Текст книги "Летняя история (СИ)"
Автор книги: Наталия Романова
сообщить о нарушении
Текущая страница: 5 (всего у книги 5 страниц)
– Если тебе так угодно, – усмехнулся, – прошу к столу, – он галантно подал руку и даже отодвинул стул, потом достал то, что было в корзине, и накрыл на стол.
Ложкина наслаждалась едой, запахом моря, отблесками свечей и вкусом шампанского, уже второй бутылки, видимо от этого Шувалов становился всё ближе и даже как-то роднее. В голове Ложкиной стали появляться странные, даже крамольные мысли.
«А что, если это любовь?»
И даже, что ещё смешней:
«А вдруг мы поженимся?»
И самое абсурдное:
«А может, Шувалов в меня влюблён?»
Но вслух она, конечно, этого не сказала, до такой кондиции Ложкина пить не умела, нет, выпить она столько могла, но говорить при этом – уже нет.
– Вот скажи мне, Шувалов, – спросила Татьяна и поправила тёплую толстовку, протягивая свои ноги Лёне.
Они уже переместились в сторону покрывал, одеял и подушек, и устроились с максимальным комфортом. Особенно комфортно было ногам Ложкиной и рукам, ещё спине и даже шее… всему, до чего дотрагивался Лёня.
– Скажи мне, ты был когда-нибудь влюблён? По-настоящему?
– Может, я и сейчас влюблён, – подразнил Лёня.
– Ага, поэтому наставляешь сейчас рога своей Алёне, романтик от слова худо.
– Чтобы ты знала, я не наставляю никому рога.
– А как это называется?
– Мы расстались с Алёной.
– Ты не говорил.
– К слову не пришлось…
– Почему? Она такая… красивая и, кажется, умная и, кстати, талантливая, те фотографии были классными. Вы поругались?
– Нет, не ругались, просто расстались, наверное, пришёл конец отношениям… Когда мы приезжали в Питер – уже были врозь.
– И почему она приехала?
– Хотела город посмотреть, мы хорошо общались, почему нет?
– Действительно… почему нет? – Татьяна засмеялась, её саму удивил допрос с пристрастием, который она устроила фон Хер Шувалову. – Так ты был влюблён или любил, как правильней сказать?
– Знаешь, Таня, был, – как-то быстро ответил Лёня, – как-то забылось, но в последнее время я часто это вспоминаю и… горько так, что упустил её, – в голосе Шувалова действительно послышались нотки грусти, даже какой-то печали, что немало удивило Татьяну.
– Кто она, расскажешь?
– Кхм…
– Да ладно, Лёнь, мы почти родные люди, расскажи, ты-то мою эпик-лав знаешь, – вздохнула.
– Давно это было, ещё в Питере, я тогда на скорой работал.
– Оу, ночь перестаёт быть томной.
– Похоже, – Лёня провёл руками по лицу, по волосам, потряс головой и продолжил. – Пришла к нам девочка… девушка, на вид – сущий ребёнок, такая, знаешь, на ангела похожа. Или куколку.
Ложкина напряглась, посмотрела с подозрением на Шувалова, но промолчала.
– Продолжать?
– Да.
– В общем, она пришла, и никто не хотел её брать к себе, куда такого ребёнка? А она везде нос свой суёт, интересуется, ум живой, всё на лету схватывает, вот как родилась скоропошником, но наивная, Тань, она же дитё была, куда её родители смотрели, когда в эту клоаку устраивали?
Ложкина промолчала, она помнила те времена, когда никто не хотел брать её в бригаду, все находили причину отказаться от новенькой.
