Текст книги "Фактор «ноль» (сборник)"

Автор книги: Морис Дантек

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 29 страниц) [доступный отрывок для чтения: 12 страниц]

20. Эпилог: Нулевая Отметка

С тех пор как я «чувствую себя лучше», профессор Блумберг разрешает мне иногда совершать прогулки под присмотром. Психиатрическая клиника находится в Ньюарке, недалеко от Манхэттена, и поэтому я каждый раз прошу разрешения посетить Нулевую Отметку.

Я часами стою там, наблюдая за восстановительными работами в зоне взрывов. Я внимательно слежу за ходом стройки, за балетом в исполнении строительной техники, за этими огромными игрушками, похожими на боевые машины. Расчистка и реконструкция подходят к концу. Это уже просто городская уборка мусора там, где уже нет города. Возникает впечатление, что башни-близнецы никогда не существовали, даже следы взрывов уже почти совершенно исчезли. Башен никогда не было. На них никогда не нападали, они никогда не обрушивались. Да и происходило ли здесь что-нибудь?

Бежали ли мы с ней по нескончаемой лестнице Северной башни?

На самом деле так работает мой мозг – вычислительная машина. Мой секретный мозг, мой мозг, прошедший испытание пылающей башней, вновь и вновь проживает адский спуск к развалинам ее обрушившейся соседки, свершившийся как раз перед взрывом той, из которой мы только что вырвались.

Люси Скайбридж – действительно моя дочь. Она не только спаслась от самолета, не только сумела последовать за мной и выбраться из разрушающейся башни, она смогла вовремя покинуть меня и сбежать с этой обреченной на гибель планеты.

Я никогда ее не увижу. Она меня никогда не увидит. Она проживет, как минимум, десять или пятнадцать тысяч лет, я же угасну согласно среднестатистическим нормам протяженности жизни обитателей Земли.

Никто никогда ничего не узнает.

Никто не захочет этого допустить.

И я в конце концов убеждаю себя в том, что так будет лучше. Мы с ней связаны Бесконечностью, любовью отца и дочери, обрушивающимися башнями во всех мирах, где есть башни, самолеты, войны. Где есть люди.

Здесь все по-прежнему такое белое. Белое, как пыль, покрывавшая Южный Манхэттен в то время, когда я спасал свою дочь из пылающей башни.

Бедные люди. Бедные полицейские. Бедные врачи. Бедный профессор Блумберг.

Они не только не верят, никогда не поверят и никогда не верили мне, но и верят, что я им верю. Они верят, что я думаю, что мое «состояние улучшается». Они верят, что я доверяю их людской земной медицине. Они верят, что я верю в их мир.

Они ничего не знают. Вернее, они знают очень мало, а это еще хуже.

Они никогда не смогут понять, но будут убеждены в обратном.

Они никогда не смогут ее найти. Они даже не способны различить чуть странноватый свет в небе своей уверенности. Я – здесь, но моя дочь находится отсюда на расстоянии, которое они не в состоянии даже себе вообразить.

Они упрятали меня в свой мир, но моя дочь отныне принадлежит всем мирам, кроме этого.

Вот уже три года я живу здесь, взаперти. Я решил заняться единственным достойным родом деятельности в этом уголке Вселенной: писать. Я вновь принялся за создание автобиографической библиотеки. Если мне немного повезет, я должен дожить, а может быть, и пережить середину их двадцать первого века, с его башнями, самолетами и Нулевыми Отметками.

Медсестры добры ко мне. Натан Блумберг и вправду делает все что в его силах.

Их мир делает все что в его силах, чтобы принять меня, отвергая при этом правду, которую я несу с собой.

Их общество делает все что в его силах, чтобы разрушить себя, отвергая всю ложь, которой оно пропитано.

Возможно, в конечном счете мы когда-нибудь договоримся.

