Текст книги "Летняя история (СИ)"

Автор книги: Наталия Романова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 5 страниц)

Как-то, сам собой, разговор перешёл на работу, да и не мог не перейти.

– Объясни мне, Ложкина, почему ты до сих пор там работаешь? Ты теряешь время, ты уже его потеряла. Но ты же там гробишь здоровье, а что в ответ? Ни личной жизни, ни денег.

– Куда идти, Лёнь? Где лучше-то? В стационаре, что ли? Не смеши.

– Я давал тебе телефончик, почему не пошла? Тебя бы взяли без разговоров.

– Я врач, Лёнечка.

– Да вроде не уборщицей приглашали.

– Слушай, я не хочу быть обслуживающим персоналом, понятно?

– Ерунду говоришь, Ложкина.

– Ага… да ты посмотри на себя, кем ты стал?

– Кем я стал? Переучился, не один год жизни потратил, теперь живу и радуюсь.

– И чем же таким занимаешься, что радуешься? – ехидно.

– Пластическая хирургия. Лабиопластика.

– И кому она нужна? Зачем? Что это за глупости, вообще?

– Ты меня удивляешь. Что значит, «кому нужна»? Есть женщины, которые нуждаются в подобном вмешательстве, и я им помогаю, улучшаю их качество жизни.

– Да, блин, с жиру бесятся твои клиентки, – на «клиентки» ударение, – качество жизни, говоришь? Мы в крайнюю смену выезжали дважды на боли, женщина, тридцать лет, онкология, её качество жизни кто улучшит?!

– И что, по твоему, все, кому повезло настолько, что у них нет онкологии, не могут хотеть как-то помочь себе?!

– Ты такой… такой… ты был лучшим! Почти богом! Как ты мог уйти? И куда?!

– Я считаю, что я на своём месте, и помогаю женщинам по мере их надобности.

– По мере надобности твоего кошелька.

– И это тоже.

– И вообще, что это за глупости?..Лабиопластика, кто вообще придумал, что это нужно…

– Не глупости, тебе прекрасно известно о возрастных изменениях, об индивидуальных особенностях, проблемах, которые теперь довольно быстро и практически безболезненно решаются.

– Вот именно, индивидуальных! Ты лишаешь женщин индивидуальности!

– Ложкина, ты споришь, чтобы спорить.

– Нет, я хочу узнать твою позицию, как ты считаешь, неужели такие операции нужны?

– Мою? Да, нужны.

– Почему «да»?

– А почему «нет»? И давай, ты не станешь рассуждать о том, с чем не знакома, у тебя же нет таких проблем, о чём мы вообще разговариваем?

– Нуууууууу, конечно, у меня нет таких проблем!

– Нет!

– Стоп! – взвизгнула. – Откуда ты знаешь, что у меня нет таких проблем?

– Я не знаю, я предполагаю, иначе ты бы не верещала и не доказывала…

– Ты сказал «нет», и сказал уверенно.

– Ложкина, тебе показалось.

– Шувалов, мне не показалось.

– Показалось.

– Говори сейчас же…

– Нет, нет, давай о чём-нибудь другом… это просто спор, слово за слово…

– Хреном по столу! Говори… – лицо Ложкиной не выражало ничего хорошего.

Шувалов покосился, вздохнул.

– Ты меня убьёшь…

– Уже не сомневаюсь в этом.

– Имей ввиду, Ложкина, мы на оживлённой трассе, наша скорость сто сорок километров в час…

– Ну?

– Я видел.

– Лёнь, – Ложкина широко улыбнулась, – я столько не пью, если бы я с тобой переспала, я бы запомнила.

– На фотографиях видел…

– Каких это фотографиях?

– Кхм… ты там с Ильёй…..

– Что? – она побледнела, потом ещё сильней побледнела. – Он показал? Тебе?

– Он выложил в сеть… на сайт ****.ru, и да, показал мне, вроде похвастался, – Лёня покосился на Ложкину и продолжил, – в общем, я попросил его удалить их.

– Да что ты… а тебе не кажется, что это не твоё дело было?

– Не моё, ты права. Что двое делают – это только их касается, но ты не знала о подобной слабости Ильи, а так не делается, Тань. О таких вещах партнёра предупреждают заранее и договариваются тоже – заранее. О таких вещах вообще не треплются, фотографии своих невест под нос коллегам не… так не поступают… В общем, мы поговорили, по-мужски, и он фотографии удалил. Не знаю, сколько их разошлось, главное, что удалил. Потому что так – не поступают. Только вот… удалил он их вместе с тобой из своей жизни.

