательно посмотрел на хозяйку.

– Не хочу, – нахмурилась та. – Разве он так говорил? Я не слыхала. Странное совпадение, право, – не глядя, потянулась к чашке и неосторожным движением опрокинула ее. Желтое пятно медленно расплылось по белой скатерти.

– Экая я неловкая – смутилась она и поднялась с дивана. – Сейчас вернусь, – бросила на ходу, покидая кабинет.

Савва встал и подошел к книжному шкафу. «Книги на русском, французском, итальянском, немецком. Ученая женщина. Красавица. Одно слово – талант… Не потерять бы», – проскочила тревожная мысль.

После знакомства с Марией Федоровной в нем – человеке решительном, сильном, а порою жестком, не привыкшем к лукавству и недоговоренности ни в жизни, ни в делах, стало происходить что-то доселе неведомое: родилась непривычная сентиментальность и незнакомое прежде предощущение неминуемой потери. Особенно после того разговора с Зиной у зеркала… Маша не была такой как другие известные ему женщины: порою была похожа на ребенка, ожидающего покровительства и защиты, но, одновременно, в ней жила притягательная и непредсказуемая женщина, с какой-то едва ощутимой червоточинкой, добавлявшей ей тайны, а ему – особого вкуса к нынешней жизни…

Андреева с салфеткой в руке тихо вернулась в комнату. Глаза опущены, походка осторожна. Аккуратно промокнула пролитый чай.

– Что случилось, Марья Федоровна?

Не поднимая глаз, она помедлила мгновение, а затем вдохнула прерывисто:

– Я… Подолгу жду… всегда жду… А так… на самом деле – чего можно ждать? – проговорила совсем тихо.

Савва замер. В ее интонации было что-то доселе незнакомое и настораживающее.

– Мария Федоровна, вы же знаете… Я… Только прикажите… – сбивчиво пробормотал он.

С тоскливой полуулыбкой она покачала головой и опустилась на диван. Савва сел рядом, растерянно наблюдая, как ее подрагивающие пальцы перебирают бахрому шали. Такой он Машу еще не видел.

А она повернулась вполоборота и скорбно глянула на Савву увлажнившимися глазами:

– И чего же я с тобой пойду? Ведь… любить тебя… не очень я люблю… – сказала тоскливо и надрывно.

Савва сжал колени мгновенно взмокшими пальцами и почувствовал ноющую боль в груди в том месте, где должно быть сердце, которого там уже и нет. Потому что вот она, его хозяйка, сидит, и играет им, перебрасывая с одной руки на другую…

Андреева коснулась кончиками пальцев его щеки и, приблизив губы к его губам, выдохнула страстно:

– Иной раз нравишься ты мне… – Савва прикрыл глаза, но Мария Федоровна вдруг, оттолкнула его, вскочила и крикнула:

– А когда – глядеть на тебя тошно!

Савва побагровел. Тяжесть налила тело. Хотел подняться, уйти, убежать прочь, все равно куда, но не смог пошевелиться. Жизнь остановилась…

– Ну, как? – спросила Андреева, весело глядя на помертвевшего Савву. – Как? Ну же! Да что с вами, несносный вы человек? – принялась со смехом тормошить его. – А-а, проняло? Я так и хотела Мне так и мечталось все сделать! Это же роль Наташи, Савва Тимофеевич! Не признали? Я говорила с вами словами Го-орького. Каково? Понравилось? Так могу я в этой пьесе играть? А? Что теперь скажете? Похлопочете за меня?

Савва с трудом поднялся, подошел к окну, попытался открыть. Рама не поддавалась. С силой рванул, впустив в комнату вечернюю прохладу. Дышать стало немного легче. «И что это он, право? В самом деле, это просто шутку с ним пошутили… странную… право, странную… очень жестокую». Медленно, боясь оступиться, повернулся на одеревеневших ногах и посмотрел на улыбающуюся Марию Федоровну. «Право, будто на сцене аплодисментов ждет», – подумал он, прижимая руку к левой половине груди и, наконец, смог вдохнуть. – «А ведь женщины – более жестоки, чем мужчины. И удары, которые они наносят, изощренны, обдуманны и потому так болезненны. У мужчин – проще. В морду или еще в какое место…»

Андреева, в глазах которой появилась беспокойство, подошла и положила руки ему на плечи:

– А ты что же, Савва, впрямь подумал, что это я все тебе говорю? – поинтересовалась она невинным голосом.