«Джеймс Куртис Уильямсон», Ньюарк

Нейропсихиатрическая клиника Блумберга и Уотерманна

Медицинский исследовательский центр

7 июня 2007 года

Артефакт

Don’t think twice, it’s allright[38]38
  «Не думай дважды, это правильно» (англ.). – Примеч. пер.


[Закрыть].

Боб Дилан

Первый день: пробуждение

Я проснулся в комнате. Погода стояла чудесная, с улицы в помещение проникали солнечные волны, сквозь распахнутое окно я заметил голубое небо цвета невыносимой монохромной лазури. Было тепло. Все это напоминало лето.

Я окончательно открыл глаза. Обвел комнату еще слегка мутным взглядом. Картина передо мной предстала действительно прекрасная: луч солнца, небо, горячий воздух, колышущий жалюзи и украшающий потолок и стены радужной игрой причудливых световых узоров.

Все казалось исключительно прекрасным.

Я ничего не узнавал.

Все казалось прекрасным. Но я не знал, что это. Я не знал, где это находится. Я даже не знал, в каком времени это происходит.

Солнце покрывало золотом все видимые предметы, но что-то невидимое исчезло из программы моего мозга.

Вне всякого сомнения, я только что проснулся в этой кровати.

Но я не знал даже, кто я такой.

Я был человеком в трусах и майке, белых, как стены комнаты, как простыни на кровати, на которой проснулся. На самом деле я ощущал себя таким же голым, как если бы оказался вовсе без одежды.

Я знал вроде бы все, что должен знать человек об этом мире.

У меня даже имелись воспоминания. Честно говоря, похожие скорее на какую-то чехарду впечатлений.

Казалось, я мог строить планы. Я знал прошлое, настоящее, будущее.

Но я не знал одной важной вещи, которую должен знать каждый человек.

Кто я? Моя личность. Тайна. Хуже того, секрет, забытый его обладателем.

Комната белая, утреннее солнце белое, моя память более чем белая. Она – чистое ничто.

Я – тело, у меня есть разум, я что-то знаю. Я знаю, что такое комната, кровать, стены, окно, майка, солнце, небо, время, пространство, свет, ночь, сон, пробуждение.

Я знаю, что я – человеческое существо. Я знаю, что такое человеческое существо. Я знаю, что нахожусь в гостинице. Я знаю, что такое гостиница, я нахожусь в одной из ее комнат. Я умею составлять фразы, производить вычисления, я испытываю какие-то чувства. Я действительно человеческое существо.

Но ничто во мне, кажется, не может полностью соответствовать ни одной из этих категорий.

Мое настоящее – это белизна, белая, как эта комната.

Мое будущее – это такое сияние, которое невозможно выдержать. Оно похоже на солнце, желтым искристым диском появляющееся за жалюзи.

Мое прошлое – полное отсутствие чего бы то ни было, словно нависающее над всем остальным, как это небо абсолютно монохромной синевы, без малейшего следа дымки.

Я подобен месту, в котором проснулся. Я – словно чистая страница, на которой отпечатался мир, заклеймив мой мозг самой структурой Вселенной.

И именно по этой причине я – ничто, просто чистый экран. Мир отпечатывается на мне. А в ответ, словно благодаря отсутствию у меня личности, что-то вписывается в мир, какая-то необычная матрица того, чем я не являюсь.

Я – индивидуум, в этом нет никаких сомнений, но индивидуум без личности. Персона, но персона без имени. Я – человек, но ничто не связывает меня с окружающими, поскольку я оторван от себя самого.

Я – некто, о ком я ничего не знаю. Я не знаю даже истинных масштабов своего незнания. Почти апофатическая форма знания.

Единственное утешение: по крайней мере, я – не ничего. Я – не просто ничто. Я не плыву в небытии, хотя, по всей видимости, я из него выплыл.

Кома?

Я знаю, что это – церебральная смерть.

Я знаю, что она может сделать с мозгом человеческого существа.

Но людей, впавших в кому, не помещают в гостиничные номера, даже благоустроенные. Это я тоже знаю.