– И знаешь, влюбился я в неё, сильно, земли не чуял под ногами, так влюбился, весь бы мир к её ногам… «дом хрустальный на горе – для неё», а у неё глазки тускнеют, ей работать охота, а все нос воротят… какой врач из пигалицы? Только лишние проблемы бригаде. Ну, и взял я её к себе. Она на лету всё схватывала, буйных уговаривала, даже материлась пару раз, а уж какой успех имела у бабулек с дедками… И ты же знаешь неписанное правило – не спать с тем, с кем непосредственно работаешь. Я думал, вот подучу её, передам в другую бригаду и приударю за ней. Опоздал. Увлеклась она коллегой нашим, сильно увлеклась, не на шутку. А мне он не нравился, вот, знаешь, интуитивно так… всё подвоха от него ждал, а с другой стороны – понимал, что это ревность во мне говорит. Нормальный мужик, вкалывает, в квартиру вписался, к свадьбе вроде готовится, только проскакивало в нём дерьмецо, прости за слово, любил он поделиться в приватной беседе интимными подробностями, о чём нормальные люди молчат и напоказ не выставляют.
– Угу, – Ложкина уставилась на покрывало, разглядывая там рисунок.
– Я, Тань, виноват перед тобой, – вдруг сказал Шувалов, и Ложкина в онемении уставилась на мужчину рядом. Это был всё тот же фон Хер Шувалов, с тем же немного снисходительным и даже величественным выражением лица, но взгляд был другой, непривычный Татьяне, может, виноватый.
– Виноват, когда он про фотографии в интернете сказал, я не поверил, эта девочка с ангельской внешностью и какой-то эксгибиционизм глупый, никчёмный, пошловатый даже. Какое-то болезненное проявление не менее болезненных наклонностей. Но он мне показал фото, и ещё кой-кому.
Ложкина ахнула, вспыхнула, стиснула зубы и решила дослушать.
– В общем, когда я узнал, что он без твоего ведома так забавляется, да ещё и хвастает этим, пригрозил ему, что если он тебя не оставит – конец его карьере, фельдшером в коровник не возьмут. Ты, может, помнишь, дядька у меня в высоких медицинских кругах тогда в Питере был, он меня потом в Москву и продвинул. Бросить я потребовал немедленно, ты не думай, он сопротивлялся, мы даже подрались в лучших традициях эпик-лав, как ты говоришь, но в итоге сдался. Один звонок на подстанцию решил всё… Я действительно думал, что спасаю тебя, сам себе таким благородным виделся, рыцарем без страха и упрёка. Даже думал, начну ухаживать за тобой, а потом увидел тебя, когда свадьба отменилась, сколько дней прошло? Один, два, ты на смену вышла? Танечка, такое лицо у тебя было… но, как ты держалась, какой собранной была, маленький ангел из стали или камня, ведь улыбаться заставила себя, других успокаивать… а потом ушла домой в шесть утра, в изморось. Я всё ждал, пройдёт у тебя, но не проходило, и я не выдержал, уехал, дядька хорошо помог, я шоколадно устроился, сама видела, сначала учёба, новая работа, сама знаешь, какой это мандраж. Потом стал приезжать изредка, сначала боялся тебя увидеть, стыдно было и перед собой, и перед тобой, а потом как-то забылось, как стёрлось из памяти. И я привык к тебе новой, забыв, что ты всё та же девочка, я забыл, что ты будешь лечить безродную собачку на свою маленькую зарплату, а сама на следующий месяц выкручиваться, как оплатить две квартплаты, в прошлом месяце не хватило. Забыл, что у тебя хватит и терпения, и такта для любого человека, если он нуждается в помощи. Забыл, что я люблю тебя…
– Теперь, выходит, вспомнил? – Татьяна недоверчиво посмотрела на Шувалова, ещё не зная, как ей реагировать на его откровения.
Злиться? Удивляться? Не верить?
– Вспомнил. Я люблю тебя, Татьяна.
– Прям Евгений Онегин.
– Надеюсь, я опоздал не настолько.
– Когда вспомнил-то?
– Не знаю, честно, не знаю. В машине, когда ты расплакалась из-за фотографий этих, наверное, или утром, когда ты расхаживала в том, что ты называешь пижамой, когда бежал за тобой, может, тогда… я не знаю, Таня, но прошлой ночью я любил тебя – это чистая правда.
– Как-то всё это… – Татьяна не находила слов.
Она оглянулась вокруг: многие свечи погасил ветер с моря, который становился прохладным. Свечи на столе от ветра разгорались только ярче, в их свечении бокалы переливались разными цветами, они освещали не только стол, но и немного пространства вокруг, делая пейзаж немного мистическим.
