![](/files/books/160/oblozhka-knigi-doch-shidzuko-37618.jpg)
Текст книги "Дочь Шидзуко"
Автор книги: Мори Киоко
Жанр:
Современная проза
сообщить о нарушении
Текущая страница: 2 (всего у книги 11 страниц)
Глава 3
НА ЦЫПОЧКАХ (апрель 1970)
Новая невеста отца застряла в салоне красоты – уже три часа прошло. Юки остановилась за дверью салона, стараясь взять себя в руки. Пол, казалось, еще дрожал под ногами – она только что приехала утренним поездом из Токио, где после смерти матери жила у тети Айи целый год. Тетка приехала вместе с ней и в ожидании церемонии сидела в кафе на нижнем этаже.
Юки медлила, не решаясь повернуть ручку двери. Во рту еще сохранялся кисловатый привкус съеденного в поезде мандарина. Наконец она открыла дверь и пошла прямо к окну, не оглядываясь по сторонам. Салон красоты находился на шестом этаже отеля, в котором будет свадьба. Из окна открывался вид на порт Кобе, расположенный отсюда в шести-семи кварталах к югу. В лучах послеполуденного солнца поблескивала спокойная водная гладь.
Юки медленно повернулась к невесте, сидящей перед зеркалом, уже завернутой в несколько слоев свадебных кимоно – оставалось лишь последнее, серебристо-белое. Оно висело на деревянной вешалке у противоположной стены. Снятая одежда – коричневое вязаное платье, колготки кофейного цвета и черные туфли на высоких каблуках, сложенные в кучку, лежали на складном стульчике в углу Волосы невесты были зачесаны назад, голова замотана белым полотенцем. Две женщины из салона красоты массировали ей лицо и шею, натирая их белым блестящим кремом.
– Тетя Айя сказала, чтобы я приехала и познакомилась с вами, – обратилась Юки к будущей мачехе. – Вы, кажется, хотели поговорить со мной.
Массажистки прервали работу и стали мыть руки в раковине.
– Ты, наверное, еще никогда не видела, как наряжают невесту перед свадьбой, правда? – спросила невеста. – Почему бы тебе не посмотреть, что со мной делают? Видишь, тут только девушки. Ни одному мужчине, даже твоему отцу, нельзя видеть меня до церемонии бракосочетания.
– Отцу это и не нужно, – ответила Юки. – Его не интересуют тряпки и косметика. Он всегда говорил маме, что она шьет мне слишком много платьев. Он считает, что не стоит придавать слишком большого значения своей внешности. Ему бы наскучило три часа смотреть, как кто-то одевается, – у Юки закружилась голова, она оперлась о металлический карниз окна – на удивление холодный.
– Ты очень любила свою мать, правда? – спросила невеста.
Юки молчала. «Несмотря ни на что, – верь, что я тебя очень люблю», — вспомнила она слова из предсмертной записки матери.
– Конечно, мы должны ладить друг с другом, – продолжала невеста, поднеся длинную тонкую руку к виску и подсунув под полотенце выбившуюся прядь волос. Пальцы у нее были костлявые, а ногти накрашены серебряным лаком. – Возможно, ты наслушалась обо мне всяких гадостей. Это все потому, что я выхожу замуж за твоего отца вскоре после трагической гибели твоей матери. Сплетники еще скажут, что я давно положила на него глаз и довела твою мать до смерти... Ты знаешь – это злые языки...
«Люди будут говорить, что я сделала это, потому что не любила тебя... Не слушай их».
– Не верь тому, что они говорят, – продолжала невеста. – Я давно знаю твоего отца. Мы долгое время работали в одном офисе. Но между нами ничего не было, и у тебя нет причин злиться на нас. Я хочу, чтобы мы были счастливы – все вместе. Понимаешь?
