Текст книги "Ворон и радуга. Книга 1 (СИ)"
Автор книги: Надежда Черпинская
сообщить о нарушении
Текущая страница: 6 (всего у книги 12 страниц) [доступный отрывок для чтения: 6 страниц]
В лесу
Полсердца нету –
Но глянь-ка, дышит,
Удивится она.
Олег Медведев
Золотое сияние. Силуэт, облитый солнечным светом. Снежно-белое неземное видение. И льющийся по плечам водопад волос цвета спелой пшеницы.
В глазах всё плыло. И очертания «золотой» красавицы то проступали явственно, то вновь превращались в пятно света.
– Ты… мне снишься? – с трудом выдавил Эливерт, совершенно запутавшись в бесконечной череде странных видений.
Незнакомка с улыбкой покачала головой.
– С возвращением в мир! – тихо сказала она.
И Ворон сразу узнал этот голос. Голос, пробивавшийся в его сны, требовавший быть сильным и терпеть. Голос, который он поначалу путал с зовом своей таинственной ночной гостьи.
Лучистые глаза цвета первой зелени. Изумительная совершенная красота. Белоснежное платье. Волосы – такие длинные, сияющие, солнечные – истинное сокровище. И оттопыренные острые ушки.
Вот так дела – незнакомка из Свободного Народа! Его изумление не укрылось от прекрасных глаз бессмертной.
– Да, ты в Вольном лесу, – кивнула она. – Я – Миланейя, целительница. Мой отец – Финриз ар Алар. Он – Старший. Слышал о нём? Как дочь правителя Лэрианора, я приглашаю тебя стать нашим гостем.
– Благодарю, миледи Миланейя!
Говорить получалось с трудом. Вместе с сознанием вернулась и мучительная боль во всем теле. И сейчас Эливерту хотелось выть, а не вести учтивые беседы.
– Гости Лэрианора неприкосновенны.
– Тогда благодарю вдвойне!
Стоило ещё кое-что прояснить.
– Как я попал сюда?
– Я думала, ты мне расскажешь… – девушка улыбнулась снова. – Сюда – с моей помощью. Я нашла тебя в овраге на окраине леса. А вот как ты добрался до Лэрианора из Эсендара? Ты ведь оттуда?
– С чего ты так решила? – насторожился Ворон.
– В Вольном лесу, кроме нас, лэгиарнов, и людей хватает, – невозмутимо ответила она. – Людей тебе близких. Ты ведь наверняка про лэрианорскую вольницу знаешь, так? Уже дюжину дней они только и говорят о том, что случилось в Великом Городе.
– А что там случилось? – не поддался он.
Она внимательно посмотрела ему в глаза.
– Не надо! Со мной можно быть честным. Я не предам тебя. Мне ты можешь верить.
От её слов внутри скрутило в узел душу. О, да! Это он уже слышал… Твою ж! Подлые змеи! Все бабы одинаковые…
Воспоминания нахлынули стаей воронья. Всё сразу – от и до. О, Небеса Светлые, только не сейчас!
– Никогда не говори мне этого! – прорычал Ворон.
Она отстранилась, испугавшись его перекошенного лица.
– Что я такого…
– Уйди, будь добра! – простонал он. – Умоляю! Оставь меня… ненадолго!
– Если ты… – она смущённо потупилась. – Знаешь, как говорится, я всё повидала… И не стоит меня стесняться! Я – целитель. Я…
– Мне нужно… Одному… Немного… – он отвернулся к стене, силясь удержать рвущуюся наружу боль.
– Хорошо… – холодно обронила она.
В воздухе разлился тонкий звон колокольчиков.
Он выждал ещё несколько мгновений. А потом изнутри вырвался дикий зверь ярости. Если бы он сейчас мог встать, наверное, порушил бы всё в комнате. Но сил подняться с лежанки, к счастью, не нашлось. И лишь иступленный вопль зазвенел под потолком:
– Тварь! Тварь! Тварь проклятая! Тва-а-а-а-рь!
Он в припадке бешенства ударил в стену кулаком. Завыл мучительно, захлёбываясь от нахлынувших нестерпимых чувств: боли, гнева, обиды, ненависти и вины.
Миланейя вбежала, испуганно подскочила к нему.
– Что? Что такое? Тебе плохо?
– Да уйди же! – простонал он. – Не смотри на меня сейчас!