– Я не знаю, что сказать.
– Скажи, что прощаешь меня.
– За Илью? Конечно, прощаю… Ничего хорошего не получилось бы, да и пережила я это уже, просто мучил вопрос «почему», теперь знаю.
– Пока этого достаточно. Ну и жаркого поцелуя ещё.
И Ложкина не стала долго думать, а поцеловала Шувалова. Долго, глубоко, томно и страстно, понимая, когда отрывала губы, что это её целуют. Целуют, поднимают и относят в палатку, где уже был гостеприимно заправленный надувной матрас.
– Ты собираешься пренебречь всеми нормами санпина, – тихо засмеялась Татьяна.
– Обижаешь, – Шувалов открыл небольшую мужскую сумку через плечо, которая была с ним целый день, и куда в аптеке он положил презервативы. Он вытряхнул содержимое на простыню. – Я же не мог просить сына уложить мне такой джентльменский набор, я, естественно, не намерен скрывать наших отношений и моего отношения к тебе, но некоторые вещи предпочитаю оставить исключительно только между нами.
Татьяна посмотрела на «набор» и согласилась.
– Да уж, лучше оставить парня на стадии «трепет первых прикосновений».
– И это всё, кстати, – Лёня показал глазами на раскиданные предметы, – не исключает моего трепета в отношении тебя.
– Так были уже первые прикосновения, – Таня улыбнулась.
– Надеюсь, нас ждёт ещё очень много прикосновений, и разных, но это не значит, что моё сердце не будет трепетать, а душа петь при этом.
– Боже! Шувалов, меня стошнит, правда, убавь обороты, «сердце трепетать», где только нахватался всей этой бульварной пошлятины…
– Окей, Ложкина, сейчас я собираюсь отыметь тебя во всех возможных позициях и, в завершении, раскрутить на анальный секс, когда мы закончим с оралом, конечно.
– Анал?.. Здесь?
– Не прикидывайся дурочкой, Ложкина, для этого не нужна трёхведёрная клизма, ты знаешь это. И знаешь, меня чертовски заводит тот факт, что ты это знаешь.
– Тоже любитель болезненных проявлений? – поддела Ложкина.
– Да, но мы оставим это между нами двумя.
И они оставили, как и многое другое, что случилось, и о чём они говорили ночью, утром и целый день, который они провели только вдвоём, не опасаясь, что кто-то ворвётся в их импровизированные Сейшелы. Подход к пляжу был перекрыт ярко-жёлтыми лентами с предупреждением об обвале, и только один катер возил отдыхающих на этот пустынный пляж, но, по удивительному стечению обстоятельств, в эти сутки он в заданном направлении не работал.
Глава 7
Отпуск, каким бы длинным ни был, подошёл к концу как-то стремительно и слишком быстро.
Татьяна даже толком не успела привыкнуть к новому статуту «девушки Шувалова», как настал день отъезда, и Лёня укладывал сумки в багажник своего авто.
Анна-Эльза тепло простилась с Таней, украдкой вытирая слёзы и шепнув на ухо: «Я так рада, Танечка, так счастлива, пусть у вас всё будет хорошо». Аксольд был более сдержан в выражении эмоций, но одобрительное похлопывание по плечу сыну сказало о том, что он доволен выбором. Ян и Лиля тоже казались довольными. Поначалу Татьяна опасалась ревности со стороны Яна, но её не последовало, видимо, он воспринимал Леопольда скорей как старшего брата, нежели отца.
Накануне отъезда состоялся праздничный ужин, к приготовлению которого Татьяну, уже по традиции, не допустили, дав «отдохнуть последние часочки перед трудовым годом».
За ужином Леопольд взял слово и поблагодарил всех за гостеприимство, понимание и деликатность. Он пообещал маме чаще звонить, Анна-Эльза хоть и умела пользоваться интернетом, предпочитала старую добрую телефонную связь, и, по возможности, приезжать. И попросил «ещё немного внимания присутствующих».