Глядя из окна, Юки посчитала, сколько кораблей стоит на якоре в порту: у южного причала их было шесть. Она вспомнила, как в первый раз мама взяла ее с собой в порт, чтобы показать корабли. По дороге Юки забрасывала мать вопросами: «Это что – такие большие дома? Почему они в воде?» И только приблизившись к краю пирса, где ничто, кроме сверкающей водной полосы шириной в десять метров, не разделяло их с этими громадами, Юки, наконец, поняла, что это и есть корабли, на которые они пришли посмотреть. Ничего общего с красочными корабликами на картинках из ее книг – эти, настоящие, были с мачтами и трубами, из которых валит дым. «Ты все переживешь и станешь сильной женщиной... Не останавливай меня». «Я никогда не переживу этого, мама», – думала Юки.
– Ты слушаешь меня, Юки? – раздался голос будущей мачехи. Косметички хлопали ее по лицу бумажными салфетками, пропитанными лосьоном, потом приступили к макияжу. Когда они закончат, лицо и подбородок невесты будут светлее, чем ее шея. Хотя невеста была на несколько лет моложе покойной матери, ее кожа без макияжа выглядела несвежей. Юки помнила, как эта женщина восемь месяцев назад впервые приехала вместе с отцом в Токио навестить ее. Накануне вечером он позвонил и сказал, что приедет с красивой женщиной с большими прекрасными глазами, которая очень хочет подружиться с Юки.
– Конечно, я вас слушаю, – ответила Юки. Отвернувшись от окна, она взглянула на висящее на вешалке серебристо-белое кимоно с широкими рукавами, похожими на крылья огромной птицы.
– Ты будешь называть меня матерью?
– Да... Матерью, но не мамой... Можно мне уйти?
– Мы будем счастливы все вместе, правда? А ты постараешься полюбить меня?
– Я не могу этого обещать. Все мы не будем счастливы. А уж я – точно никогда не буду...
В пропитанном парфюмерными ароматами воздухе Юки стало трудно дышать. Если сейчас не уйти отсюда, можно задохнуться... – она выбежала из салона, бросилась по коридору к лестнице.
Красное шерстяное платье покалывало ей шею и ноги. Это платье купили для нее отец со своей невестой, когда приезжали к ней в Токио во второй, то есть в последний раз. «Обещай, что наденешь его на нашу свадьбу», – сказал ей тогда отец.
Юки проскочила первый марш лестницы, перепрыгнув через последние три ступеньки. Она прижимала к себе расшитую белым бисером сумочку, которую когда-то давно смастерила для нее мама. Никто не запретил ей взять сумочку на свадьбу.
Отец встретил Юки и тетю Айю на вокзале и сразу повел их завтракать. Говорили мало, он все время посматривал на часы, а потом уехал, сославшись на неотложные дела. Юки с теткой пошли забронировать номер на одну ночь. Завтра утром Айя уедет обратно в Токио, а отец с невестой встретят Юки в холле гостиницы и заберут ее к себе. Юки не была в доме, где она выросла, со смерти мамы, и ей не хотелось туда возвращаться.
Пробежав вприпрыжку два лестничных марша, Юки немного успокоилась и еще крепче прижала к груди свою сумочку со свадебной фотографией мамы. Это была одна из ее самых любимых фотографий! Отец и мать у главных ворот храма в Киото1, мама слегка наклонилась к отцу и оперлась на его руку. Когда-то мама рассказывала: «Посмотри внимательно на фотографию – видишь я стою на цыпочках, ухватившись за отца... Дело в том, что это платье я взяла на прокат, и оно оказалось мне слишком длинным, а я не хотела, чтобы на фотографии было заметно, что оно волочится по земле. Все делалось в спешке, и у меня не хватило времени его укоротить. Тогда у нас было мало денег, и мы устроили свадьбу на западный манер: взяли платье напрокат, это было гораздо дешевле, чем купить его или сшить».