– Послушай, я с тобой уже две недели тут… Ты думаешь, меня испугать можно? Я слышала весь твой бред, твои крики, твои стоны. Я сама тебя зашивала и перевязывала. Я за тобой убирала, когда ты под себя ходил. Я сидела здесь ночами, чтобы смерть не подкралась к тебе, пока меня рядом не будет. Я знаю, что тебя предали… Но это не я сделала. Тебе придётся мне верить! Если ты хочешь выжить… Ведь ты хочешь жить?
Он судорожно втянул воздух, сдерживая очередной вопль.
– Да! Я хочу. Мне надо выжить.
– Вот и славно!
***
Она невозмутимо дождалась, пока он успокоится окончательно.
– Сколько, ты говоришь, я уже здесь? – к Элу, кажется, постепенно возвращался рассудок.
– Полмесяца.
– Провалиться мне!..
– Ты был в беспамятстве почти всё это время. Бредил, а иногда лежал тихо, будто мёртвый. Я всё глядела: дышишь или нет. Питаешься одними моими зельями… Кожа да кости остались. Крови очень много потерял. Но теперь будет легче, раз ты в себя пришёл. Вставать пока даже не пытайся! Сейчас дам тебе настой чёрной снеженки – она боль притупит. Может быть, уснёшь…
Она склонилась над ним с пиалой, Эливерт хотел протянуть руку, но обнаружил с изумлением, что та совсем не слушается.
– Не стоит! Правая сломана. Не шевели ей. Я помогу, вот так… Ты не тревожься – кости срастутся! Я наложила повязки. Нужно время, но рука заживёт. И ты сможешь снова сражаться. Ты ведь этого боишься, да? Думаешь, не сможешь взять снова клинок. А тебе без оружия никак. Ты... тот, кого называли Вифрийским Вороном?
– Можешь звать меня Эливертом, – помолчав, угрюмо отозвался атаман.
Снеженка начинала действовать: язык немел, по телу разливалась слабость, потянуло в сон, но скребущая невыносимая боль у сердца и в спине утихала, и больше не горело огнём лицо.
– Как ты поняла, кто я?
Миланейя протянула руку и подцепила тонким пальчиком шнурок с медальоном на его шее.
– Это было несложно. Опасно носить такие вещи, если хочешь оставаться неузнанным. Мой брат изучил следы. Мы поняли, что ты ехал от Эсендара, что за тобой была погоня, и ты сражался, пока мог. Потом я амулет увидела…
– Это память о матери и доме. Я его никогда не снимаю.
– Ты звал её… в горячке.
– Мне снилось многое…
– Да. Это я тоже знаю, – Миланейя вздохнула. – Ты её очень любил? Ту… которую проклинал в бреду.
– Причём здесь любовь? Я дураком был…
– Ты счастливый. Я никого никогда не любила. Нет, мне дороги отец и брат. Но это ведь совсем другое… Я не знаю, как это – полюбить всем сердцем кого-то чужого. Так, чтобы всё ради него, чтобы даже жизнь и душу отдать не жаль было. Расскажи мне, как это – такое чувствовать?
– Паршиво, – скривился Ворон. – Как будто ты себя теряешь… Как будто ты превратился в пустоголового пса, готового лизать пятки хозяину. Ты уже знаешь, что тебе сейчас этой пяткой под дых прилетит, а всё равно хвостом виляешь и лижешь! Не любила, говоришь? Так и радуйся этому, миледи Миланейя! Любить больно. Так больно, что все эти раны ни в какое сравнение… В Бездну её, эту любовь! Сорок семь жизней я загубил из-за этой сраной любви. Сорок семь жизней… Понимаешь?
– Напрасно я это спросила… Ладно, тише! Ты про это всё пока лучше не думай! О хорошем думай!
Он ухмыльнулся криво, и это движение губ отозвалось тотчас новой жгучей болью в правом виске.
– Хорошего у меня в жизни просто до хрена…
– Можешь не верить, но так и есть! Ты жив, и это уже хорошо, и благодарности Небесам достойно. Просто надо научиться хорошее видеть.
– У меня вообще сейчас видеть плохо получается. Кстати, а с лицом у меня что? Жутко горит и чешется под бинтами…
Она не спешила ответить.
