Текст книги "Ворон и радуга. Книга 1 (СИ)"
Автор книги: Надежда Черпинская
сообщить о нарушении
Текущая страница: 4 (всего у книги 12 страниц) [доступный отрывок для чтения: 5 страниц]
***
Они держались ещё долго. Невероятно долго. Парочка обречённых, израненных мальчишек против целого полчища вояк, что поднимались и поднимались по ступеням, взамен тех, что слетели вниз с узкой площадки в пылу битвы. Пожалуй, стоило давно пристрелить обоих юнцов из арбалета. Но почему-то никто не стрелял. То ли арбалетчики ещё не добежали сюда, то ли их очень хотели взять живьём.
Они держались долго. Но потом их всё равно вынудили разделиться. Эливерта незаметно оттеснили в угол. Нив отчаянно рубился на самом краю. Ворон видел, как тот устал, как друга качает. Ему надо было помочь, но кто бы помог сейчас самому атаману.
Он пропустил очередной удар, почувствовал, как захрустели рёбра, под неумолимо вгрызающимся в тело лезвием, отлетел в сторону, скорчившись в три погибели. Снова поднялся, пошатываясь, хоть в глазах всё плыло.
И увидел его.
Словно время на миг застыло. Расступились, пропуская предводителя, грозные стражи. Полная луна услужливо освещала крепостную стену, будто хотела, чтобы в памяти Эливерта, сейчас, в его последний час, засел этот ненавистный образ, это надменное безжалостное лицо, колючий насмешливый взгляд и кривая ухмылка.
Он посмотрел Ворону в глаза, взмахнул мечом коротко и небрежно, и клинок Нивирта отлетел в сторону, вместе с его рукой. Ещё один взмах. Брызнуло тёмным на светлые камни. И Нив, коротко вскрикнув, опрокинулся назад и улетел вниз.
Эл замер, прижавшись спиной к влажной холодной стене. Его уже шатало так, что без опоры стоять не получалось. Огнём горела спина, бедро, рука. В груди – от любого движения чудилось, что переломанные рёбра сейчас вывалятся наружу. Кровь струилась по рассечённому лицу. Но ненависть сжимала кулак, не позволяя выпустить меч из обессилившей ладони.
Убить эту мразь! Пусть сдохнуть самому – ведь всё равно обречён. Но только вместе с ним. Вцепиться ему в глотку и кадык вырвать, а потом пусть делают, что хотят…
Кольцо стражей сплошной стеной, но сейчас никто из них не нападал. Лахти усмехнулся криво ещё раз.
– Ну что, сучонок, попался? – почти добродушно обратился к атаману Глава эсендарских стражей. – Побегал я за тобой! Но всему свой срок. Отлетался ты, Ворон, отлетался! Сдавайся давай!
– А ты иди – возьми меня, выродок!
– Да не вопрос! – хмыкнул Лахти. – Думаешь, не смогу? Сильно умным ты себя вообразил, щенок! Я даже разочарован немного. Мне про тебя столько баек рассказывали… А ты просто сопляк зелёный. Да ещё и таким дураком доверчивым оказался. Или ты уже догадался, кого за эту нашу долгожданную встречу поблагодарить надо, а?
Лахти подошёл ближе, поигрывая клинком.
– Эх, Ворон, Ворон… Если баба – шлюха, то её только могила исправит. Запомни это, сынок! А впрочем, тебе оно уже зачем? Просто… чтоб ты знал… Я её трахал задолго до тебя, и всё это время, пока ты по ней сопли пускал и к свадебке готовился, и после тебя тоже буду. Вот сейчас отправлю тебя, засранца, за Грань Мира и пойду к милашке нашей. Отпразднуем с ней это дело. Засажу ей, по самое не хочу…
Эл молнией метнулся вперёд, сам не понял, откуда взялись силы. Но Лахти, с виду грузного и тяжёлого, атаман явно недооценил. Тот отскочил проворно, прищурился хищно, отбил клинок, ударил сам. Ночь расцвела белыми искрами сверкающей стали.
– Неплохо для полудохлого сопляка! – одобрил Лахти.
Взмах, удар. Эл едва увернулся, рубанул в ответ. Даже не оцарапал.
Забери эту сволочь Владетель Мрака! Неужели нет в этом мире и капли справедливости?
Эл уже понимал, что не выжить ему. Но как горько умирать, зная, что эта тварь продолжит небо коптить…
В попытке прихватить с собой на тот свет Лахти, Ворон подошёл слишком близко. Клинок сверкнул пред глазами, и пронзительная вспышка новой боли ожгла лицо, вонзилась в висок. На мгновение он ослеп. Мир померк, словно он оказался на дне глубокой ямы.