– Да кто бы говорил, – вскипела Татьяна, – не поступают? Тоже мне, Мистер-каждый-год-новая-Алёна.

– И много ты знаешь про моих Алён? Зато про тебя узнала бы половина дрочащих малолеток.

– Ты! – Она вскрикнула, всхлипнула и вдруг заплакала, резко и неожиданно даже для себя самой.

Лёня не без труда перестроился в правый ряд, потом на обочину, а потом и остановился.

– Тань, не надо.

– Пошёл ты.

– Перестань.

– Нет. Почему ты раньше не сказал?!

– Вот, сказал, посмотри, сколько лет прошло, а ты сидишь и ревёшь, а из-за чего? Из-за дурацких фотографий, которым минуло сто лет в обед? Или из-за этого горе-порно-режиссёра? Ну-ка, глянь на меня, Ложкина, и скажи, что тебе стыдно. Скажи, скажи…

Он немного помолчал, и Ложкина молчала.

– Потому что тебе нечего стыдиться. Ты была молодая, влюблённая, открытая экспериментам, мы все чудим по молодости – это часть жизни, тебе не может быть стыдно за собственный опыт, это твой опыт, и он важен для тебя. К тому же ты такая красоточка на тех фото, – он повёл бровями, – это я тебе, как узкий специалист говорю, – заставляя улыбнуться, – так что давай-ка, забудем об этом инциденте, благо прошло уже порядком времени.

К ночи они всё-таки остановились в придорожном мотеле, потому что у Татьяны затекли все возможные конечности, спина и даже кончик носа – так ей казалось, и, переночевав, после обеда, преодолев приличную пробку, были на побережье.

Ложкина выглядывала из окна и предвкушала прекрасный отдых, она уже забыла вчерашний инцидент и даже радовалась, что теперь-то она знает причину, по которой тогда её бросил «жених» – она перестала быть удобным объектом для его извращённых фантазий и затей. Стыдно ей не было ни секунды, скорей сыграл роль эффект внезапности подобного откровения. Но в целом – что, собственно, нового мог увидеть хирург по лабиоплатике на тех фотографиях?

Так что, почёсывая Альку за ухом, Татьяна, довольная, рассматривала дома на узкой улочке, которая заканчивалась тропинкой куда-то вниз и видом на бирюзовое море. Наконец-то! И если для того, чтобы насладиться этой роскошью, ей нужно будет притвориться девушкой Шувалова – это небольшая плата.

Ворота автоматически открылись, Ауди въехала во двор и остановилась.

Татьяна вышла и с интересом огляделась вокруг. Трёхэтажный дом, розового цвета, с литыми чугунными балконами, был похож на домик для мультипликационной принцессы, плющ с одной стороны дома и виноградник, чьи ветви цеплялись за навес и свисали зелёными незрелыми гроздями с другой, дополняли этот эффект.

Рядом, за резной оградой, такого же литья, как и балконы и ворота, стоял ещё один дом в таком же стиле, с большим бассейном посредине двора, лежаками, шезлонгами, большими зонтами для тени и столами.

– Это и есть гостевой дом? – поинтересовалась Татьяна, присматриваясь к своему будущему жилью на целый месяц.

– Да, – Лёня обнял девушку, – а это дом, где я вырос, ну… тогда он ещё не был розового цвета, конечно, и этих изысков в стиле барокко не было.

– Понятно, – она почувствовала, как кто-то или что-то ударяет её в ноги, и повисла на Лёне, цепляясь за его рубашку, смотря краем глаза на огромного чёрного пса неизвестной породы.

– Барон! – послышалось женское. – Барон, на место! – женщина в светлом платье, шляпе и широких очках подозвала собаку. – Прошу прощения, Барон на самом деле безобидный, он хотел поприветствовать гостей.

– О, – поспешила успокоить Ложкина женщину, – я абсолютно не испугалась, от меня пахнет течной сукой, так что кобель никогда не причинит мне зла.

– Судя по тому, какие у вас познания о кобелях, вы Татьяна, девушка моего сына Леопольда, не так ли? – вернула улыбкуженщина, пока Ложкина рассчитывала траекторию своего падения под землю.