Спустившись вниз, Юки направилась в другое крыло отеля, где располагалось кафе. Посетителей там почти не было. Среди белых столиков, стульев и растений в горшках, напоминающих маленькие пальмы, она увидела тетю Айю, сидящую у окна. Отсюда открывался вид на центр Кобе с его высокими белыми зданиями и на горы с северной стороны города. Море находилось с противоположной стороны. Юки подошла к столику тети. На Айе был синий переливающийся костюм, почти такой же, какой надевала мать, когда шла в театр или на концерт. Она на два года моложе Шидзуко, повыше ее, и очень похожа на сестру: те же светло-карие глаза и те же большие руки с широкими ладонями.
– Я сбежала от нее, – призналась Юки и села, положив сумочку на свободный стул рядом.
– Что за дурацкий фортель? – голос тети прозвучал скорее устало, чем рассерженно.
– Она хотела, чтобы я любовалась, как ее наряжают и накрашивают. Мне это неинтересно, – Юки уставилась на руки тети Айи. Нако– нец-то пол перестал качаться под ногами. – Ты знаешь, что у меня в сумочке? Фотография с маминой свадьбы. Хочешь посмотреть?
– Юки, прошу тебя, не надо все усложнять.
– Я сегодня хочу послушать, какой мама была в молодости и почему она не послушала бабушку и не вышла замуж за того богатого человека? Ты можешь еще раз рассказать об этом?
– Не знаю, – ответила Айя. – Сейчас не самое подходящее время для таких рассказов. Я не хочу, чтобы ты сегодня портила всем настроение.
– Если ты мне снова расскажешь эту историю, я буду паинькой до конца дня.
– Обещаешь? Ты не выкинешь на свадьбе какой-нибудь номер? Не будешь вскакивать с места, будешь сидеть тихо и помалкивать?
– Обещаю – буду вести себя хорошо. А ты расскажи мне про маму. Ничего не утаивай. Расскажи все поподробней, не торопясь, как мама всегда делала.
– Хорошо. – Айя, вздохнув, склонилась над столом. – Ты знаешь, все это произошло через год после войны. Мы тогда жили в деревне, где и сейчас живут твои бабушка и дедушка. Наша семья испокон века владела землей в этой деревне. Но началась земельная реформа2. Пришли всякие чиновники и заставили нас продать большую часть земли за бесценок нашим арендаторам. Ты ведь изучала в школе историю, должна знать. Многие от этого, может быть, и выиграли, но не мы. Мы сразу обеднели. Нашего старшего брата убили на войне, а мы, остальные дети, были слишком малы, чтобы поддержать родителей.
Твоя бабушка, однако, не сдавалась. Мама твоя была самой старшей из нас, пятерых детей, ей было семнадцать – самый подходящий возраст для замужества. Твоя бабушка хотела выдать ее замуж за парня из самой богатой семьи из соседней деревни. Они с дедушкой сговорились с его родителями, и те сказали, что будут счастливы заполучить в свой дом такую чудесную невестку. Эта семья тоже владела землями, но в горах, а там был сплошной лес, и их никто не требовал продавать: властям нужны были участки, где можно выращивать рис. И все же та семья решила, что землевладельцы должны держаться друг за друга, и сделала нашей семье хорошие подарки, чтобы отметить помолвку. Они подарили нам вазу из белой керамики и картины с пейзажами. Назначили время свадьбы. Бабушка вернулась домой и сказала твоей маме, что подобрала ей блестящую партию и что теперь она обручена. Твоя мать возмутилась: почему сначала не поговорили с ней? Бабушка тоже разозлилась и сказала твоей матери: «Я нашла тебе такого прекрасного жениха, и вот твоя благодарность! Если ты действительно не хочешь выходить замуж за этого парня, ты сама возвратишь его семье подарки и сама все это им скажешь. Я не собираюсь за тебя отдуваться». Бабушка не верила, что дочь ослушается, но рано утром на следующий день, когда все еще спали и не могли остановить ее, твоя мама собрала все подарки и пошла в дом того парня. Она сказала его родителям, что если когда-нибудь соберется замуж, то мужа себе найдет сама... – Айя отхлебнула кофе и продолжала: – Позже твоя мать рассказала мне, что всю ночь накануне, перед тем как отнести подарки, она не спала и думала: может быть, все-таки выйти замуж за того человека ради блага своей семьи? Но как можно жить с человеком, которого она ни разу не видела? Она не сможет его полюбить и будет несчастной всю свою жизнь... Нет, если она принесет себя в жертву, возненавидит все на свете. Она поклялась себе, что будет работать, не щадя сил, чтобы всячески помогать семье, но выгодные партии ей не нужны.