– Знаешь, ты давай-ка вздремни! А после попробую тебя накормить…
– Что всё совсем печально, да? – не отступил Эливерт. – Хорошенько они мне морду изувечили, стало быть.
Она поднялась молча, отвела глаза.
– Не думай об этом! Ты… красивый. Очень красивый.
И спешно вышла прочь.
«А ты… красивый… И горячий…»
Эх, нарочно она, что ли! Каждое слово за Аллондой повторяет. Или это просто тебе Ворон нынче чудится, что за каждым словом и поступком любой женщины скрывается подлость твоей голубушки и желание тебя продать, а?
Снеженка оказалась сильнее его осторожности и недоверчивости. Не прошло и четверти часа, как Эливерт снова провалился в сон, только теперь это был обычный сон. Никаких кошмаров, видений прошлого, кровавых картин, никаких чудовищ ночных или в облике человеческом.
***
Насколько он красивый, Ворону удалось оценить только спустя месяц. Миланейя сняла бинты, чтобы сделать перевязку, и тут Эла угораздило заглянуть в таз с водой. В спокойной серебряной глади как в зеркале отразилось всё в мельчайших подробностях.
До сего дня возможности полюбоваться на себя у него не было. С постели он по-прежнему почти не вставал. Так, с топчана до табурета, да иногда на крыльцо дома выползал ненадолго.
Но Эл не скулил, хоть и не привык быть таким слабым, беспомощным. Собственное бессилие и немощность выводили из себя. Ему было совестно, что Миланейя столько сил и времени тратит на него. Но он успокаивал себя тем, что это на время, что это пройдёт, и он снова вернётся к жизни. Хоть по нужде сам выйти может, и на том спасибо!
Мысли о том, что первые две недели его беспамятства, целительнице пришлось ухаживать за ним как за младенцем, порождали сильное желание удавиться со стыда. Но умирать пока нельзя. Долги-то ещё не вернул…
Умирать было нельзя, но иногда очень хотелось. Потому что боль теперь не уходила вовсе. Она лишь становилась чуть слабее от отваров Миланейи, потом накатывала с новой силой, и так без конца и края. И он уже стал привыкать к этому переменчивому желанию: выжить любой ценой – сдохнуть и не мучиться больше.
И вот теперь его угораздило увидеть своё отражение.
Миланейя замерла испуганно, ждала, что его снова вскинет. Но Ворон только ухмыльнулся невесело, отчего ещё больше скривился безобразный рваный рубец на правой щеке. Даже отросшая порядком щетина не могла его скрыть. Лиловая полоса уползала по скуле до самого виска, будто он вымазался в ягодном соке. Другая багровая трещинка пролегла по лбу над левой бровью.
– Так не будет! Я залечу, – не выдержала гнетущей тишины лэгиарни. – След, конечно, останется. Но… так не будет.
– Да ладно, – вздохнул Ворон. – Зато бабы больше вешаться на шею не станут! У меня теперь надёжный оберег есть от всяких змей. Больше ни одна гадина не укусит.
– Не надо всех ровнять… Ты ещё полюбишь снова.
– Нет уж, хватит с меня! Ещё одной такой любови любовной я не переживу.
– А если второй раз всё сложится совсем иначе? И ты сумеешь счастье своё обрести…
– Одному как-то спокойнее. Я так скажу: в жизни только на самого себя полагаться можно. Ну, разве что… она на тебя будет похожа…
Миланейя старательно делала вид, что не расслышала его последние слова.
– Неужели достойных среди людей совсем нет? Я думаю, зря ты так дурно про женщин…
– А я думаю, моя миледи, что ты ничегошеньки не понимаешь в смертных. Ты тут живёшь, в этом лесу, среди птичек и цветов, солнышку улыбаешься, росой умываешься. И сама чистая, как та роса утренняя. Ты даже представить себе не можешь, сколько там, за пределами Лэрианора, грязи, дерьма и подлости. У людей в башке одно золото! У баб в особенности. Ты по себе всех судишь! Но ты такая – одна-единственная. А они другие, совсем другие. Ты же… как сама Мать Мира. Неземная. Словно дух мироздания. Я, на тебя глядя, молиться скоро научусь.
Миланейя смущённо отвела взгляд, улыбнулась тепло и застенчиво.
– За всё то, что ты для меня делаешь, я тебе до последнего часа своего благодарен буду, – серьёзно добавил Эливерт.