– Паааап, – раздалось откуда-то слева, и Ложкина стала медленно наблюдать, как высокий подросток, до странного похожий на Шувалова, проходил в калитку между дворами и двигался прямиком на них.

– Мам, это Таня, моя девушка, в машине её собака, от которой и пахнет тем самым. Татьяна – это моя мама Анна-Эльза, а это мой сын – Яков, но все зовут его Ян.

– Сын???

Глава 3

Татьяна упиралась, как она полагала, совсем незаметно, пока не получила ощутимый толчок в спину, и Шувалов не зашептал

– Танечка, не стесняйся, проходи, – ещё один толчок в спину, и перед глазами Ложкиной предстала комната.

Двойные белые двери распахнулись, и Ложкина увидела огромное, залитое светом помещение, в центре которого, как монумент, стояла не менее огромная кровать с белоснежным покрывалом, которое стекало лёгкой вуалью на светлый пол.

Ложкина испытала желание вцепиться руками в дверной косяк – на кровати, лепестками алых роз, были выложены сердечки, и завершали этот разгул романтичности два лебедя из махровых полотенец, Татьяна видела такие в Египте, ими украшали номер в надежде на чаевые.

Два лебедя, склонив друг к другу головы, плыли по сердцам из лепестков роз. Ложкина испытала желание продемонстрировать всё, что она ела до этого.

– Это Лилечка, подружка Яна, сделала, правда, это чудесно? – раздался сзади голос Анны-Эльзы, и пока Ложкина ловила ртом воздух, чтобы как можно правдоподобней выразить свой восторг, услышала Шувалова.

– Мило, спасибо парень, я тронут, – он приобнял Якова и дружески похлопал его по плечу.

– Да, это Лилька всё, – отмахнулся парень, – мне не жалко, пусть.

– Спасибо и ей. Лилия, значит?

– Угу, – Ян насупился и отошёл в сторону, – там, в холодильнике, шампанское и вишня… Лилька сказала, что нужно клубнику, но сезон прошёл, а ба говорит, что испанская нашпигована пестицидами… – парень отходил в сторону и понемногу заливался краской.

– Бабушка правильно сказала, а вишня даже лучше, правда, Таня?

– Да, – подтвердила Ложкина. Это было едва ли не первое членораздельное предложение Татьяны после представления и вида на лебедей и лепестки роз…

– Мы оставим вас, располагайтесь, ужин в шесть, Леопольд, я надеюсь, ты помнишь, – Анна-Эльза подозвала внука, и они покинули комнату, оставив Татьяну наедине с Лёней и романтичной вакханалией.

– Какого хрена? – зашипела Ложкина.

– Что случилось, Татьяна? – он выглядел, как сама невинность.

– Что случилось? – взвилась Татьяна. – Что случилось? У тебя такое дерьмовое чувство юмора, да? Что это за нахрен? – она махнула рукой в сторону кровати. – Лепестки роз? Меня сейчас вырвет!

– Да ладно тебе, ребята старались…

– И, кстати, когда ты собирался сообщить мне о небольшом, но существенном факте – наличие у тебя сына, а? Я на роль мамочки не подписывалась!

– Ну… вот, говорю: Татьяна у меня есть сын Яков, ему шестнадцать лет и, кстати, он не нуждается в памперсах и пустышке, так что тебе совсем не обязательно изображать из себя его мать, тем более, она у него есть.

– У него ещё и мать есть?!

– Ложкина, естественно, у него есть мать, ты прогуляла лекцию по оплодотворению? В ампулярной части фаллопиевой трубы…

– Я знаю, откуда берутся дети, – зашипела, – я спрашиваю, откуда у тебя мог взяться ребёнок?!

– Я не счастливое исключение, моя половая система не отличается от любой другой мужской, – он широко и нагло улыбнулся.

– Шувалов, – она выглядела угрожающе, через несколько секунд оправдала свой вид, схватив за шею одного из лебедей и кинув в самодовольное лицо Шувалова.

– Всё, Тань, всё, без ёрничания. Нам было по семнадцать…ну, мне не было семнадцати, первая любовь и всё такое, первый поцелуй… в общем, итог ты видела.

– И где же мать этого итога?

– В Италии его мать.

– То есть ты в Москве, мама в Италии, а ваш сын у бабушки?