Я не в больнице. Я знаю, что такое больница, медсестра, врач, даже знаю, что такое амнезия.

В этом смысле можно сказать, что что-то я о себе знаю.

Я ничего не знаю о своем будущем, но могу строить планы. Например, я могу вылезти из кровати, взять одежду своего размера, с безукоризненной аккуратностью сложенную на стуле, надеть обувь, которая приходится мне впору. Эти вещи, несомненно, принадлежат мне. Потом я могу обойти просторную комнату, которая оказывается настоящей квартирой на втором этаже дома в тосканском стиле, из красивого камня розоватого цвета. Дома, стоящего на опушке густого соснового бора, высаженного, по всей видимости, в центре небольшого курортного городка на берегу моря. Скорее дом, сдаваемый внаем, чем просто обычный гостиничный номер. Дом. В тосканском стиле. Море. Кажется, Средиземное. Италия?

Я знаю, что такое море. Я знаю, что такое Средиземное море. Я знаю, где находится Италия, и могу распознавать стиль тосканских вилл.

У меня нет будущего, но я могу вписать его своим действием, пространством той свободы, которую найду. Я могу вписать его в мир, в этот мир, что отпечатывается на мне.

За несколько минут я смог уже собрать какую-то начальную информацию. Я не знаю точно, где нахожусь, но у меня уже появляются ориентиры. Элементарная топография сменяет белую сплошную среду моего пробуждения. У меня появляется возможность начать расчленять мир на некие неясные элементы. Это значит, что я могу наладить с ними связь. Сеть прерываний.

Так! Откуда я взял этот концепт? Как он появился в моих еще неуверенных поисках первой карты, очертаний территории?

Хорошо. С абстракциями – позднее. Продолжать действие, продолжать бег сквозь время и пространство для того, чтобы создать мир. Не просто карту, не просто территорию. Космос. Нечто, обладающее телом. Нечто организованное, нечто органическое, нечто одновременно сплоченное и разобщенное, что можно раздробить на некие составляющие при помощи пресловутой «сети прерываний».

«Где я?» означает в первую очередь «откуда я пришел?». И первый вопрос немедленно дополняется вторым: каково происхождение этого языка? Почему эти слова складываются с подобной легкостью, с подобной естественностью в моем мозгу, совершенно свободном от всяческих ориентиров?

Кажется, он связан со мной самым тесным образом. Этот язык – мой. Нет, как раз этот язык – я. Этот язык – основа моей странной личности. Если мне станет известно происхождение языка, я сразу же пойму свое собственное происхождение и в каком направлении мне нужно двигаться.

«Где я?» – это, следовательно, одновременно и «куда я иду?». Происхождение и назначение пересекаются в точке горизонта. Эта точка – я.

У создания без прошлого нет выбора: оно должно идти прямо вперед. Оно не должно оборачиваться, поскольку то, что оно покидает, должно сначала наступить. Прошлое ему еще неизвестно, создание без памяти должно, таким образом, заставить будущее реконструировать прошлое. Это создание вступает в вооруженную схватку с самим собой и должно использовать все возможности мира, чтобы суметь разбить сковывающие его изнутри засовы. Ему все подозрительно с самого начала – как предстающий перед его глазами внешний мир, так и внутреннее содержание телесной оболочки, которая ничего о себе не знает. Все подозрительно, ничто уже не невинно, потому что все может быть прошлым и, следовательно, таить ловушку, прятать секрет, заключать в себе тайну.

Не только создание без памяти одиноко, совершенно одиноко в этом абсолютно чуждом ему мире. Весь мир становится безбрежным одиночеством, соединением миллиардов составляющих его одиноких судеб, становится сущностью тем более множественной, чем более она одновременно единична. Одиночество уникально и тысячно. Изолированность чисел, масс, меняющихся величин, изолированность перед непознаваемым, одиночество перед миллиардами других миров, о которых ничего не известно. Мир подобен мне: он и о себе, и о других знает совсем немного. Его одиночество – это то, что отпечатывается во мне, а мое одиночество – это то, что в ответ вписывается в мир в виде моей жизни, чья единственная реальность выражена в ее собственной кинетике, в движении, которым она буравит мир.