– Дорогие мои, – начал официально Леопольд Шувалов, – мама, отец, Ян, Лилия, я хочу вам представить Татьяну, – он показал рукой в сторону округлившей глаза Ложкиной, – женщину, которую я люблю, и у которой собираюсь просить руки и сердца, даже заведомо зная, что она мне откажет. Сейчас откажет.
Ложкина молчала, но весь её вид говорил о том, что в состоянии трупа фон Хер Шувалову будет весьма затруднительно просить руки и сердца повторно.
– Я хочу сказать, что намерен добиться полной взаимности этой чудесной женщины и вступить с ней в законный брак, чего бы мне это ни стоило… Итак, Татьяна, ты согласна выйти за меня?
– Нет, – Ложкина была категорична. Она покосилась на Анну-Эльзу и решила сгладить отказ: – Не сейчас.
Одно дело – встречаться с Шуваловым, Ложкина даже допускала мысль съездить в Москву на Новый год, и сам Лёня приедет к ней пару раз, но замуж – нет. Это уже научно-популярная фантастика.
– Как я и говорил, – улыбнулся Лёня и, нагнувшись к губам Тани, легко провёл по ним своими, улыбаясь, даже не обижаясь.
Ложкину сморило, и в какой-то момент она просто выключилась под мерные звуки музыки, где-то сквозь сон она почувствовала, как опускается спинка сидения, и кто-то укрывает её большим махровым полотенцем, больше для ощущения уюта. Впрочем, никакого «кто-то». Это был Лёня, даже во сне Ложкина безошибочно могла это почувствовать, и не потому, что в машине больше не было никого, а потому что Лёня делал это каким-то своим, особенным способом, таким, что сразу становилось уютно.
Проснулась от сигналов машин, смены шумового поля, оглядевшись, поняла, что они уже на подъезде к МКАДу. Стоят. Плотно и, похоже, уже долго. Беглый взгляд на часы подсказал, что планам заехать к Лёне перед «Сапсаном» сбыться не суждено.
– Давно стоим?
– Давненько, – Лёня потянулся и нагнулся чмокнуть Таню, – я там кофе взял на заправке, наверное, ещё не остыл, и пара булочек.
– Спасибо, – Таня взяла в руки стаканчик, – а ты?
– Я уже перекусил, спасибо. Похоже, мы не успеем заехать ко мне…
– Похоже.
– Успеть бы на поезд, – он показал глазами на навигатор, показывающий красным весь путь до Москвы, город тоже не внушал особого оптимизма, – как бы на метро не пришлось ехать.
– Жаль.
– Жаль, что на метро?
– Жаль, что не успеем к тебе, придётся обойтись без прощального секса.
– Мы не прощаемся.
– А что мы делаем?
– Танюша, не начинай. Между Москвой и Питером каких-то семьсот километров, я буду часто приезжать, ты ко мне, а там тебе надоест, и ты выйдешь за меня замуж.
– Я не стану жить в Москве.
– Ты станешь жить со мной, – Шувалов улыбнулся, как всегда покровительственно, снисходительно, но тепло.
– С тобой – это одна история, а в Москве – другая. Я же сказала, я не перееду в Москву!
– Ты серьёзно, да?
– Абсолютно.
– И что не так с Москвой?
– Всё.
– И сколько раз ты была в Москве? Три? Пять? Из которых четыре – проездом? Как ты можешь так категорично говорить? Да и какая разница, Москва, Питер… не Норильск же.
– В Норильск бы поехала, в Москву нет. Жить, где говорят: «дожжжжжииии»! – Ложкина хлопнула себя по коленкам. – Ужас!
– Ах, простите, я забыл, – Лёня усмехнулся. – Сколько жил в Питере, потом в Москве, столько и не понимаю этой вражды.
– Это не вражда, я просто не буду жить в Москве. И вообще, чем мне заниматься?
В это время появилось странное движение на дороге, машины словно сторонились, отодвигались от обочины, а потом становились на своё место. Вдали появились проблесковые маячки скорой помощи, двух машин.
– Похоже, причина пробки – авария, – прошептала Ложкина и проводила взглядом автомобили.