– Да, так и есть… ну, а что ты хочешь, сколько лет-то нам было… Какой ребёнок? У одного учёба, у другого, личная жизнь. Родители забрали себе Якова, за что я благодарен. Он всем доволен, ездит к матери, ко мне, живёт у моря… Никакой трагедии. Все счастливы. Тем более – сейчас, смотри, какой парень вырос. Заботливый, – он показал рукой в сторону кровати и повёл бровями.

– Ах, да! – Ложкина подбоченилась. – Ты не скажешь мне, почему нас поселили в одну комнату, да ещё с одной кроватью? Ты говорил: «Гостевой дом», и где?

– Тебе не нравится комната? – Лёня демонстративно надул нижнюю губу, – Смотри, какой вид, – он подвёл Татьяну к окну и открыл жалюзи, в комнате стало ещё светлей, даже ярче, жар из окна полился прямо на Ложкину, которая заворожённо смотрела на лазурную гладь моря, скалы и сосны на них.

– Красиво… но на скорость не влияет. Я не собираюсь жить с тобой в одной комнате, Шувалов.

– И как ты себе это представляешь?

– Ты будешь жить здесь, я где-нибудь в другом месте…

– Ага, а вечером мы будем встречаться, и я тебя буду провожать до дверей номера?

– Сама дойду.

– Ложкина, ты – моя девушка, я просто напоминаю тебе эту деталь, а значит, жить ты должна сооо мноооой.

– Мы ведь не женаты, – ухватилась за последнюю ниточку Ложкина, – поэтому ещё не…

– Тань, – Леопольд одарил Татьяну фирменным взглядом, в котором высокомерие сочеталось со снисходительностью, – в это даже моя мамочка не поверит.

– Не… ну…

– Что за паника, Ложкина? Здесь достаточно места, чтобы ужиться.

– Здесь кровать одна!

– Так, сразу предупреждаю, я с кровати сваливать не собираюсь и тебе не дам, она широкая – поместимся. А теперь, давай разбирать вещи и, как джентльмен, я пропускаю тебя в ванную.

– Щедрость твой души, поражает, Шувалов.

Через пару часов Татьяна выходила из комнаты под руку с Шуваловым. Они, хоть и формально, но поделили территорию, распаковали вещи, приняли душ, по очереди, и сейчас шли на «праздничный ужин» в честь приезда Леопольда со своей девушкой.

На первом этаже была кухня, которая соединялась со столовой, в центре которой стоял большой овальный стол, стулья с резными ножками, как у стола, на стенах были обои в выдержанных тонах, красовалось холодное оружие и семейные портреты в золочёных рамках. Ложкину пробрал озноб, но она вскинула подбородок и присела на краешек стула.

– Танечка, располагайся, – Анна-Эльза,

– Вам помочь?

– Нет, нет, спасибо, мы с Лилечкой прекрасно справляемся, правда, детка?

Появившаяся детка вызвала невольную улыбку, как у Татьяны, так и у Лёни. Смущающаяся девушка, от силы лет шестнадцати, а то и меньше, была невысокого роста, ещё по детски худенькой, русые волосы были убраны во французскую косу, а платье простого кроя, до середины бедра, подчёркивало юность его обладательницы.

Лиля была загорелой, как и любой житель побережья, и загар очень шёл девушке, как и румянец от смущения.

– Леопольд, отец Якова, – представился Лёня, – это моя девушка Татьяна, – он показал рукой на Таню и вопросительно посмотрел на Лилю, давая ей время собраться силами.

– Лиля, – всё, что услышали окружающие.

Зашедший Ян отвлёк от знакомства, и Татьяна посчитала, что оно уже состоялось. Вскоре все, включая отца Лёни, сидели за столом и неспешно беседовали. Вернее, беседовали все, кроме Тани, которая посчитала за лучшее молчать в этой щекотливой для себя ситуации.

Во главе стола, как и полагалось главе семейства, восседал, а не сидел или примостился, отец Леопольда Шувалова – Аксольд Шувалов. Именно так, подумала, Татьяна, и будет выглядеть Лёня по истечению двадцати лет. Аксольд был статен, по молодецки подтянут, в белоснежной и, Ложкина могла поклясться, накрахмаленной сорочке, с запонками. Он смотрелся великим князем, как минимум.

Анна-Эльза, в нарочито простом платье, ничем не уступала своему мужу, улыбаясь, она довольно поглядывала на Татьяну и Леопольда, произнося поминутно:

– Как же мы рады вашему приезду, дети.