Я ничего не знаю о себе, но я способен разработать теорию об этом онтологическом отсутствии.

Почему?

Очевидно, что ответ на этот вопрос станет ответом и на другие вопросы.

На другой.

* * *

В ванной комнате я вступаю в контакт с единственным доступным мне идентификационным субстратом: с моим изображением.

Безбородый мужчина лет сорока, с прорастающей – двух-, трехдневной – щетиной (время, которое я в бессознательном состоянии провел в комнате?), с короткими черными волосами, с серыми глазами.

За несколько часов, в течение которых я изучаю все уголки дома в поисках какой-нибудь подсказки, я постоянно возвращаюсь в ванную, чтобы привыкнуть к собственной внешности.

В конце концов, это происходит. Я – такой. Это – я. Я – вот это.

Я продолжаю поиски на втором этаже, потом спускаюсь по лестнице и открываю для себя первый этаж. Он выдержан в более сельском стиле. Просторная деревенская кухня. Ванная комната с желтой и белой фаянсовой плиткой. Большая кладовка, полная картонных коробок и каких-то сваленных в кучу предметов. Просторная комната без мебели, с недокрашенными стенами, совсем маленький туалет.

Коридор, выложенный темно-красным терракотовым кафелем, ведет к входной двери. Она представляет собой широкий прямоугольник неполированного стекла, пропускающего дневной свет, который дрожит на белых стенах с изразцами желто-бронзового цвета и на полу, покрытом кирпичной восьмиугольной плиткой.

Внешний мир.

Мир.

Я понимаю, что в моем распоряжении находится весь дом целиком. Дом на опушке соснового леса – это мой гостиничный номер. Точнее, моя гостиница, мой частный дом.

Я проснулся не в больничной палате, не в гостиничном номере. А в доме.

В совершенно определенном доме, находящемся в определенном месте, в определенном городе.

Следовательно, по определенной причине. Смысл происходящего пока мне недоступен, но он обнаруживает свое наличие самой своей закрытостью, моей необъяснимой амнезией.

Если я, лишенный памяти, нахожусь здесь, в доме, которого я не знаю, это не случайно.

А если это не случайно, значит, это устроено сознательно.

Кто-то хочет, чтобы я пережил этот опыт.

Что-то или кто-то манипулирует мной, и я не знаю, о чем или о ком идет речь, поскольку по-прежнему не подозреваю, кто я, где я и в какое время попал.

Я – просто нить, извивающаяся над пропастью, и даже то, к чему она привязана, подвешено над пучиной без дна: я, словно в невесомости, парю в пустоте, колеблюсь между двумя мирами, – и если бы зеркала не лгали, то в ванной комнате я увидел бы отражение привидения, призрака, голограммы.

Именно по этой причине, без сомнения, в первый день моего пробуждения я не вышел из дома. Я посмотрел из окон наружу, на город, на сосны, на обширное пространство частных пляжей, лежавших вдоль залитого солнцем проспекта по берегу моря, на синеву воды, чуть более зеленую, чем синева неба, на корабли, которые я заметил у мола. Но носа на улицу я не высунул. Я привык к своему облику, снова и снова заходя в довольно роскошную ванную комнату на втором этаже. Остальное время я рылся, искал, исследовал каждый уголок дома, в котором только что родился.

Я ничего не помнил, поэтому стремился к будущему с удесятеренной силой. Я мог часами сидеть в комнате, вертя в руках какой-нибудь предмет или разглядывая расположение, цвет, форму, структуру стен или мебели.

Поэтому не найти его я не мог.

Я нашел его в кладовке на первом этаже, среди старой домашней утвари, газет, журналов, потрепанных книг, ящиков с инструментами для поделок, запасов электрических лампочек, шнуров и двадцатикилограммовых мешков с собачьим кормом.