– Действительно, чем тебе заниматься в Москве… Таня, я не собираюсь держать тебя взаперти, как султан. Поверь мне, здесь такие же люди, они так же с завидной регулярностью обвариваются кипятком, у них поднимается температуру, они травятся и ломают конечности, и уж точно всегда найдётся пара-другая бабушек, которые забудут, а принимали ли они свои лекарства, и примут ещё разок.
– Работать на скорой?
– Угу, я бы хотел что-то другое для тебя, но ты же меня не спросишь, – Шувалов улыбнулся так, словно ему нравился этот факт.
– И не подумаю, – подтвердила Ложкина не без удовольствия.
– Значит, долгими зимними вечерами подумаешь над этим, хотя, конечно, я надеюсь, что ты дашь согласие раньше.
– Какой же ты самоуверенный, Шувалов, – фыркнула.
– Я в тебе уверен, Танечка, а не в себе.
Запыхавшись, Ложкина поставила переноску с Алькой на сиденье у окна, своё место в скоростном «Сапсане», который буквально через несколько часов вернёт её не только в родной город повышенной влажности, но и в другую реальность – свою. Лёня устроил её вещи, и, быстро обернувшись на недовольную проводницу, которая пропустила провожающего в последние минуты перед отправлением только благодаря врождённому дару убеждения Шувалова и конечно, улыбке, которая всегда действовала безотказно на женщин любого возраста и вероисповедания, обнял Ложкину и поцеловал – нежно, легко, потом чмокнул в нос и, улыбнувшись, прошептал.
– Сообщи, как доберёшься, и как только узнаешь свой график, тут же сообщи, будем выкраивать время.
– Хорошо, – Ложкина кивнула головой, ей не хотелось спорить, ей было необходимо что-то сказать, что-то важное, сказать немедленно, но весь словарный запас Ложкиной испарился, она только и могла, что вздыхать и даже всхлипывать, борясь со слезами.
Когда Лёня уже вышел из вагона и подошёл к окну, Ложкина вдруг поняла, что должна была сказать. Глядя на Шувалова в лёгких льняных брюках, футболке поло, с очками «Рей Бан» на вороте – моветон надевать очки на голову, как ободок, плюс от этого они растягиваются, объяснял Лёня, и если нет чехла под рукой, предпочтительней такой способ, – Татьяна издала невнятный писк и побежала в сторону ещё открытых дверей, столкнувшись с недовольной проводницей.
– Девушка, отправление через пять минут, – она попыталась перекрыть ей дверь.
– Мне срочно, – парировала Ложкина и отодвинула руку миловидной проводницы, та фыркнула, но отошла в сторону.
Ложкина вывалилась из вагона прямиком на немного удивлённого Шувалова, который уже сцеловывал слезинки на щеках Тани и уговаривал её проявить выдержку.
– Я должна была сказать сейчас, – всхлипывая, пролепетала Ложкина, – я люблю тебя фрайхер фон Шувалов, люблю.
– Ты моя хорошая, – Лёня просиял, и Татьяна подумала, что никогда ещё не видела такого Шувалова, сейчас в нём отчётливо был виден восторженный мальчик-подросток, каким иногда бывал Яков. – Я тоже люблю тебя, люблю-люблю-люблю, а теперь – в вагон, – он подтолкнул Ложкину в вагон, подождал, когда автоматические двери закроются, и поезд плавно тронется, увозя Таню.
Город встретил Ложкину, конечно же, мелким дождём и серым небом, которые сменялись периодами невыносимой жары, невыносимой по Питерским меркам.
Первые дни Татьяна чувствовала себя потерянной, даже несчастной, но, после выхода на работу, всё встало на свои места. И она бы решила, что всё ей приснилось, если бы не шикарный загар, покрывающий её тело, и ежедневные звонки и переписка с Лёней.
До Нового года он приезжал четыре раза, один раз буквально на пять часов, которые они провели в постели. Лёня, в первый приезд, мужественно ел пельмени из магазина и жареную колбасу, но утром Татьяна проснулась от запаха еды. Настоящей.