Он решил, что лишился глаза. Земля из-под ног ушла.
Запнувшись, Ворон упал на колени, наткнулся рукой на холодную стену. Зрение возвращалось, но очень медленно. Нет, похоже, глаза уцелели. Но в голове звенело, от боли хотелось завыть, и тошнота подкатила к горлу.
Ворон поднялся, цепляясь за камни. Его отбросило к узкой бойнице крепостной стены. Щель не больше локтя. Но он всегда был чрезмерно худощав...
Эливерт вцепился скользкими от крови пальцами в гладкие холодные камни, подтянулся, зарычав от боли в рёбрах и спине, втиснулся в узкую щель между двумя зубцами.
Внизу лунная дорожка разбегалась по чернильной глади вод. Крепостной ров…
Высоко, широко и глубоко. А сил в израненном теле уже не осталось.
Глупо! Но лучше так, чем от руки этого сукиного сына.
– Убьёшься, щенок! – рявкнул Лахти, уже понимая, что Ворон задумал, метнулся вперёд, но короткие пальцы сжали лишь воздух.
Громкий всплеск внизу. А потом тихий размеренный шелест воды в ночной тишине.
– Вот сучонок! Быстрее! Чего встали, бараны? – рассвирепел Лахти. – Выловить мне этого гадёныша! Из-под земли достать, со дна реки поднять! Задницами пошевеливайте! Уйдёт – шкуры спущу!
***
Он провалился в ледяную беспросветную мглу. И теперь погружался всё глубже. Время, казалось, застыло. Он позабыл, как очутился в этой мягкой обволакивающей тьме. Боль отступила, и меньше всего сейчас хотелось выяснять причины этого.
– Вот так и сдашься? – голос прозвенел прямо в голове – такой знакомый и незнакомый одновременно. – Я думала, ты сильнее…
Снова она – незнакомка из кошмара. Значит, он спит. О, Небеса, неужели весь этот ужас просто сон? Как хочется, чтобы так и было.
– Прошу тебя… Держись! Выживи, родной мой!
– Я упал на самое дно. Мне не выбраться… – мысленно откликнулся Эл.
– А на что тебе крылья, Ворон? Взлетай! Я в тебя верю! И буду верить всегда!
Он распахнул глаза. Но тьма не отступила. И дышать почему-то не получалось. Боль вернулась обратно, выкручивая наизнанку.
Светлые Небеса, да он, кажется, отключился от удара об воду!
Эл вспомнил прыжок в беспросветную черноту. Холодные воды крепостного рва, он ушёл в них с головой. А потом…
Ещё мгновение, и он пойдёт ко дну. А может, так и лучше? Там, в забытьи, было так легко и спокойно. Не легче ли смириться и просто умереть?
Легче. Конечно, легче! Но он никогда не умел смиряться.
Он забился в толще воды, отчаянно выгребая на поверхность. Гул в голове отступил. Слух уловил приглушённые звуки ночи. Эливерт жадно хватал воздух, отфыркиваясь от затхлой стоячей воды. Хорошо, что в канале нет течения. Будь это бурная река, его бы уже уволокло, и сил на сопротивление не хватило бы.
Но расслабляться рано. Он был уверен, что это ещё не конец. Погоня не отстанет. Лахти выловит его из этой сточной канавы.
Надо срочно выбираться на берег. Потом найти какую-нибудь потайную щель, в которую можно забиться хотя бы до утра. Где его никто не найдёт. Где можно зализать раны. Раны…
Попытка сделать хоть пару гребков вырвала из него мучительный стон. Провалиться в Лидонское ущелье, как же больно! У него хоть одно целое место на теле осталось? Хотелось орать в голос. Но он лишь мучительно стиснул зубы и размашисто погрёб к берегу.
А дальше что? Эл в отчаянии задрал голову вверх. Гладкая отвесная стена из сырых склизких камней. Атаман попытался нащупать хоть какие-то щербинки. Бесполезно. Ему отсюда не выбраться. Он, словно мышь, угодившая в глубокий пустой кувшин – выкарабкаться без посторонней помощи из этой проклятой канавы невозможно.
Ты просто лишишься последних сил, Ворон, истечёшь кровью и утонешь в этой вонючей луже. Ты сдохнешь – а они будут жить! Эта мерзкая свинья, которая отправила сегодня за Грань всех (ВСЕХ!) твоих ребят, и эта лживая сучка, которую ты нежно целовал ещё вчера, а сейчас раздавил бы собственными руками – они будут жить, пить «Жемчужную лозу» и кувыркаться в той самой белоснежной постельке.