Морозов не ответил.

– Но все ж проняло тебя! Проняло? – все еще ждала она одобрения и восторга.

– Проняло… – глухо выговорил Савва. – Поговорю со Станиславским. Играй свою Наташу. Только… – сжал он ладонями лицо Андреевой и заглянул в глаза, – никогда больше не говори со мной… словами Горького. Ни-ког-да.

Мария Федоровна отвела взгляд…

– Идти мне пора, – опустил Савва руки. – Поздно уже. – Слегка поклонился и направился к выходу.

– Савва Тимофеевич – обеспокоенная Андреева нагнала его в прихожей. – Я забыла сказать…

Морозов остановился и медленно обернулся.

– Мам, у меня голова болит – Из детской появилась сонная девочка в длинной белой ночной рубашке, из под которой выглядывали босые ноги.

– Ступай в кровать – приказала Мария Федоровна. – Я велю принести лекарств. Да ступай же, что ты бегаешь раздетая при людях! – сказала она рассерженно, легонько подталкивая дочь к двери комнаты.

Савва, почти пришедший в себя, проводил глазами девчушку и укоризненно покачал головой:

– Марья Федоровна! Голубушка! Иной раз нежное слово почище лекарств будет. «Вовремя человека пожалеть – хорошо бывает».

– Что это вы меня учить вздумали, Савва Тимофеевич?

– Да это ж не я, Мария Федоровна Это ж Горький… Ваш… Его слова… – Он снова слегка поклонился и быстро вышел за дверь.

«Мой… – пожав плечами, подумала Андреева. – Что это вдруг – мой?»

По ее лицу пробежала улыбка. Подошла к зеркалу в прихожей. Просто для того, чтобы поправить волосы. Из зеркала глянуло спокойное лицо красивой женщины с выразительными темными глазами.

«И вовсе он не мой…» – подумала она, проводя рукой по волосам.

Отражение обнадеживающе улыбнулось…

* * *

Зинаида подошла к окну спальни.

«Опять осень. Грустно. Годы облетают, как листья. Уже тридцать пять. Впрочем, грех жаловаться. Жизнь наполнена событиями. Вернисажи, благотворительные вечера, балы, катания на лошадях. За ней ухаживают. Да и дети любят. А троих растить – не шутка».

Она опустилась на стул у трюмо и придирчиво осмотрела себя в зеркале. Провела расческой по вьющимся темным волосам.

– Зинаида Григорьевна, нужна я вам еще? – в дверь заглянула русоволосая женщина в белом фартуке, отороченном кружевом.

– Ступай к себе. Я спать буду.

Встала. Подошла к кровати и, вдруг раскинув руки, упала навзничь.

«О, Господи! Как унизительно, стыдно и больно! Может, валерьяновых капель выпить?»

Прикрыла глаза, вспоминая сегодняшний вечер…

Поначалу на балу, устроенном великим князем Сергеем Александровичем и его супругой, Елизаветой Федоровной – сестрой царицы, ничто не предвещало неприятностей. Все были, как обычно, веселы, красивы и любезны.

«Как же все произошло? – Зинаида болезненно поморщилась, восстанавливая в памяти цепочку событий. – Танцевала с бароном Корном, затем направилась в его сопровождении к столику с шампанским и икрой. По дороге ее окликнула давняя знакомая, рядом с которой… – Зинаида невольно сжала ладони в кулачки, – …рядом с которой в белом платье и тонкой ниткой жемчуга на шее стояла…»

«Позвольте представить вам, Зинаида Григорьевна, нашу приму – Марию Федоровну Андрееву. Очень ей хотелось с вами лично познакомиться!» – многозначительно произнесла дама.

Увидела улыбающееся лицо Андреевой, сказала «Очень приятно», надменно глядя в спокойное, красивое лицо, в которое так хотелось вцепиться и расцарапать в кровь!

«Как вам вечер, Зинаида Григорьевна?»

«Как всегда у Великой Княгини – прелестный…»

«Совершенно с вами согласна. Прекрасно выглядит сегодня хозяйка бала, не правда ли? Надо же, сестра царицы, а настолько мягче и приятнее в общении, чем даже сама Государыня…»

«А вы, дорогая, столь часто общаетесь с княгиней, что имели возможность ее так хорошо узнать?»

«О, да… Конечно. Великая княгиня пишет мой портрет…»

«Ваш портрет?& С супругом, конечно?»