Лёня, ведущий непринуждённую беседу с Алькой, а та была рада поддакивать и согласно вилять хвостом за маленькие кусочки со стола, стоял у плиты и готовил.
– Я там купил кое-что, не возражаешь?
Ложкина посмотрела на стол и подумала, что она, естественно, не возражает… но что это?
– Смотри, это оливковое масло рафинированное – для жарки, это – нерафинированное – для салата, их два вида взял, на вкус выберешь, рисовое масло, виноградное, рапсовое… Заправка и соус Гримелли, – и Лёня продолжал перечислять малозначащие для неё названия, а Ложкина даже попыталась запомнить то, что говорил Лёня, но тщетно.
– Лёнь, я ведь всем этим, – она обвела рукой кухонный стол, – не буду пользоваться.
– Я буду, – улыбнулся, – буду приезжать и кормить тебя здоровой пищей, приготовленной по здоровым рецептам, к тому же каждый продукт имеет свой особенный вкус, и всё это, – он обвёл рукой, – помогает раскрыть именно этот вкус.
– Ну, если ты для себя, – она сонно улыбнулась и села за стол, перебирая руками баночки со специями и фрукты с экзотическими овощами. Она бы даже разозлилась на Шувалова, назвала его напыщенным фон Хером или поругалась с ним, но ночь была настолько сладкой, томной, даже волшебной, что у Татьяны не было желания ёрничать – мужчина, которого она любила всем сердцем, считает необходимым атрибутом все эти «прибамбасы» – значит, пусть они будут… Пусть приезжает и готовит на её кухне, используя только натуральные ингредиенты, только проверенных производителей, пусть считает, что между рисовым маслом и виноградным есть разница – пока он целует её так, что у Ложкиной на доли секунды случается асистолия…
– К тому же, я надеюсь, что когда у нас будут дети… – вдруг услышала Шувалова, и в удивлении уставилась на него.
Дети? Они ведь говорили о масле? О соусах… о мангустине, кажется… дети?
– Какие дети, Шувалов? – нахмурилась Ложкина, – у тебя ещё есть дети?
– У меня один ребёнок, Тань, и ты его знаешь – Яков, я про наших будущих детей.
– Каких это детей?
– Которые у нас будут.
– Ну, не знааааааю, – растерянно пролепетала Татьяна.
– Тань, когда люди собираются вступить в законный брак, а мы ведь это и собираемся сделать, правильно?
– Правильно, – согласилась, не без труда, Ложкина.
– Они, как правило, планируют детей.
– То есть, ты планируешь детей?
– А ты нет? У тебя проблемы? – Шувалов озадаченно посмотрел на Татьяну. – Я просто хочу, чтобы ты знала, что если с этим могут возникнуть проблемы, я готов рассмотреть любые варианты.
– Нет у меня проблем, – перебила Татьяна, – вообще-то, я не знаю, – она моргнула, – я никогда не беременела, но я всегда очень тщательно предохранялась, очень. К тому же, обязательно посещаю врача, ты же знаешь…
– Отлично, значит, ты не попадаешь в те пять процентов, которые беременеют вопреки всему.
– Но я как-то не планировала детей. Вообще. Я и замуж-то, как-то… Ты пойми правильно, я люблю тебя, сильно люблю, может, я даже жить без тебя не могу, я скучаю по тебе каждый день, иногда плачу, сильно, потом перед собой стыдно. И поминутно проверяю телефон, вдруг ты прислал сообщение, а я не услышала. Надо мной уже смеются… мне даже завядшие цветы, которые ты дарил, выкинуть – кажется кощунством! Ты представляешь, я те розы, что ты прислал первый раз, засушила. За-су-ши-ла ро-зы! Ещё я всерьёз планирую стащить одну из твоих футболок или рубашек, я веду себя, как влюблённая малолетка, но замуж… дети… мы не торопимся?
– Абсолютно точно не торопимся, просто ты боишься. Ты боишься кому-то поверить, боишься доверить свою жизнь другому человеку, ты панически боишься боли, и ты уверена, именно уверена, что я, да любой другой на моём месте, причинит тебе эту боль. Мне кажется, все боятся.