Он сейчас не кривил душой. В последнее время сердце его познало слишком много противоречивых чувств.
Он не забыл предательства, и порой ему казалось, что больше он никогда в жизни ни одной женщине не сможет верить. Память упрямо подкидывала и в снах, и наяву яркие кусочки из его прошлого с Аллондой.
Белокурая настырно не желала покидать его мысли. Она смеялась ему в лицо, тянула руки, приходила по ночам нагишом и забиралась в его постель. И он просыпался от этих кошмаров с криками. Обрывки их разговоров, её речи, которые теперь казались такими двусмысленными, такими лживыми – всё это возвращалось снова, снова и снова. И это сводило с ума, а душу наполняло мёртвой стылой пустотой.
Так в сердце Ворона поселилась холодная презрительная ненависть ко всему женскому роду, которая с каждым новым днём крепла, росла, пока не стала полноправной хозяйкой, вытеснив все прочие чувства.
Но она (та, что была рядом все эти дни) действительно была иной. Он тянулся к её свету, как тянутся к солнцу травы, понимал, что никогда не взлетит так высоко, но ничего с собой поделать не мог.
Миланейя была очень красива, и он всё чаще ловил себя на желании прикоснуться к лэгиарни как бы ненароком. И дело было не в том, что у него давно не было женщины. Когда ты живёшь где-то на грани между бредом и смертью, меньше всего думаешь о любовных утехах. Ах, если бы всё сводилось к обычной похоти…
Да, она была красива, и её невозможно было не желать. Но всё нарастающее ощущение в душе у Ворона невозможно было объяснить просто стремлением уложить Миланейю в постель.
Они слишком много времени проводили вместе.
Эл пытался понять, что с ним происходит. И самое верное слово, что приходило на ум, звучало как «поклонение».
Сейчас слова Эливерта смутили лэгиарни.
– Это моя жизнь, моя стезя – спасать других, – пожала она плечиками, отвела за торчащее ушко солнечную прядку волос.
Совершенная красота, неземная… Словно лучики рассвета в утреннем небе.
– Стало быть, ты со мной так нянчишься лишь потому, что долг велит? – осторожно продолжил Эл.
Миланейя ответила не сразу.
– Нет, не только долг…
Она, по-прежнему избегая смотреть в глаза, протянула руку к его лицу, чтобы оценить, как заживает шрам, но Эл перехватил её ладонь, осторожно поднёс к губам, нежно поцеловал кончики пальцев, почти прозрачную кожу тонкого запястья. Она не спешила отнять руку, и Ворон осторожно потянул девушку на себя, обнял за плечи, заглянул в изумлённые глаза цвета первой весенней зелени. Миланейя только ахнула, когда он потянулся к её губам…
Но… Она не ответила на поцелуй. Напряглась и отстранилась, насколько позволяли его объятия.
– Никогда так больше делать не смей! – впервые в её голосе было столько холода.
Ворон мгновенно убрал руки и теперь уже сам отвёл глаза.
– Прости! Забылся… Ясно-понятно, разве я пара тебе? Особенно нынче, с такой-то рожей! Бродяга и уродец, а посмел лапать миледи и…
– Не в тебе дело. Мне любой будет не пара, Эливерт! – перебила его лэгиарни. – И то, что ты разбойник, не имеет никакого значения. Я целитель. В этом вся моя жизнь. Для мужчин в ней места не осталось. Ты не понимаешь, о чём я?
– Нет, – нахмурился Ворон.
– По традиции моего народа целители выбирают удел одиночества и дают обет безбрачия. Ты не слышал об этом?
– Нет, – смущённо тряхнул головой вифриец. – Я прежде с лэгиарнами особо не встречался. Да и не интересовали меня такие обычаи.
– То, что ты сейчас сделал – это святотатство, понимаешь? Насмешка над моей клятвой Матери Земли и Великому Небесному Духу-Создателю, – она говорила строго, чинно, будто рассказывала давно заученное. – Светлые Небеса простят тебя, ведь ты действовал по незнанию, а не от злого умысла. Но больше никогда не смей касаться меня… так.
– Прости!
Взгляды встретились. В испуганных глазах лэгиарни горело такое желание, что он едва сдержался, чтобы не поцеловать её снова.
– Меньше всего я хотел оскорбить тебя, моя миледи! Так ты… никогда прежде не была с мужчиной?