Чемодан. Несколько старомодный по стилю, но прекрасно сохранившийся, он сразу выделялся среди кучи разнообразных вещей, под которой я его обнаружил. Дорожный чемодан, с колесиками и выдвижной ручкой, с застежками «молния», с шотландским узором – фиолетовый, пурпурный и серый тартан.

Когда я нашел чемодан, было уже довольно поздно. Солнце касалось горизонта, приближалась ночь.

И при этом красном густом освещении, падавшем из окна кладовки, я открыл его.

Свет инфракрасного излучения озарил два находившихся в нем предмета. Оранжевый огонь упал золотой гравюрой на первый белый лист стопки бумаги. Этот же огонь загорелся на латунных украшениях старинной пишущей машинки «ремингтон», старинной, но находящейся в рабочем состоянии и готовой к службе. Этот оранжевый огонь зарябил в моих глазах, когда я понял, что первый лист не совсем чист. На самом верху страницы, в середине ее, виднелось слово, в оранжевом свете я смог узнать характерную манеру печати пишущей машинки.

АРТЕФАКТ – значилось там заглавными буквами синего цвета.

Название.

Листки бумаги.

Почтенная пишущая машинка.

И в падающем с неба красно-золотом освещении я осознал происходящее.

Это действительно эксперимент. Или нечто, ему подобное. Какая-то форма психологического манипулирования.

Кто-то хочет, чтобы я сделал в этом доме нечто совершенно определенное.

Мне дали возможность сделать это.

Кто-то хочет, чтобы я писал.

Не знаю почему, но кто-то хочет, чтобы я писал. Но что? И почему?

Кто-то хочет, чтобы я писал.

И по этой причине мне начисто стерли память.

Кто-то хочет, чтобы я писал.

Кто-то, кажется, убежден в том, что для этого мне для начала нужно потерять свою личность.

Второй день: машинка и ее двойник

Я проснулся, комната оставалась все такой же белой. Солнце уже атаковало сетчатку глаз своим рассеянным золотом, небо снова сияло электрической лазурной мономанией. Вдали изумрудная зелень моря играла с линией горизонта, на котором флотилия туч плыла на юг.

Я проснулся, широко открытый чемодан лежал на полу, в ногах кровати. Я лишь слегка приподнялся на подушке и увидел его за простынями, белыми, как стены комнаты.

Он возвышался над паркетом из золотистого дуба, его бока обтягивал шотландский тартан. Толстой стопкой лежали белые листы, такие же белые, как стены, как простыни, как мое сознание. А пишущая машинка «ремингтон», словно некий механический Грааль, словно священная реликвия, быть может чудотворная, всем своим металлом и бакелитом ждала Святого Елея.

Я проснулся в том же месте, что и вчера, примерно в то же время дня, практически в тех же условиях, что и накануне. Все сияло белым, золотым, голубым. Я по-прежнему находился здесь, не зная, на что это «здесь» похоже. Что это за местность? Что за значок на карте?

Но кое-что значительно изменилось со вчерашнего дня. Помимо моей тосканской интуиции, этого первого выбора параметров, этой первой идентификации местности (Италия), помимо элементарного топографического определения моего местонахождения, из мира явилось нечто, прямо проникающее в мой мозг, туда, где как раз уже ничего нет.

Нечто посылало мне знаки, которые привлекали мое внимание своим присутствием, своим внешним видом.

Эти знаки – пишущая машинка и стопка листков – не столько являлись орудиями для письма и записывания, сколько взывали к тому, чтобы я писал и записывал.

Произошло очень странное событие, видимо, ночью.

Первые страницы из стопки листков покрылись печатными буквами синего цвета, характерными для «ремингтонов» этой старинной и знаменитой модели.