Айя смолкла.
– Так вот почему мама приехала в Кобе? Чтобы найти здесь работу? – догадалась Юки. – Ну, конечно, она не могла оставаться в деревне – ведь все узнали о ее поступке.
– Да, для деревенской девушки это едва ли не преступление. В Кобе она два года работала секретаршей и жила в маленькой каморке на чердаке без отопления, потому что почти все заработанные деньги отсылала домой. А потом познакомилась с твоим отцом.
– Он тогда болел... – напомнила Юки.
– У него был туберкулез, и мама целый год ежедневно ходила в больницу, пока он не выздоровел. Она не бросила его, хотя все говорили, что он умрет, и она останется у разбитого корыта. -Не бросила, потому что они были помолвлены и она действительно любила его...
Айя замолчала.
– И вот его благодарность, – сказала Юки. – Через год после смерти мамы он снова женится. К тому же эта его невеста – такая дурочка!
– Не говори так!
– А разве я не права? – упрямилась Юки. – Она сказала, что мы все будем счастливы. Вот ты, например, не вышла же замуж, когда умер дядя! Я помню, как ты говорила маме, что даже слышать не хочешь о новом муже.
– У женщин все иначе, чем у мужчин. Им нужна жена, чтобы заботиться о доме и детях.
Некоторое время обе молчали. Потом Айя сказала:
– Теперь мы будем видеться нечасто. Я отправила твои вещи. Они придут через неделю.
Юки ничего не ответила.
– Ты должна понять: отцу в одиночку не справиться с хозяйством, да и с твоим воспитанием тоже, – попыталась урезонить ее тетя. – Конечно, у новой жены есть родственники, они станут и твоими родственниками. Но мы с бабушкой и дедушкой будем видеться с тобой по разным случаям.
– Например, на чьих-нибудь похоронах, – мрачно заметила Юки.
– Не надо так! Разве ты не понимаешь, что ничего нельзя изменить? Ты у отца – единственный ребенок. У нас никаких прав на тебя нет. Пригласить меня на свадьбу – это со стороны твоего отца была даже любезность.
– Ты знаешь, что это ложь, – отрезала Юки. – Все ложь! Они знают, что я хочу остаться у тебя в Токио, и они сами тоже этого хотят! Я им не нужна! Они всего два раза приезжали в Токио навестить меня. Им больше всего на свете хочется быть только вдвоем. А я – для маскировки, чтобы о них не говорили плохо.
Юки выглянула из окна. Отсюда был виден концертный зал, где она шестилетней девочкой впервые играла на фортепьяно перед публикой. Исполнив две пьесы, она вышла на улицу отдохнуть и посмотреть на корабли, а мама незаметно прошла через другую дверь, чтобы купить ей букет алых роз. Юки ясно видится эта картина: мама бежит вверх по лестнице, ведущей в концертный зал, в белом платье, с букетом роз, и они обнимаются – радостно, но осторожно, чтобы не помять цветы. «Мамочка, как же ты мне нужна!» – прошептала она.
Юки сидела между тетей и старым другом отца, которого видела на маминых похоронах. Свадебная церемония должна была начаться через несколько минут – ждали невесту. В зале царил полумрак: только на алтаре горели длинные белые свечи. За тремя длинными столами, установленными вокруг алтаря в виде подковы, сидели гости, человек двадцать мужчин и женщин: родственники со стороны невесты и отца и несколько его друзей по работе. На мужчинах были темные костюмы, на большинстве женщин – строгие черные кимоно. От запаха горящих свечей в зале стояла духота. К тому же помещение было без окон. Юки так хотелось выбраться отсюда хотя бы в холл гостиницы.