Нет, уж, нет! Не дождётесь, твари!
Хорошая штука – жажда мести. Он погрёб дальше, уже почти не замечая боли. Разве мучения от ран сравнятся с тем, что горит внутри?
В голове, как ни странно, прояснилось. Эл вспомнил, что видел у самого Серого моста, нечто вроде ступенек, выбитых в отвесной стене рва. Возможно, их сделали, чтобы была возможность спуститься вниз для осмотра или ремонта моста.
Атаману было наплевать, зачем они там, и кто их сделал. Куда важнее, что, если он сможет до них дотянуть, он выберется из этой мышеловки.
«Если» – неправильное слово! Ты обязан выжить, Ворон! Без всяких «если». Негоже умирать, не отдав долги. А ты сегодня задолжал сполна.
Пока он добрался до моста, луна утонула в пелене серых туч, и стало совсем темно. С одной стороны, беглецу это на руку – меньше шансов, что его заметят. С другой стороны, как теперь отыскать проклятые ступени.
Давай, брат Ворон, ещё рывок! Тело совсем закоченело и почти не слушалось. Хоть на дворе разгар лета, в глубокой тени рва вода прогревалась слабо. Или эта дрожь вовсе не от холода…
Эливерт подплыл к самой стене, шарил в кромешной тьме по скользким, покрытым мерзким налётом камням и ничего не мог нащупать. Неужели он ошибся? Но как же так? Он же помнит… Впору завыть от отчаяния!
И вдруг пальцы зацепились за какой-то уступ. Светлые Небеса! Вот они!
Эл возликовал в душе. Чуть подтянулся, зашипел от нестерпимой боли, но зато удалось уцепиться за нижнюю ступеньку. Замёрзшие пальцы отказывались слушаться, но он пополз наверх, буквально врастая в эти замшелые камни.
Слишком тяжело: нога соскользнула с мокрых, покрытых илом ступеней, руки не удержали, и он бултыхнулся обратно в воду. Вынырнул, вжался в стену, прислушался. Ночь напряжённо молчала.
Ещё одна попытка…
Попыток было много. Когда он сбился со счёта и решил, что это конец, его руки наконец-то зацепились за сухую шершавую кромку, и Ворон выполз на дорогу, проходившую вдоль крепостного рва.
Он мечтал отдышаться немного… Но боль в рёбрах скрючила так, что Ворон немедленно перевернулся на спину, и взвыл – лежать на спине было ещё невыносимее.
– Поднимайся, сволочь! – зашипел чуть слышно Эл на самого себя. – Ты ещё не сбежал…
Ноги слушались плохо. Он с удивлением обнаружил, что им тоже досталось.
Проклятие! За ним наверняка тянется кровавый след. Сейчас, во тьме, наверное, не заметят, но едва начнёт светать… Отсидеться в тихом месте, похоже, не выйдет. Нужно бежать подальше от Эсендара.
Он прислушался настороженно. Шум, какие-то голоса… Уже ищут. Времени совсем не осталось.
Эл, прихрамывая, побежал так быстро, как получалось. При первой возможности нырнул с дороги в сторону ближайшего к городу леса. Идти без троп, по кустам и разнотравью, сейчас невыносимо трудно, но на тракте нагонят в два счёта.
Пару раз, оглянувшись, он видел далёкие огни факелов, мелькавших у величественных стен города. Отлично! Значит, легавые ещё не поняли, что ему удалось выбраться изо рва. Они его в канале высматривают.
Но удача Ворону изменила быстро. Наверное, кто-то обнаружил мокрую кровавую дорожку у Серого моста. Вскоре на дороге замелькали всадники.
Эл торопливо свернул с опушки в самую чащу. Не миновало ещё и часа его блужданий в темноте, как Ворону пришлось замереть испуганно – впереди маячил свет. Неужели его так быстро отыскали? Эл, привалившись к дереву, всматривался в темноту.
Да это костёр! Это не могут быть стражи. Кто-то просто заночевал в лесу.
Ворон подкрался ближе, осторожно, как волк на охоте. В стороне от костра паслась лошадка. А у огня, укрывшись плащом, посапывал усатый мужичок, в обнимку с пузатым кувшином. Ворон внимательно оглядел поляну, не торопясь сунуться ближе. Но предосторожности атамана оказались напрасны.