Аксольд обратил внимание на себя ударом ножа по хрусталю и поднялся, чтобы произнести очередной тост, в котором он «выражал признательность», а также «надежду на будущее» и, конечно, «уверенность», ещё «искренние пожелания», «прожить душа в душу, как они с драгоценной Анной-Эльзой».

– А как вы познакомились? – спросила Татьяна, она уже немного выпила, и алкоголь отлепил её язык от нёба.

– Мой отец, – и Аксольд показал на одну из золочёных рам, где был изображён мужчина лет пятидесяти, с таким же «княжеским» взглядом, как и у двух его потомков, Яков ещё не обзавёлся снисходительностью и высокомерием… хотя, Татьяна ведь не Лиля, которая поглядывает на своего мальчика, едва ли не забывая, как дышать. – Всеволод Шувалов был крайне увлечён древнегерманской и кельтской мифологией и культурой, поэтому меня зовут Аксольд, что означает «владеющий мечом», – он ещё раз показал на стену, где красовались разные виды мечей и какие-то сабли, Татьяна не разбиралась в этом. – И когда меня, блестящего, – «кто бы сомневался» – ухмыльнулась Ложкина, – выпускника Военно-Медицинской Академии распределили в Германию, тогда ещё ГДР, я с честью выполнял свой долг на территории Германской Демократической Республики, и там же познакомился со своей ненаглядной Анной-Эльзой. Язык я знал в совершенстве, так что это не стало преградой, были другие трудности, бюрократического характера, но мы с честью справились с ними, и уже более сорока лет вместе.

– Да, дорогие мои, чего и вам желаем, – закончила Анна-Эльза.

– Отец Анны-Эльзы, фрайхер фон Остхофф, но тогда это, конечно же, не афишировалось, был категорически против брака фройляйн с советским офицером, но мне удалось завоевать не только сердце милой Анны, но расположение её отца, – и он показал на другую золочёную раму с изображением мужчины, уже без фирменного семейного взгляда Шуваловых, но зато с тонкими губами и прищуром, от которого мурашки разбредаются по телу в хаотичном порядке.

– Ну, после того, как мы славно разобрались с моим, практически царским, происхождением, – сказал Лёня, – можем ли мы с Татьяной ненадолго отлучиться? Обещаю, завтра, половину дня, мы полностью в вашем распоряжении, а сейчас очень хочется прогуляться, правда, Танюша? – Танюша поняла, что единственное, чего ей хочется, это убежать из этой обители князей и прочих фрайхеров.

– Охренеть, это же охренеть какой-то, Шувалов, – не смогла смолчать Ложкина, когда они шли по узкой гравийной улочке по направлению к морю, – ты куда меня привёз? Да любая из твоих Алён подошла бы на роль твоей девушки лучше меня! ФрайХер фон Шувалов!

– Танюша, всё не так страшно, главное, что ты понравилась маме.

– Она мечтает разбавить вашу голубую кровь, да? – Ложкина засмеялась.

– Она мечтает о милой, доброй и порядочной девушке для своего непутёвого сына. Ты – милая, добрая и порядочная.

– Ага, а ещё я на досуге Майя Плисецкая и Монсеррат Кабалье. Знаешь, эта идея была идиотской с самого начала, но сейчас – это становится похоже на бред!

– Тань, ты же уже здесь, всё прошло гладко, никто ничего не заподозрил, и держалась ты молодцом, я даже сам себе позавидовал, какая у меня прекрасная девушка. Давай не будем паниковать, а просто получим удовольствия от отдыха и моря, кстати, вот и оно.

Ложкина замерла, пляж освещали два тусклых фонаря, играла музыка, а впереди шелестело, шумело, набегало и отбегало от берега – море.

– Тёплое! – крикнула Татьяна, зайдя в него по колено, пробегаясь по ласкающей пене волны рукой. Она готова была закричать на всё побережье и даже на весь мир, что она в отпуске! На море! И плевать, что с фрайХером фон Шуваловым.

Недолго думая, она упала в море прямо в платье и проплыла два метра, больше у неё не получилось.

– Эй, иди сюда, – стоя по грудь в воде, крикнула Татьяна Лёне и смотрела, как он раздевается.

– Спасибо, что оставил бельишко.

– Татьяна, твой интерес к моему бельишку мне льстит, обещаю, при первом твоём желании, я сниму его для тебя, – и повёл бровями, игриво, при этом, широко улыбаясь.

– Не дождёшься, Фон Хер Шувалов.