Отец стоял у алтаря. В черном кимоно он казался маленьким и старым. Смотрел куда-то поверх голов гостей, напоминая Юки старика, силящегося что-то вспомнить – может быть, мелодию песни, которую пел в молодости. Священник в красно-белом облачении стоял по другую сторону алтаря, держа зеленые ветки, перевязанные красной и белой лентами. Юки отвела взгляд от священника и уставилась на свои руки, убранные под стол. По-прежнему сжав сумочку, она пыталась представить своих родителей, стоящих у ворот храма, за которыми зеленели деревья. Как говорила мама, та свадьба состоялась в мае, и сейчас Юки почудился принесенный весенним ветром запах цветущих глициний, высаженных за храмом, возле пруда. Она взглянула на отца, стоящего в центре «подковы», и подумала: «Неужели ты совсем забыл тот день, аромат цветов и зеленых листьев и ее ладонь, лежащую на твоей руке?»
Дверь распахнулась, и показалась невеста. Она шла медленно: громоздкий парик и многослойное одеяние сковывали движения. Когда она остановилась между женихом и священником, гости поднялись со своих мест.
Юки тоже встала, положив сумочку. Сидевший с ней по соседству друг отца задел ее рукавом пиджака, и Юки теснее прижалась к тете. Священник начал обмахивать новобрачных ветками и высоким гнусавым голосом, нараспев, неразборчиво произносить какие-то слова. Другого священника, отпевавшего маму, она тогда тоже не могла понять... Скорее бы сесть, подумала Юки, пока пол снова не поплыл под ногами.
Закончив пение, священник вручил отцу большую керамическую чашу с ритуальным саке. Юки наблюдала, как он трижды глотнул рисовую водку и передал чашу невесте. Невеста также отпила из чаши три раза. Священник передал ее на стол, где сидела Юки. Каждый гость, сделав три глотка, передавал чашу по кругу. Дошла очередь до тети Айи. Она взяла чашу, поднесла ее к губам, и лицо тетки, казалось, утонуло в огромном сосуде. Дошла очередь и до Юки.
Чаша была такой тяжелой, что девочка с трудом удержала ее в руках. Она едва не поперхнулась от резкого запаха саке и зажмурилась, чтобы не видеть мерзкого напитка. Как в дымке, снова всплыла мама в белом свадебном платье у ворот храма, овеваемая весенним ветерком и ароматом глициний. Мама, подумала Юки, я не позволю ему тебя забыть. Она поднялась на цыпочки и наклонила чашу. Теплое и горькое саке тонкой струей полилось ей в рот. Юки сделала один длинный глоток, а когда друг отца потянулся за чашей, она, опустившись на пятки, со всей силой грохнула ее об стол. Точно так же в день похорон мамы отец разбил о порог ее рисовую чашку, чтобы навсегда изгнать ее дух из своего дома.
Глава 4
ИРИСЫ (апрель 1970)
После обеда отец с мачехой ушли в свою комнату смотреть фильм по телевизору. Юки увидела их через открытую дверь, проходя мимо. Они сидели рядом на кровати перед мерцающим экраном. Несмотря на солнечный день, окно было задернуто тяжелыми шторами цвета ржавчины, которые купила мачеха. Бывшая комната отца выглядела теперь маленькой и перегруженной вещами его новой жены: телевизором, туалетным столиком и шкафом, одеждой, новым футоном3 с блестящим розовым покрывалом. Из комнаты наверху, где раньше жила Шидзуко, вынесли всю мебель и сняли шторы с окон.