Мужик, судя по всему, хорошенько налакался рину перед тем, как лечь спать – по нему теперь хоть пешком ходи, не проснётся.
– Так ты всё-таки есть, Мать Мира? – хмыкнул израненный атаман и, прихватив седло, валявшееся у костра, направился к лошади.
***
Временами он проваливался в забытьё. Потом открывал глаза, видел разгоравшуюся на востоке огненную полосу рассвета, старался выпрямиться в седле или хотя бы не упасть. Но вскоре свет солнца снова мерк, чтобы снова вспыхнуть чуть погодя. Каждый раз, приходя в себя, Эл с облегчением замечал, что солнце по-прежнему по левую руку, стало быть, он не сбился с пути – он уезжает на юг от Эсендара. Куда он едет, атаман и сам не знал. Оставалось уповать, что лошадка его не потеряет по дороге, а погоня отправится в другую сторону.
Если бы не эта встреча, не случайно обнаруженная лошадь, Ворон бы не сумел уйти далеко. Он и сейчас ещё не был уверен, что ему удалось оторваться от псов Лахти.
Эл был даже рад тому, что полпути провёл, едва ли понимая, где он и кто он. Стоило прийти в сознание, как мысли о том, что произошло ночью, врывались в него словно стая бешеных псов. Они рвали в клочья и разум, и душу – и больше не хотелось спасаться.
Лошадка неторопливо поднялась на небольшой холм и, оглядевшись почти невидящим взглядом, Ворон различил неподалёку руины какой-то башни, а ещё дальше изумрудное море густого леса, простиравшегося до самого горизонта.
«Кажется, я добрался до развалин Фрисавеля…» – сообразил Эл.
Тогда впереди Вольный лес Лэрианор – земли бессмертных лэгиарнов.
Эл уловил за спиной что-то тревожное, обернулся. Ну вот! Чего и стоило ожидать…
С холма была хороша видна дорога, оставшаяся позади. И по ней сейчас, поднимая клубы пыли, неслась вереница всадников.
Ворон подстегнул лошадку, вцепился обессиленными пальцами в луку седла. Только бы удержаться.
– Давай, девочка, давай! Чуток ещё…
Нагнали очень быстро. Даже до развалин ещё не добрался, а вслед полетели стрелы. Ворон вскрикнул, получив одну из них в плечо. Пригнулся, насколько можно, к лошади. Через мгновение ещё одно остриё впилось в ногу. Следующие стрелы угодили в бедную лошадку. Кобылка сбилась с шага, пошла медленнее. А на очередном повороте просто рухнула, как подкошенная.
Эл слетел на землю. Хорошо хоть мёртвая лошадь не придавила. Но поднялся всё равно не сразу.
Захохотал сам над собой – зло, досадливо, страшно.
«Когда же ты подохнешь, Ворон?! Ты на себя глянь – разве тебе бежать сейчас полагается? Ляг на травку и окочурься уже, наконец, на радость Лахти! Лахти… Никогда! Пока дышу, ползти буду, но не сдамся!»
Он бросился под прикрытие разрушенной стены… Но ещё одна стрела вдогонку ударила в спину, прежде чем он успел. Встать уже не получилось. Пополз.
Поднялся на ноги, уже нырнув в тень башни. Даже оружия нет… Вот гадство!
Выбрал булыжник поострее и побольше. Замер в ожидании.
Первый сунулся в башню даже не глядя…
Дурак! Сам виноват. Эл обрушил камень на светлую голову. Парнишка покачнулся и рухнул на землю кульком. Эл подхватил его арбалет.
На четыре заряда… Отлично! И вот ещё запас восемь болтов.
От самых рьяных преследователей отстрелялся. Ни один болт мимо не прошёл, хоть заплывшие глаза не видели ничего толком. Откинув бесполезный арбалет, Эл подхватил меч стража и поковылял к лесу.
Трое из погони налетели на него уже у самой кромки леса. Один сшиб с ног, ударив сверху, с лошади. Другой спешился и пошёл добить.
Много вас таких – не дождётесь! Эл не шевелился, ждал, когда подойдёт ближе, нагнётся… Вот теперь! Меч вспорол стражу брюхо.
Двое других с криками бросились к разбойнику.
Он уже не бежал, ждал. Удар, удар, удар. Рубят сразу оба. Он умел отбиваться и от большего числа врагов, и двумя клинками, но только не теперь…
Чудовищный удар в грудь. Эл решил, что уже не встанет. Наверняка сердце сейчас умолкнет навсегда. Нет, ещё жив…
«Твою ж! Где ты, Вечная Дева, где? Забери ты меня уже! Хватит потешаться! Люди столько пережить не могут!»