В самой машинке листа уже не было. «Ремингтон» и листы бумаги казались соединенными невидимой связью. Пишущая машинка и напечатанное ею словно не нуждались в человеческом посреднике, им как будто не нужен был активный физический контакт для того, чтобы слова, созданные одной, оказались на поверхности других.

Они представляли собой сеть прерываний. Они нуждались лишь в перевернутой личине.

Меня охватило, даже потрясло неожиданное и волнующее понимание, такое же светлое, как какое-нибудь мистическое открытие: ни листы бумаги, ни машинка, ни ее клавиши, ни ее пропитанная синими чернилами лента, ни то, ни другое, ни третье не являлись инструментами в прямом смысле этого слова.

Вывод казался очевидным: если инструментами для письма не являются ни пишущая машинка, ни бумага формата «А4», то, следовательно, эту роль должен исполнять кто-то другой.

Одна очевидность тут же повлекла за собой другую: конечно, никто в мире, кроме меня, исполнить эту роль не может.

Перевернутая личина – это я.

Теперь я обладал ответом на один из вопросов, возникших накануне. Что? Они хотят, чтобы я сделал что?

Видимо, они хотят, чтобы я как раз и рассказал о чувствах человека, запущенного, словно метеор, в туннель, ведущий к его собственному будущему.

Неужели именно я написал эти несколько страниц ночью?

Только такое объяснение выглядело логичным. У меня амнезия. Она, видимо, сопровождается рядом побочных эффектов.

Эти побочные эффекты, несомненно, и являются главной целью эксперимента. Сама амнезия – всего лишь подготовка предварительных условий, она не имеет практически никакого значения. Это просто техническая процедура.

Истинная тайна, секрет заключаются в стопке бумаги и в пишущей машинке, аккуратно убранных в чемодан. В этой машинке, которая, казалось, сама исписала несколько страниц бумаги, так и не сдвинувшейся с места.

Это я, нечего и сомневаться. Одна из форм лунатизма с направленной потерей памяти на фоне общей амнезии? Такое возможно – с медицинской точки зрения?

Да, такое возможно.

Встает вопрос: где находится ближайшая психиатрическая клиника?

Но никаким психозом я не страдаю, это я тоже знал. У меня нет галлюцинаций, отрыва от реальности, приступов бреда, никаких симптомов шизофрении, паранойи, навязчивых идей. Если бы я был душевнобольным, то я бы проснулся в отдельной палате психиатрического заведения.

Я догадывался, что проблема носит не совсем патологический характер. Конечно, она все равно тесно связана с моим мозгом и его функционированием, но я почему-то сомневался в том, что даже очень высококвалифицированный врач будет в состоянии мне помочь.

Мое положение могло облегчить только это сочетание чемодана, стопки бумаги и пишущей машинки. Его компоненты являлись движущими силами, способными связать мое создающееся будущее и разрушенное прошлое.

Сияющий день начинался, солнце поднималось к зениту. Я подумал о том, что моя настоящая жизнь, быть может, расцветает в некое ночное время, когда сознание погружается в сумрак, освобождая место всему тому, что чахнет у меня внутри.

Возможно, мне нужно просто пустить все на самотек. Удовольствоваться, подобно обычному, приехавшему на время туристу, которым я, по сути, и являлся, более или менее нормальным существованием в этом незнакомом городе и позволять ночи овладевать моим телом до рассвета.

И есть ли этому альтернатива?

Разве где-нибудь в этом мире существует аварийный выход?

То, что я написал в течение первой ночи, заняло полдюжины листков.

Это странно и в то же время совершенно логично. Примерно на шести листках я совершенно точно изложил события предыдущего дня, начиная с пробуждения и вплоть до обнаружения чемодана. Я ожидал прочесть нечто удивительное, найти откровение, код, ключ, точку зрения. Быть может, некую фразу, которая осветит целую тайну, ставшую моей жизнью и всем миром вокруг меня.