Ни отец, ни мачеха не оторвались от телевизора и не обратили внимания на Юки. Она прошла в кухню и открыла правую дверцу буфета. Тяжелые голубые стаканы и белые керамические бокалы, принадлежавшие когда-то маме, исчезли. Вместо них Юки увидела стопки белых фарфоровых тарелок и блюдец, расписанных по краям розовыми цветочками. На крючках, по-видимому, только что привинченных отцом, висели чашки с таким же узором. Открыв левую дверцу, она обнаружила в буфете множество новых бокалов. На этой полке мама хранила керамические тарелки, покрытые голубой и фиолетовой глазурью с углублениями посередине. Рисунок каждой тарелки слегка отличался от других, как отличаются друг от друга разные фазы луны.
Из нового желтого холодильника Юки достала апельсиновый сок и налила его в один из новых бокалов. Взгляд ее упал на хорошо знакомый чайный сервиз цвета хурмы, стоящий за стеклом в кухонном шкафу. Они с мамой купили его на ярмарке ремесел, где с любопытством наблюдали, как работает за своим кругом гончар, автор этого сервиза. Ком глины превратился на их глазах в идеальный цилиндр. Гончар слегка сдавил его, и цилиндр приобрел форму крупного лепестка. Мастер снял его с круга и, осмотрев, нахмурился. Затем осторожно и медленно сдавил его запястьями. Цилиндр слегка перекосился. «Зачем он это делает?» – спросила Юки. «Он хочет избежать абсолютно правильной формы. Хочет сделать ее слегка несовершенной». Мама всегда учила ее: не должно быть двух вещей, которые бы в точности повторяли друг друга.
Взяв стакан с соком, Юки направилась в свою комнату, минуя спальню отца и мачехи. Хорошо, что хотя бы ее комната осталась в прежнем виде: те же бледно-голубые занавески, выбранные вместе с мамой, письменный стол, который смастерил дедушка, шкаф, кровать с красным стеганым одеялом, подаренным бабушкой. Глотнув сока, Юки уселась на пол посреди коробок с летними платьями, присланными тетей Айей из Токио. Она открыла их только сегодня утром и обнаружила в одной из них записку: «Юки, надеюсь, у тебя все хорошо. Мой дом опустел после твоего отъезда. Ты знаешь, что я скучаю и часто думаю о тебе. Я понимаю, как тяжело тебе дался этот переезд. Держись и постарайся быть счастливой там, где ты живешь сейчас».
Юки положила записку в выдвижной ящичек письменного стола и принялась распаковывать свои вещи. Развесив платья и юбки и сложив свитера в платяной шкаф, она вспомнила о другом переезде: два года назад они с мамой упаковывали вещи, чтобы переехать в этот дом.
Было начало апреля, суббота. Шел дождь. Сакура в ближнем парке зацвела неделю назад. Юки расстроилась из-за дождя – нежные цветки могли облететь под тяжестью капель, и тогда лепестки разнесет ветром по асфальту, они облепят подставки качелей и чашу фонтана.
Юки с матерью упаковывали вещи все утро – каждая в своей комнате. К одиннадцати Юки почти управилась со своими пожитками. Машина для перевозки должна была приехать в три часа. Весь дом был заставлен наполовину заполненными коробками, сложенными в стопки, книгами, журналами, простынями и полотенцами. К кухне и гостиной они еще даже не прикасались. И только спальня отца была полностью свободной. Перед своим отъездом в командировку неделю назад, он сам все упаковал, вынес коробки в коридор, пометил их, оклеил скотчем и аккуратно расставил у стены. Отец собирался приехать в новый дом в воскресенье утром и распаковать вещи в своей спальне и новом кабинете. Юки знала, что он идеально управится со всеми делами за полдня и успеет подготовиться к следующей командировке. Девочка редко видела отца.
Юки заклеила скотчем последнюю коробку в своей комнате и перешла в кухню: вынула из буфета стаканы и тарелки, расставила их на кафельном полу и уселась среди этой посуды и старых газет. Ей не претила такая работа, она все делала аккуратно: заталкивала газетную бумагу в стаканы, обертывала их в два слоя. Со страниц газет через голубое стекло выглядывали смятые лица политиков, кинозвезд, преступников, жертв несчастных случаев и радостных новобрачных. Заполнив коробку доверху, Юки заклеила ее скотчем, отставила в сторону и была готова приняться за следующую, когда услышала голос матери:
– Ты хорошо потрудилась!