Он отбился от нового удара. И умудрился ранить нападавшего. Тот отлетел, схватившись за живот. Напарник его охнул испуганно, подхватил беднягу, забыв на миг о своей цели. А жертва, не дожидаясь, пока охотники доведут до конца начатое, нырнула в густой подлесок.
Кровь из новой раны на груди хлестала так, что атаман только дивился – наивный, он думал, что она ещё по дороге из Эсендара вся вытекла. Идти уже не получалось. В голове гудело, глаза ничего не видели. Но он продолжал ползти упрямо. Сквозь звон в ушах долетали далёкие крики:
– Где он?
– В лес ушёл…
– Вот сволочь! Останься с Хаго, а мы за ним.
– Ты в своём уме? Жить надоело? В Лес Бессмертных пойдёшь?
– А что делать? Эрр Лахти велел без его башки не возвращаться…
– Да сдохнет теперь, не переживай. Смотри, с него кровища как льёт! Или лэгиарны пристрелят. Они свои границы стерегут, ни одного чужака не пропустят.
– Ладно, ребята, Хаго помогите – перевязать надо! Да поворачиваем назад!
– Эрр Лахти башку его…
– Скажем, что он у нас на глазах в болоте утонул… Что мы все видели, как его в трясину засосало. Ну… Все согласны?
– Хаго, дружище, терпи… Сейчас…
Голоса смолкли. Наверное, легавые уехали… А может быть, он просто перестал слышать. Также как чуть раньше перестал видеть. Земля внезапно исчезла, он потерял всякую опору, и ухнул куда-то вниз. Скатился по каменистому склону и замер неподвижно. С этой новой мучительной болью справиться не удалось. И Эливерт провалился в беспросветную черноту.
В бреду
Так отлетают тёмные души…
– Я буду бредить, а ты не слушай.
Анна Ахматова
Ревущая стена огня.
– Держи меня за руку! Верь мне!
Снова она, снова этот сон, снова этот голос.
Он отмахнулся от протянутой ладони.
– Никому я больше не верю! Оставь меня! Чего ты ко мне привязалась? Оставь меня! Оставь меня в покое!
– Это не покой – это смерть. Идём со мной! Не сдавайся, родной!
– Пусть, – устало мотнул он головой, – пусть смерть. Там покой, тишина, там нет этого всего… Я просто хочу, чтобы всё закончилось. Я хочу покоя!
– Нет, родной, нет, борись! Ты должен…
– Зачем? Зачем? Скажи мне, в чём смысл! У меня больше ничего не осталось! И никого… Я никому не нужен. Я хочу умереть.
– У тебя есть я. Ты нужен мне! Ты всё, что мне нужно. Не уходи!
– Тебя нет. Я тебя не знаю. Ты – мой бред…
– Я – твой свет. Я приду. Обещаю. Только дождись… Ворон, я знаю, до радуги дойти нелегко… Не каждому дано. Но ты ведь особенный, ты сильный, ты можешь! Я верю в тебя! Тот, кто сможет дойти, обретёт своё счастье. Обещай дождаться!
– Я не хочу больше ничего, – простонал он. – Отпусти меня! Мне больно. Мне очень больно. Мне так паршиво, что я сейчас свихнусь!
– Иди ко мне!
От неё пахло свежестью дождя и мягким теплом весеннего солнца. От неё пахло домом и любовью – давно забытыми запахами счастья. И всё мучительное, горькое, невыносимое отступало в кольце её тонких рук.
– Я с тобой, родной мой! Навсегда…Только дождись!
– Я дождусь, – он коснулся на миг её губ – мягко, нежно, робко, совсем не так, как привык целовать других.
А губы на вкус как лесная земляника, сладкие, не оторваться…
– Держись, любимый мой, держись! – шепнула она ему в висок. – Я с тобой!
И исчезла…
А он провалился в мешанину пугающих образов и видений.
***
Боль вернулась. Вся разом. Накрыла удушливой жгучей волной. Обступила ревущей стеной огня, кольцом беспощадного пламени. Лицо горит так, словно его ткнули мордой в костёр. В спину будто вгрызается стая голодных волков. У самого сердца – ноет, саднит. Невыносимо хочется пить. Но, чтобы попросить воды, надо двинуть губами, покрытыми запёкшейся коркой. А это тоже так больно, что лучше терпеть и молчать.
– Держись! Не сдавайся! Скоро будет полегче!
Снова она…
Нет, голос другой. Женский, но другой. Это не его таинственная гостья из снов.