– И ты?
– Да, конечно. Я никого не пускал так глубоко в свою жизнь и в своё сердце, как тебя. И я обещаю тебе, что никогда умышленно не причиню тебе боли, а если сделаю это не по злому умыслу, случайно – буду заглаживать свою вину, пока у тебя болеть не перестанет.
– Тоже обещаю, – прошептала Ложкина.
Лёня сделал шаг к плите, кухня в квартирке была маленькая, и вернулся к Тане, чтобы поцеловать. И целовать долго и мягко. Потом аккуратно приподнять и посадить на стол, встать между разведённых ног, которыми Татьяна обхватила бёдра Лёни, и ласкать – так же долго, неспешно вкушая медленное пробуждение желания в женщине, поддерживать его и не давать разгореться сильнее, наслаждаясь немного ленивым томлением. Ночь была безумной, страстной, сродни ураганному ветру, сейчас хотелось плавности и даже лености, неторопливости движений и желаний.
И, как итог – яркий, продолжительный, головокружительный оргазм, и бормотание Татьяны куда-то в шею Лёни.
– Я согласна на детей… – довольный вздох.
– Тебе понравился процесс? – тихо смеясь.
– И это тоже, – Ложкина просияла и чмокнула Шувалова. – Иди, готовь, а я пока приберусь.
На Новый Год Ложкина засобиралась к Лёне, сказать, что она скучала – ничего не сказать.
В этот раз она пристроила Альку родителям, которые уже имели возможность познакомиться с Лёней. Они и раньше его знали, видели пару раз, как коллегу по работе дочери, сейчас, в новом качестве, он, конечно же, произвёл наилучшие впечатление.
Отца Татьяны – врача, специализирующегося на восстановлении пациентов после инсульта, – своим профессиональным ростом и темой кандидатской, над которой трудился Шувалов. Маму – обаял улыбкой и своим отношение к Танечке. Он не просто любил, он откровенно обожал Татьяну и не давал себе труда скрывать это. Его руки всё время легко прикасались к ней, глаза следили за передвижением, губы целовали при первой же возможности.
Ложкина села на поезд и уже через несколько часов была в Москве. После зимнего Питера – со слякотью и дождём, – было приятно окунуться в мягкую зиму. Лёня, не заезжая домой, повёз Таню в дом отдыха, сказав, что той это просто необходимо. И даже вознамерился в первую очередь дать выспаться своей девушке, только вот девушка не очень послушала фон Хер Шувалова и, толкнув его в сторону огромной кровати, убедилась в том, что в здании отличная звукопроницаемость – через пару минут после окончания, какой-то мужик за стенкой крикнул: «Браво» и даже хлопнул пару раз в ладоши со словами «бурные овации». Ложкина поискала в себе стыд и, не найдя, уснула, обнимая двумя руками Шувалова, пригрозив, что если он встанет, она «не знает, что с ним сделает».
Лёня долго смотрел в экран ноутбука, Татьяна решила, что он над чем-то работает, и не давала знать, что уже проснулась и хочет есть.
– Чёрт, – Ложкина, аж подпрыгнула от неожиданности. Шувалов никогда не употреблял крепкие слова, она даже не помнила слово «блин» из его уст, а тут целый «чёрт».
– Лёнечка, – она подбежала к мужчине, – что случилось? У тебя что-то болит? Где? – она взяла руку и стала считать пульс, потом заглянула в глаза, покрутила голову, пока Лёня молча улыбался и следил взглядом за действиями Тани. – Что, Лёня?
– Мне нравится, как ты беспокоишься обо мне, Танюша, – он притянул к себе взлохмаченную голову женщины. – Я люблю тебя.
– И я тебя люблю, но ты меня пугаешь.
– Посмотри сюда, я наложил наши графики, до отпуска у нас получится встретиться не больше пяти раз, Тань, – он вздохнул. – Мне не хватает тебя, пять раз – это очень мало… выходи за меня, переезжай ко мне.
– Я же сказала, что не буду жить в Москве!