– И никогда не буду впредь! – она надменно вскинула подбородок. – Это мой выбор. Уважай его!
– Как скажешь! – кивнул он, но жажда снова её коснуться с каждым словом становилась только больше. – А ты… не жалеешь, что выбрала такую судьбу?
– Не жалела. То есть… не жалею, – она смутилась своей оговорки, продолжила сбивчиво: – Не жалела прежде, и не жалею сейчас.
– А что изменилось сейчас? – ухмыльнулся Ворон.
– Хватит! – лицо её стало ледяным. – Ты же всё понимаешь! Но это ничего не изменит, Эливерт! Ничего.
– Ты права, это ничего не изменит, – улыбнулся он невесело. – Плевать мне на ваши обычаи! Ты вытащила меня из смерти обратно в жизнь, и этого я не забуду. Я буду тебе благодарен всегда. И любить тебя не перестану, даже если это святотатство!
– Не надо говорить мне про любовь! Да и не слишком ли легко ты бросаешься такими словами?
– А что я сказал? Отчего бы мне не полюбить тебя? Ты так добра и светла. Ты для меня столько сделала. Да обо мне в жизни никто так не заботился! Мать, разве что…
Ворон не мог отвести от неё глаз.
– А уж о том какая ты красивая, и говорить не стану – сама знаешь. Ты можешь мне запретить целовать тебя и прикасаться к тебе. Я больше не посмею, раз ты не хочешь. Но ты не можешь мне запретить восхищаться тобой. Я никогда не смогу отблагодарить тебя. Я не знаю, что мне должно сделать, чтобы отблагодарить за такое. Просто знай, что я ради тебя… И пусть покарают меня Светлые Небеса, если это святотатство!
– Миланейя, ты дома? – долетел звонкий окрик с крыльца.
– Я здесь, Наир, у Эливерта, – тотчас отозвалась лэгиарни.
И Ворону почудилось, что она искренне обрадовалась внезапному визиту, прервавшему их непростой разговор.
***
Наир был младшим братом Миланейи и частым гостем в её доме. Собственно, он стал первым, с кем познакомился Ворон в Лэрианоре, кроме самой целительницы. И до сих пор Эл смотрел на лэгиарна с улыбкой и удивлением.
Как и все «дети леса» (иначе ещё – лэрианы) Наир выглядел юным и красивым до совершенства. Лет ему было значительно больше, чем самому разбойнику, но Эливерту всегда казалось, что в гости к Миланейе зашёл ребёнок, юный отрок.
Беззаботный, лёгкий, светлый и счастливый, как солнечный зайчик. Всегда с улыбкой и распрекрасным настроением. Наир был до крайности доброжелателен и любезен. Постоянно держал в голове пару-тройку весёлых историй, дабы развлечь скучающего атамана. И поболтать с ним всегда было Элу в удовольствие, несмотря на всю их непохожесть.
Ворон только поражался, как можно прожить столько лет и сохранить эту дивную простосердечность ребёнка, такой чистый и светлый взгляд, такую искреннюю душевность. Рядом с вечно юным лэгиарном он ощущал себя ворчливым стариком, желчным и озлобленным на весь мир.
Порой он поглядывал на наивного приятеля чуть снисходительно, но чаще в душе просыпалось нечто сродни «белой зависти». Как бы Эливерт желал хоть на один день снова ощутить себя вот таким: легкокрылым, как стрекоза над сверкающей поверхностью пруда, счастливым и беспечным, как в далёком детстве, верящим в чудеса и доброту мира. Как бы он хотел забыть о боли, о предательстве, о подлости – словом, о настоящей жизни. Как бы ему хотелось жить здесь, в тихой лесной обители, и не знать никогда о проклятом гнилом мире смертных за пределами этой волшебной чащи.
У лэгиарна, наверное, тоже был повод обижаться на судьбу.
Мать Наира и Миланейи убили люди.
В былые времена, до воцарения на троне Кенвила ар Лоннвина, междоусобные стычки бессмертных и людей были явлением довольно частым. Да и сейчас расправы над «детьми леса» никого не удивляли. В одной из таких и погибла несчастная лэгиарни.
Наир мало помнил её. Бессмертные обладали отличной памятью с самого рождения, но ему тогда было меньше года, потому воспоминаний ему осталось немного.