– Терпи!
Терпеть не получалось, он снова соскальзывал во тьму небытия, из которого проступали туманные обрывки видений.
***
Бездонные глаза цвета неба, но от неба они так далеки. Льняные кудряшки. Жемчужная улыбка. Но лицо чуть хмурое, напряжённое.
«Что, даже не поцелуешь меня на прощание?»
«На прощание… поцелую…»
И улыбается, глядя прямо ему в глаза.
Тварь! Проклятая тварь! Сука продажная!
«На прощание…» Ведь она уже знала. Знала, что он уходит навсегда. На смерть отправляла и улыбалась в лицо. Как же можно было так?! Как? И как теперь с этим жить?
Всё было ложью. С самого начала. Ну… может статься, только та, самая первая ночь… она была настоящей. А потом она уже знала, кто он, уже прикидывала, как продать подороже.
Жаркий шёпот у виска.
«Мне ты можешь верить. Я никогда тебя не предам, Ворон! Я никогда тебя не предам, любимый, поверь!»
– Сгинь! Пропади, тварь! Никогда ни одной змее проклятой больше не поверю!
И снова как вспышка… Он тащит её по лестнице, она хохочет заливисто:
«Любимый. Мой. Дикий. Зверёныш».
Белые облака постели…
«Мне нравится, как ты это говоришь… Моя женщина!»
«Но ведь так и есть. Ты – моя женщина. Всё, что я делаю, я делаю ради тебя!»
– Тварь! Тварь! Тварь! Изыди из памяти моей!
«Я не дурак. Я тебя люблю».
Нет, он не дурак! Он намного хуже. Сорок семь славных ребят, сорок семь отчаянных сорвиголов, сорок семь братьев своих он отправил за Грань, доверившись бездушной шлюхе.
А может… Лахти её заставил? Угрожал, расправой пригрозил… Темницей, кнутом, виселицей! Ну не могла же она сама, добровольно, после всего, не могла! Наверняка так!
Но ведь она могла ему рассказать, и они бы уехали прочь. Он бы её защитил, спрятал, сберёг.
– Ага! Так как ты защитил своих парнишек? – глумливо усмехается, обнимает за шею.
– Убери руки от меня! Ненавижу, ненавижу тебя! Чтоб ты заживо сгнила!
– Какой ты сердитый нынче… Мой дорогой! – хохочет Аллонда.
– Я убью тебя, тварь! Назло тебе выживу, найду тебя, и ты пожалеешь, что на свет родилась! Чего, чего тебе не хватало?! Чего? Я же всё, всё только для тебя…
– Денег, мой дорогой, денег! Я же теперь самая богатая женщина в Эсендаре. Эливерт, ты же сам говорил, что умрёшь за меня… Вот! Ты умер, а я богата и счастлива. Слово сдержал – молодец! Ты разве не рад? Ты ведь обещал сделать меня счастливой…
– Будь ты проклята!
Солнечный свет льётся в окно, путается в завитках её волос.
«Если я буду с тобой, иных не будет! Клянусь – только ты, и никого больше».
Всё ложь. Всё гниль. А ведь была любовь. Она превратила эту любовь в грязь, в стылую, вонючую, гнилую, болотную жижу. И никогда ему теперь от этой мерзости не отмыться.
И вот уже он видит, словно со стороны, их спальню и постель, слышит томные вздохи Аллонды… На его глазах треклятый уродец Лахти обхаживает его ненаглядную голубку, распростёртую на белоснежных простынях.
– Раздевайся, мальчик! – весело командует Аллонда, призывно машет ему рукой.
И к горлу подкатывает тошнота.
– Су-у-у-у-к-а-а-а-а!
***
И снова боль вгрызается в тело, сжигает дотла. Дыхание перехватывает. Невыносимо. Это невыносимо. Дайте просто умереть!
– Не смей сдаваться! – голос холодный и нежный одновременно, ему невозможно не внимать. – Я тебе не позволю! Смерть тебя не дождётся. Терпи!
Раскалённого лица коснулось что-то мягкое и холодное. Влага на пересохших губах. На короткое мгновение стало чуть легче. Он с трудом проглотил несколько капель чего-то горького. Сразу занемели язык и гортань. И боль отступила.
Снова манящая пустота, снова сны… Яркая мозаика прошлых дней.