– Очень жаль, – в этот момент он толкнул Татьяну, чтобы тут же поймать и утащить с собой под воду, но до того момента, как Ложкина успеет испугаться или возмутиться, поставить на ноги и протереть воду с её лица.

– У меня тушь размазалась!

– Совсем немного, – он аккуратно провёл по нижнему веку, потом по верхнему, – вот, так лучше… – потом провёл пальцем по губам, Ложкина вздрогнула, может, от движения, но скорее от взгляда Шувалова…

– Там тоже тушь? – ехидно улыбнулась.

– Да, немного, пошли домой?

– Пошли, – она двинулась к берегу и попыталась отжать платье, почувствовав прохладу от бриза.

– Снимай, – услышала за спиной, – снимай, снимай, – Шувалов взмахнул своей рубашкой, – пойдёшь в этом, успеешь ещё и простыть, и обгореть, и напиться в хлам, ты на море, Ложкина, не обязательно начинать выполнять всю программу в первый день.

Они дошли довольно быстро, Ложкиной всегда нравилось общаться с Шуваловым, он был интересным собеседником, и если бы не вёл себя, как павлин, почти наверняка был бы приятным человеком. Но даже с такой версией Шувалова было о чём поговорить и, главное, поспорить. Он иногда морщился на крепкое словцо Ложкиной, иногда грозил вымыть ей рот с мылом, но чаще с энтузиазмом поддерживал беседу.

– Интересно, как там Алька? – выразила беспокойство Татьяна, они оставили собачку на попечении Анны-Эльзы, отправив недовольного Барона на задний, «технический», как уточнил, Аксольд, двор.

– Да вон она, – Татьяна увидела, как Алька крутится под ногами Якова и Лили, которые сидели на качелях и о чём-то тихо разговаривали. Уличные фонарики, которые стояли по периметру двора, были выключены, и только жёлтый свет светильника на крыльце падал косыми лучами на парочку. Лёня придержал Татьяну.

– Тшшшш…

– Что? – она почему-то зашептала.

– Давай не будем мешать.

Ложкина ещё раз посмотрела на ребят. Лиля распустила волосы, они стекали волнистым каскадом по плечам и спине, которую с особой бережностью обнимал Яков. Он поправил ей невидимую прядь волос у лица, тогда как пальцы руки пробежались по шее и остановились, а сам юноша нагнулся, словно собирался поцеловать девушку, но остановил себя и провёл губами по щеке и что-то прошептал на ухо.

– Так и будешь стоять и смотреть? – шептала Ложкина.

– Нет, мы обойдём с другой стороны, не будем им мешать. Не хочу смущать парня, а тем более – его девочку.

– Не похоже, чтобы он смущался.

– Он смущается, поверь мне, и девочка его тоже, ты уже забыла, да? Или никогда не была влюблена впервые?

– Не помню.

– А я помню…

– Ну да, и теперь итог этой любви сидит на качелях, и очень похоже, что в скором времени ты станешь дедушкой!

– Не говори ерунду, Ложкина.

– Почему это ерунду, подростковый секс – это реальность.

– Я знаю своего сына, Таня, и… послушай: «Трепет первых прикосновений – рука, талия, глаза, волосы – прикосновений незапятнанных, как притча, обещающих, как занавес». Неужели ты не помнишь этого?

– О, боже, я сейчас расплачусь, – она покорно вложила свою руку в руку Шувалова, пока он обходил дом и заводил её на третий этаж.

– Давно ты стал таким романтиком, Шувалов? – ввернула Ложкина, – Трепет первых прикосновений… Ку-ку, Лёоооня, каких прикосновений, лучше поговори с сыном на предмет контрацепции. И уголовного кодекса, кстати, тоже, что там говорится на предмет согласия?

– Умеешь ты всё опошлить, Ложкина. У них первая любооооовь, это важный эмоциональный опыт, его обязательно нужно пройти, и парень, и уж тем более девочка, ощущают этот самый трепет прикосновений незапятнанных.

– Угу, но о тычинках поговори, чтобы поменьше обещали, а то будет вам тут всем занавес.

– Клянусь гипоталамусом – поговорю!

– О, это страшная клятва. Верю.

– Вот и отлично, а теперь, давай-ка выпьем шаманского…

– Приставать будешь? – сощурила глаза и посмотрела подозрительно. – Я громко кричу.

– Всё-то ты обещаешь, Ложкина, – засмеялся и достал бутылку, фужеры и вишню.