Умершую мать заменила сестра.
А вот Миланейя помнила очень хорошо тот день. Именно потеряв свою маму, она приняла решение стать целителем. Она мечтала стать настолько сильной и могущественной, чтобы Вечная Дева не смогла больше отнять у неё никого и никогда.
Прошли годы, Миланейя стала сильной, могущественной и… мудрой. И поняла, что смерть – это часть жизни. Она неизбежна, а временами даже необходима. Она поняла, что спасти всех невозможно. И приняла это как должное. Но иногда на неё нападала прежняя одержимость.
Как вот теперь, с Эливертом. Она просто решила для себя, что в этот раз смерть проиграет и не получит этого обречённого. И ей удалось победить в этом поединке.
А ещё лэгиарни сумела простить людей за то, что они лишили её матери. Сумела понять, что не стоит ненавидеть всех смертных из-за того, что кто-то один причинил тебе зло и боль.
Эту простую мысль она пыталась донести и до Эливерта. Головой он понимал (даже соглашался), но душа пока не готова была принять такое.
Удар в спину оказался слишком болезненным, чтобы верить после этого кому-то вновь.
А вот Наир никогда не питал ненависти к людям, даже зная, что они стали причиной гибели его матери. Он вообще ненависти не питал. Никогда.
Подчас Эливерт всерьёз задумывался над тем, зачем судьба послала ему именно сейчас этих двух существ, наполненных светом. Может быть, Миланейя и Наир появились неслучайно? Может быть, он провалился во тьму настолько глубоко, что никогда бы не смог выбраться, не будь рядом этих сияющих и непохожих ни на кого солнечных «детей леса».
Но они были рядом. Они освещали его тусклый мир. И он понемногу выкарабкивался с тёмного дна обратно в жизнь.
***
Время для бывшего атамана остановилось. Застыло неподвижно. Почти на полгода он словно выпал из жизни.
Где-то там, за пределами его мира, жили и умирали люди, шли разговоры о войне с Севером, крестьяне собирали урожай, купцы вели торговлю, вольница чистила их кошели…
На смену лету пришла осень, а потом и зима. В третий её день Ворону стукнул двадцать один год. Но он не помнил об этом. Потому что потерял счёт дням. А больше никто не знал. Потому что у него больше никого не осталось, кроме неземной девы Миланейи, упрямо тянувшей его обратно в жизнь из цепкой паутины смерти.
Весь его мир на несколько месяцев ограничился маленькой комнаткой в доме целительницы. Взгляд успел изучить каждый причудливый сосуд со снадобьями, каждый пучок высушенных трав, каждую глиняную миску. Он мог с закрытыми глазами вспомнить узоры древесных колец на потолке и стенах. Боль уже не сводила с ума: наверное, раны заживали, или он просто привык настолько, что перестал замечать. Казалось бы, в жизнь его пришли покой и затишье, о которых некогда мечтал.
Но он задыхался от собственной слабости и несвободы, задыхался в этом милом, уютном домике, задыхался без дорог, без неба над головой, без возможности вскочить в седло и умчаться к горизонту. Словно он, в самом деле, был птицей, которую заперли в клетку.
И даже эта волшебная «дочь леса», с локонами, сотканными из солнечных лучей, облачённая в белые одежды, носившая на щиколотке низку звонкоголосых серебряных бубенцов, даже она, будучи рядом, не могла заменить ему то, что он утерял. Более того, то, что она одновременно была так близка и так недосягаема, порождало в душе мутную иступлённую ярость.
Ворон чувствовал себя так, будто его упекли в темницу или в могилу. Он устал быть мёртвым. Он хотел жить.
И день за днём, он упрямо пытался вставать, пренебрегая запретами лэгиарни, и хотя бы гулять по комнате, опираясь на стену, или на крыльцо выходить. А месяца через два-три бывший атаман уже совершал долгие прогулки – до дома своего приятеля Наира или в гости к предводителю местной вольницы Локу, с которым они быстро нашли общий язык.
Ноги подкашивались, и от слабости трясло всего, но с каждым новым днём шаги становились всё твёрже. И Эливерт знал, что однажды он вернёт себе былую ловкость и силу. Он не смириться со своей ущербностью. Он не умеет смиряться.
Вифрийский Ворон ещё расправит крылья. И тогда придёт его час. Вернуться туда. В Эсендар. И вернуть долги.