***
– Больно? Ну, потерпи, сейчас будет легче! – в светлом взгляде испуг, тревога, жалость и сострадание. – Ах, Милосердная, чуть без глаза не остался! Вот приложи скорее холодное! Я сейчас отвар ликлома сделаю…
Он видел её только одним правым, второй совсем заплыл. Светлые одежды, золотая коса от каждого движения раскачивается, и улыбка, от которой сердце замирает, ясная, как утреннее солнце. Мать покосилась на него, заваривая целебную травку.
– Ну, хорош! Красавец!
– Подумаешь! – фыркнул Эл пренебрежительно, хоть ему и было очень больно. – Мама, это ты Умаса не видела – знаешь, как я его отделал…
– Ох, солнышко ты моё, бедовое… Зачем ты с ним сцепился?
– А будет знать! – Ворон насупился угрюмо. – Он гадости всякие болтал…
– Гадости?
– Про тебя… и… будто я у бати не родной…
– А-а-а-а, – понимающе протянула Лаиса. – А ты, стало быть, честь мою отстаивал, да? Защитник ты мой!
Она склонилась, целуя его в волосы, села напротив, заглянула в лицо.
– Сынок, люди всегда вздор болтают… Что тебе до их слов?
– Но это же неправда! Зачем он такое говорит?
– Потому что Умасу твоему Небеса ума не дали. Как и его отцу. Киран тоже на язык злой, вечно сплетни распускает. Знаешь, сколько раз от отца твоего уже по морде схлопотал, а всё не успокоится. Вот и сынок весь в него. Так уж видно на роду им написано: Кирану от Элирона получать, а Умасу – от тебя!
Мать улыбнулась светло, взъерошила его волосы.
– Ну, сам посуди, какие же вы неродные? Оба с одного теста. Задиры мои! Горячие да резвые, будто лесной пожар. Да и на лицо – будто отражение. Погляди нарочно! Хотя… нет! – она засмеялась. – Сейчас на себя лучше не гляди. Напугаешься! А что волосы да глаза светлы… Так ты ведь не только Элирона сын, Воронёнок, ты и мой тоже… Ты ж моя кровиночка родная! Ты это знаешь. Так что тебе до злых языков?
– Мама, а зачем они так? Не пойму…
– От зависти, сынок, от злости, от обиды. Киран, когда ещё молодой был, сватался ко мне…
– Сватался?
– Ага, – кивнула Лаиса. – Жениться хотел на мне. А я ему отказала и за отца твоего вышла. Вот с тех пор он и взбеленился. Прежде они с отцом твоим друзьями были… А после свадьбы нашей рассорились. Так Киран и не смог с тем смириться, что я отца твоего выбрала.
– Я про то не знал, – нахмурился Эливерт. – Глупость какая… Я бы из-за девчонки с другом ни за что не поссорился!
– Это ты сейчас так говоришь, – усмехнулась Лаиса, осторожно отнимая от его лица холодное полотенце. – Вот погоди, влюбишься… Любовь, она такая, сынок – всю жизнь человека меняет.
– Я тогда не буду влюбляться, – Эл поморщился: от сока ликлома защипало ссадины на щеке. – Надо больно!
– Ах, Воронёнок, солнышко моё, да разве любовь спрашивает, кому её надо? Она просто приходит. И вот уже и дышать без неё никак. Встретишь судьбу свою – и жизнь без неё, без единственной твоей, станет враз не мила.
– Я не хочу так… Чтобы не дышать, – нахмурился он ещё больше. – Выходит, любовь – это плохо? Одни беды от неё… Зачем она такая нужна?
– Настоящая любовь – это счастье, мой мальчик! Только люди ошибаются часто, – печально вздохнула Лаиса. – Мороки за любовь принимают, а потом страдают. Как бы я хотела, чтобы ты сразу верный выбор сделал, чтобы сердце твоё разочарований и предательства никогда не узнало!
– Лучше я совсем не женюсь. Не надо мне никакой любви, – покривился Ворон, – раз любить так плохо.
– Сынок, но ты ведь меня любишь?
– Люблю! – нежно улыбнулся он матери. – Больше всех на свете люблю! Мама, ты у меня такая красивая! Самая красивая во всей Долине Ветров!
– Скажешь тоже! Красавица… Вот ты меня любишь, и я тебя люблю, отрада моя! А отца любишь?
– Конечно! – тотчас откликнулся он.
– А сестру?
– И Ланку люблю. Только не люблю, когда она меня ругает…
– И я их люблю. И они нас любят. Так ведь?
Эл кивнул согласно.
– И разве это плохо? Или больно?
Он изумлённо покачал головой, поражённый открывшейся ему простой истиной.
– Когда любовь настоящая, сыночек, это счастье! Это самое важное в жизни. Запомни мои слова!