Но там лишь описывался опыт, описывался тем, над кем он проводится, то есть мной. На страницах описывался только я, другими словами, там ничего не описывалось. И в то же время я понимал, что, как и в зеркале в ванной комнате, в этих страницах, в этом тексте прячется главная часть загадки: моя личность, то, чем я был, то, чем я быть перестал, и то, чем я должен стать снова.

Я быстро сообразил, что изучать текст так, как я изучал дом, будет напрасным трудом. Свет, способный прийти мне на помощь, в прямом, первоначальном, очевидном смысле написанного я не отыщу. В нем нет ничего о моем гражданском положении, о моей профессиональной жизни, о моих социальных или этнических корнях, о возможных воспоминаниях, о каком-нибудь адресе, пусть даже простом почтовом ящике, о знакомых людях, о соседях, о сослуживцах, о друзьях, о семье, о собаке, о машине. Ничего. Ничего о том, кем я был и кем я больше не являюсь.

Значит, смысл заключался в самом акте написания, подсказала неизвестно откуда взявшаяся и окрепшая со всей силой очевидности в моем рассудке интуиция. Не понимая целей и причин эксперимента, я начинал понимать его ход, его методологию, внутреннюю механику. И тут я сталкивался с явлением, которое, казалось, могло как растянуться до всей возможной бесконечности, так и сжаться по одной и той же причине. Я ощущал себя кометной пылью, попавшей во власть фотонного ветра гигантской звезды, превращающейся в черную дыру.

Чем больше я о ней узнавал, тем страшнее становились масштабы моего неведения.

Чем больше я о ней узнавал, тем меньше я чувствовал себя способным действительно что-то узнать.

Я решил одеться и выйти из дому.

Я не дам черной дыре засосать себя.

* * *

Это был красивый город. Солнце заливало своими лучами углы каждой улицы, каждое дерево, каждый автомобиль, фасад каждого дома, каждую деталь городского устройства, каждого встретившегося мне человека.

Это был красивый город. Морской курорт. Кажется, в самом начале лета, как раз перед началом великой туристической армады. Июнь, подумал я. Середина июня, точно. Я начинал учиться чертить диаграммы времени. Метеорология позволит мне установить правдоподобную хронологию. Самое начало лета. Мне оставалось найти газету, получить этому подтверждение и точно узнать наконец, какой сейчас идет год.

Газета для такого человека, как я, полна информации. Не крупные заголовки привлекают его и сообщают ему о том, что он хочет узнать.

Самое главное – число.

Затем – язык, на котором написана газета.

Я правильно догадался с самого начала и воспринял это как свою первую победу над экспериментом, над амнезией, над ловушкой отсутствия у меня личности.

«Corriere della Sera»[39]39
  Коррьере делла Сера (итал. Corriere della Sera – «Вечерний курьер») – итальянская ежедневная газета. Издается в Милане с 5 марта 1876 г. – Примеч. пер.


[Закрыть].

Италия.

Тринадцатое июня двухтысячного года.

Скорое начало летнего сезона.

Потом, идя к заведению под названием «Tito del Molo», огромной пиццерии, выходящей на длинный портовый мол, я понял, что все эти обладающие математической точностью сведения для меня не представляют ни малейшего интереса.

Я мог бы оказаться в самом центре Казахстана или на южной оконечности Патагонии, причем в самую лютую зиму, году эдак в тысяча девятьсот восемьдесят пятом или даже тысяча девятьсот пятьдесят третьем, это никак не изменило бы моего положения.

Важна оказалась не местность, а карта, которую я должен создать на ее основе.

Важным оказалось даже не то, кем я являлся или уже не являлся, не то, куда я направлялся, словно метеор, запущенный в туннель своего будущего, – нет! Действительно важным, тем, что открывало дверь к разрешению загадки, оказалось понимание того, чем я теперь стал.

И мне необходимо идти до конца эксперимента, если я хочу получить шанс узнать о его предпосылках и целях.

Мне не нужно нигде рыться, мне не нужно ничего искать, не нужно делать открытий, не нужно разгадывать секреты.

Тайна сама придет за мной.