***
А ещё в доме Миланейи жил ворон. Настоящий. Чёрный, хитрый, с крыльями и клювом.
Когда Эл увидел его впервые, решил, что у него снова горячка началась.
А что ещё было думать? Открываешь ты глаза спросонок, а рядом сидит здоровенная угольно-чёрная птица, косится на тебя, склонив голову на бок, и сверкает тёмными бусинками глаз. Ворон несколько мгновений рассматривал его внимательно и слегка удивлённо, потом каркнул что-то, как показалось Элу, насмешливо и сочувственно одновременно.
Атаман мог бы поклясться, что понял птицу. В этом хриплом звуке прозвучало недоумение: «Гляньте на него – как же отделали дурака! В чём только душа держится? Непонятно…».
Птица отвернулась с гордым видом, потеряв интерес к неподвижному человеку, и перелетела на стол, поближе к лэгиарни, встопорщила перья, покорно подставляя голову под ласкающие пальцы хозяйки.
– Это мой друг! Я его в лесу нашла. Он ранен был, как и ты. Видишь – выходила. И теперь он снова летает. И возвращается снова и снова. Он ко мне привязался, пока я его лечила…
Эливерт с трудом приподнялся, сел, свесив ноги со своего ложа.
– Любишь приручать диких зверушек? – усмехнулся он.
– Люблю вырывать из рук Вечной Девы тех, кого она уже считает своей добычей.
Похоже, ей не очень понравился его язвительный тон, но Эл продолжил в том же духе.
– А ты, оказывается, мстительна, моя миледи…
– Я справедлива, – холодно улыбнулась Миланейя. – Смерть отняла у меня мать, а я теперь отнимаю у неё тех, кого она хочет заполучить. По-моему, это справедливо. Или ты бы хотел, чтобы я смирилась и позволила ей забрать тебя?
– Нет… – он качнул головой. – Смирение… это не то, что я ценю в других. А как его зовут, твоего крылатого приятеля?
Миланейя ещё не успела ответить. А птица, растопырив широкие крылья, каркнула громко и резко.
– Непокорный… Хорошее имя! – одобрительно кивнул Эливерт и затих под изумлённым взглядом девушки.
– Ты… его понял? – прошептала целительница.
– Навроде… – Эл и сам был изумлён не меньше.
– Я его понимаю. Но это из-за того, что я магию применяла, когда лечила его крыло. Как же… – лэгиарни растерянно смотрела на разбойника. – Похоже, я как-то умудрилась связать вас вместе. Лечила тебя, а он тут рядом был. Наверное, это из-за того, что вы с ним так похожи: нашла обоих полумёртвых, выходила... Вороны мои!
Она улыбнулась, покачав головой.
– Чудеса случаются… Он вернулся в небо. Значит, и тебе ещё летать, Эливерт!
– Да… Чудеса… – атаман похлопал призывно рядом с собой, и птица тотчас спланировала со стола на его постель, степенно переступила лапами и затихла под его осторожной рукой. – Знаешь, а твой ворон мне, видимо, снился, пока я лежал в горячке. Мне виделось какое-то чудище, похожее на птицу… А это, стало быть, он тут, рядышком со мной, шуршал. Бред так всё меняет причудливо.
Эл оставил в покое гладкие тёмные перья, добавил, припомнив:
– А ещё мне женщина снилась… Она умоляла меня быть сильным и не сдаваться, просила меня выжить. Какой она была, не помню… А вот слова въелись. Выходит, это я тебя слышал? Ты ведь со мной говорила, так? Я слышал твои слова, и они превращались в эти чудные сны.
– Наверное… – Миланейя пожала плечами неопределённо. – А что тебе снилось о той, которую ты любишь?
– Которую я ненавижу! – рыкнул вифриец.
– Нет, ты всё ещё любишь её. И не спорь! От этого твои мучения. В тебе сейчас очень много обиды и ненависти. Но и любовь ещё не вышла из твоего сердца окончательно. Ты не можешь её отпустить, потому что любовь в тебе смешалась с горечью. Это как яд, подмешанный в вино. Неразделимо и губительно.
– Ты права, отпустить её я пока не могу. Я ещё не отблагодарил её за всё, чем она меня так щедро одарила.
– А ты, оказывается, мстителен, – лукаво прищурилась Миланейя.