– Мамочка! – он обвил худенькими ручонками её шею. – Я тебя так люблю, так люблю! Я тебя всегда-всегда буду любить! Даже когда ты старенькая станешь и некрасивая… Мы с тобой всегда будем вместе, да?
– Ах, кабы так! Вырастешь, крылья расправишь и улетишь…
– Нет, я тебя никогда не брошу! Я же тебя люблю. Я же твоё счастье… А ты – моё!
– Счастье, милый мой, конечно, счастье!
***
Ревущая стена огня. Глаза разъедает чёрный дым. От ужаса подкашиваются ноги.
– Ма-а-а-а-ма! Мама! Мамочка!
– Беги! Беги в лес! – голос Лаисы никогда прежде не звучал так строго и так… испуганно.
– Нет! Я только с тобой! – всхлипнул Эл.
– Я бегу! – Мать вцепилась в его руку, обернулась раздосадовано: – Иланга, ну, скорее же ты!
Тётка ковыляла следом, испуганно озираясь по сторонам.
Пожарище уже охватило всю их деревеньку. Страшные полосы дыма вонзались в небо как пики. Люди метались, ошалелые от ужаса. Кое-где валялись на земле порубленные окровавленные тела. Ещё совсем недавно эти страшные мертвяки были их добрыми приветливыми соседями, и вот…
Но самое кошмарное в незабытых воспоминаниях того дня – тёмные стремительные тени всадников, снующие меж домов в поисках уцелевших. Они сгоняли всех, кого успели поймать, на окраину, к большому колодцу – понукали оружием, плетьми, тащили женщин за волосы, мужиков за шиворот.
Чтобы не попасть им в руки, теперь надобно пробираться к лесу короткими перебежками, от одного горящего дома к другому, прячась за заборами и сараями.
Они жили на самом краю деревни, до кромки лесной чащи рукой подать – по ночам Эл слышал пугающие шорохи, долетавшие оттуда, таинственные шепотки неведомо кого. Но сейчас казалось это где-то за краем мира.
Налетевший ветерок разогнал на миг клубы едкого дыма, и Ворон увидел далеко впереди Лану. Сестра рванула в сторону, но следом за ней помчался один из налётчиков, вцепился как ястреб, поволок.
– Мама! Мама! Ланка! – испуганно закричал Эливерт.
– Доченька! – Лаиса метнулась было вперёд.
Эл ещё успел заметить фигуру отца, промелькнувшую там же, у опушки, где только что схватили бедную его сестрицу. Может, отцу удастся вырвать Лану из рук налётчика…
Эл не видел, что произошло дальше. Чёрный дым снова скрыл всё от глаз. А потом прямо на них из этой мрачной завесы вылетел конный рыцарь.
Лаиса с криком отдёрнула сына, бросилась назад, но там оказался ещё один. Первый соскочил с седла, без опаски приблизился.
У Ворона в руке был нож. Он кинулся вперёд на обидчика, закричав что-то непонятное, но устрашающее. Закованный в латы рыцарь, одним ударом выбил оружие у мальчишки, вторым – сшиб с ног.
Лаиса сжала обеими руками топор, молча воздела над головой. Но рыцарь поднял за волосы Воронёнка и с усмешкой велел:
– Брось, женщина, а то шею сынку твоему сверну!
Красивое лицо матери дрогнуло. Руки разжались. Колун упал к её ногам.
– Вперёд! – насмешливо велел налётчик, продолжая держать его за волосы.
Позади них второй рыцарь подгонял медлительную Илангу.
Их впихнули в толпу. Кругом знакомые лица. Но сейчас они выглядят так непривычно: испуганные, заплаканные, потерянные.
– Мама!
Ланка пробилась к ним, повисла на шее, заплакала.
– Деточки! – горько всхлипнула Лаиса, прижимая крепко обоих к себе.
***
Элу чудилось, будто у него в груди прижилась какая-то страшная колючка, и теперь она прорастает наружу, разрывая тело своими шипами. Почему так невыносимо больно?!
– Терпи! Ты сильный. Ты выдержишь, – голос уверенный и спокойный. Незнакомый. – Я не знаю, кто ты, но я знаю, что ты очень сильный. Смерть не получит тебя. Смерть тебя не получит!
Сильный? Ясно-понятно, сильный. В этом мире попробуй быть другим. Есть только два пути: быть сильным или сдохнуть в отчаянии. Сдохнуть намного проще… Сдохнуть очень хочется. Да, просто смириться и сдохнуть. Но только… смиряться он никогда не умел.