– Да какая же ты упрямая, Ложкина, какую откровенную глупость ты говоришь…
– Это не глупость, – упорно покачала головой Ложкина.
– Глупость! Я не хочу говорить тебе банальных вещей, но, видимо, придётся. Бывает любовь на расстоянии, люди годами живут вдали друг от друга, но никто по доброй воле не ставит себя в подобное положение. И я не могу понять твою неприязнь к Москве… – Ложкина напряглась, ей показалось, что сейчас Шувалов скажет «всё кончено», и что ей тогда делать? Как примириться с этим? Или не мириться, а соглашаться на всё, даже на переезд в Москву… да, соглашаться – пришла к экстренному выводу Татьяна. В Москву, в тундру… куда угодно.
– Не могу понять, но принимаю, – Лёня взял паузу, и Татьяна вжала плечи, сейчас ей придётся согласиться… вот сейчас, ещё минуточку подождёт… и…
– Лёня, я согласна, – она всхлипнула, а потом горько заплакала. – Я согласна, только не бросай меня, пожалуйста, я перееду к тебе, хоть завтра, даже сегодня, хочешь? Я даже домохозяйкой стану, во всех этих маслах разберусь и соусах, и даже стану говорить «дожжжжиии», – тут Ложкина уже ревела, хотя и понимала, насколько глупо и жалко она смотрится.
Сидя на краю кровати, в короткой футболке и кружевных трусиках, с взлохмаченной головой и, наверняка, с размазанным макияжем – уснув сразу после умопомрачительного секса, Татьяна не озаботилась тем, чтобы смыть его.
– Не собираюсь я тебя бросать, глупая, – Лёня обнял Татьяну, – как же я тебя брошу, если люблю тебя, это ещё более глупо, чем твой отказ переезжать в Москву… я другое хотел предложить. Переезд.
– Куда? – Таня внимательно посмотрела на Шувалова, смотрящего, на удивление, без своего коронного царского величия и снисходительности, а изучающее, следя за реакцией Татьяны.
– Есть два варианта, обещать тебе конкретно один – я не могу, потому что ещё нет никакой определённости, плюс – я хочу всё же защитить кандидатскую… Варианты такие, работа в Сингапуре и работа в Осло. И там, и там – неплохие условия, скажу сразу, с Сингапуром всё сложнее и дольше, но этот вариант предпочтительней. Осло же ближе к дому… в любом случае – переезд не в Москву. И сначала – официальный брак.
– Я согласна, – быстро сказала Ложкина, – На Сингапур, Осло и тундру, на всякий случай.
– Значит, начинаем планировать свадьбу?
– Значит, начинаем.
Возможно, Ложкина была практична и даже цинична, но свадьбу она хотела. Красивую, стильную, фотосессию и всё, что полагается в таком случае – платье, костюм, бутоньерка в цвет букета невесты.
И, конечно, она всё это получила. Свадебную церемонию в Питере, конечно, во дворце на Английской набережной. Платье дымчатого цвета, который фон Хер Шувалов назвал «Гейнсборо», и Ложкина согласилась с этим названием. Лимузин, который провёз молодых почти по всем «свадебным местам», где Татьяна старательно тёрла носы и крылья, разбивала фужеры и вообще наслаждалась этим днём и получала от него столько удовольствия, сколько могла.
Помимо родителей, немногочисленных родственников, друзей и коллег с двух сторон, на праздник вдруг заявился Илья, и Ложкина решила, что необходимо праздник сделать полным и, улучив момент, ударила прямиком в солнечное сплетение. За всё.
Это было глупо. И приятно. И особенно приятным было то, что подошедший Шувалов предложил подержать ошалевшего Илью и врезать ещё разочек, но Ложкина милостиво отказалась.
Она была счастлива и была намерена оставаться таковой всю свою оставшуюся жизнь, а глядя в глаза фрайхера фон Шувалова – нисколько не сомневалась в этом.
В том, что их Летняя история будет длиться всю жизнь, несмотря на то, что ближайшие пять лет они проведут в столице самой северной европейской страны. Городе Осло.
Конец.