– Я справедлив, – он в точности скопировал её тон. – Или ты считаешь иначе?
– Иногда надо уметь простить, – вздохнула девушка. – От возмездия она всё равно не уйдёт. Пусть её Небеса накажут! Поверь, Эливерт, ты не сможешь отомстить так, как сможет отомстить судьба.
– Нет уж, такое я не пропущу! – упрямо тряхнул он головой. – Сам хочу поучаствовать.
– И что же ты сделаешь?
– Не знаю. Не решил пока. Но у меня ещё достаточно времени…
Слова Эливерта лэгиарни явно расстроили, она нахмурилась и молчала довольно долго, наконец, произнесла:
– Нельзя тебе в Эсендар возвращаться. Хочешь, чтобы тебя добили?
– Хочу добить тех, кто хотел добить меня, – пояснил Эл спокойно и твёрдо. – По-моему, это справедливо.
Она вздохнула, не зная, что возразить.
– Ладно, времени ещё действительно достаточно. Надеюсь, что ты образумишься, пока выздоравливаешь. Эл, про тебя один человек спрашивал. Хочет видеть тебя.
– Меня? – удивлённо нахмурился Ворон.
– Эрр Лок, атаман нашей вольницы. Он знает про резню в Великом Городе. Ты выжил в этой бойне, в его глазах ты – герой. Ему очень любопытно поглядеть на тебя, сам понимаешь… Я сказала, вначале спрошу у тебя…
– Тоже мне… героя нашёл. Пусть приходит! Чего уж там…
***
Когда эрр Лок явился к нему знакомиться, Эл даже представить не мог, что спустя неполные два года, он займёт место этого сурового немногословного мужчины. Атаман Лэрианора оказался намного старше самого вифрийца. Да что уж скрывать, он показался древним стариком, потрёпанным жизнью. Но внутри этого дряхлого тела до сих пор жила сила – камень, сталь и огонь смешались в единое целое.
Лок Ворону понравился сразу и навсегда. И, похоже, симпатия оказалась взаимной. С тех пор лэрианорский атаман заходил к медленно идущему на поправку Эливерту довольно часто.
А однажды объявил, что давно подумывает уйти на покой, ибо стал стар и немощен, и своё уже от жизни получил сполна. Но прежде ему некого было поставить вместо себя, а теперь вот он видит, на кого можно оставить своих братьев. Спорить со старым атаманом в вольнице никто не стал. На тот момент Эливерт успел заработать себе такой авторитет в Лэрианоре, что оспаривать его право быть главой вольницы никто не посмел.
Но прежде чем это случилось, он всё-таки отправился в Эсендар, вопреки всем возражениям Миланейи и собственному голосу рассудка. Это случилось только через год.
К тому времени Ворон оправился от ран. И уже давно проживал в небольшом домишке отдельно от Миланейи. И, кажется, они оба вздохнули от этого с облегчением.
Хоть, признаться честно, в тот день, когда она предложила ему переселиться, вышло всё не очень-то красиво.
Зима только началась, в Лэрианоре готовились встречать Солнцестояние. Ворон уже не лежал бревном всё время, но здоровым его тоже назвать было нельзя. Каждый день Миланейя колдовала над ним со своими зельями и травами. И вдруг она заявила это небрежное:
– Знаешь, тут совсем недалеко есть дом. Пустой. Там давно никто не живёт. Ты бы туда перебрался… А, когда надо, будешь ко мне приходить. Или я тебе зелья приносить буду. Ты ведь уже можешь без моего ухода обходиться? Боюсь, ты нескоро ещё окрепнешь полностью. Не держать же тебя здесь целый год!
– Надоел, стало быть? – скривился Ворон.
На душе отчего-то стало пакостно и горько. Понимал, что вроде всё правильно. Не дело разбойнику в её доме жить. Она – целительница, бессмертная лэгиарни, дочка Старшего, целомудрие хранит, а он – шантрапа, такому подле неё не место.
Но стало вдруг обидно, что вот так выпроваживает. И повода ведь не было. С тех пор, как Миланейя его отчитала за тот первый и последний поцелуй, он себе руки распускать не позволял, хоть иногда хотелось невыносимо. Да, он держался. Но она наверняка чувствовала это напряжение, ловила на себе его пристальные голодные взгляды. Она не могла не замечать. Женщины всегда чувствуют такое.