Мама стояла в светло-зеленом домашнем халате, с заколотыми в пучок волосами. У них обеих были длинные волосы: у Юки – до пояса, у матери – до плеч. Юки стягивала их конским хвостом, чтобы не лезли в глаза.
– Я почти закончила с хрупкими вещами, – доложила она матери. – Сковороды и кастрюли я побросаю в большие коробки. Ехать недалеко. Не стоит упаковывать слишком уж тщательно, правда?
– Правда, – согласилась Шидзуко. – Как упакуешь, так и будет хорошо.
Новый дом находился в двух милях к северу, в пределах Кобе, но ближе к горам, чем к морю. Когда в середине апреля начнется первый семестр нового учебного года, Юки будет ходить уже в другую школу. Ее мать очень беспокоила эта новая школа, и сейчас она опять завела разговор на эту тему.
– Ты действительно не возражаешь против новой школы? Может быть, я получу разрешение школьного совета, чтобы ты осталась в своей школе еще на год и смогла закончить шестой класс? Тогда ты не будешь единственной новенькой. Но в этом случае тебе придется каждое утро ездить на автобусе. Не знаю даже, что лучше.
Юки вздохнула и покачала головой:
– Перестань задавать мне одни и те же вопросы. Я уже сказала, что не возражаю против новой школы. Закончим этот разговор.
– Но одноклассники обязательно устроят тебе испытание – только потому, что ты новенькая.
– Меня это не волнует. Я сумею постоять за себя. Я никого не боюсь!
– Если тебя будут дразнить, не обращай внимания. Рано или поздно от тебя отстанут. А если будешь злиться, тебе же будет хуже. Задиры только того и ждут, чтобы ты разозлилась. Делай вид, что ничего не замечаешь.
– Мама, как ты не поймешь! Я никому не позволю издеваться надо мной и говорить мне гадости. А теперь – все. Я больше не хочу об этом говорить. У меня куча дел. Ты меня утомляешь.
Мать вздохнула и ушла. А Юки снова принялась упаковывать посуду, скомкав следующую газету. Она хорошо помнила, где и когда они с мамой покупали каждый стакан, миску или чашку, – на выставке ремесел в Киото и в деревнях гончаров4 под Кобе. «Самая лучшая керамика, – говорила мама, – это та, которой можно пользоваться ежедневно. Если берешь чашку в руки, должно возникать ощущение прочности, а когда подносишь ко рту – ощущение нежности. Блеск глазури не должен быть слишком ярким. Днище сосуда ничем не покрывается. Гончары соскребают капли глазури, пока они не успели стечь, потому что в печи для обжига глазурь приклеила бы горшок к полу, и он мог треснуть... Как много всего знает мама, как многому может научить, подумала тогда Юки. Она закончила паковать хрупкую посуду и вдруг почувствовала угрызения совести: нельзя было разговаривать с мамой так грубо. Мама не могла не волноваться – это Юки понимала: у нее в школе часто случались стычки с мальчишками, иногда ей доставалось: приходила домой в синяках и ссадинах. Прошлой осенью она так толкнула одного своего одноклассника, что тот ударился о каменную стену и сломал плечо. Шидзуко вызвали в школу. По дороге домой она сказала дочери: «А ведь ты и сама могла оказаться на его месте – с переломом плеча. Обещай, что больше не будешь ввязываться в драки». Юки пыталась отмахнуться: «Как я пообещаю то, чего не могу выполнить? И никакого перелома у него нет – так, трещина. К тому же он первый начал – бросил мои книжки в лужу».
Сложив всю кухонную утварь в большие коробки, Юки отправилась в комнату матери. Шидзуко ползала по полу на коленях среди вороха платьев, шарфиков, разных мелочей. Она собрала всего две коробки. Юки вошла и встала напротив нее.
– Я думаю, не пересмотреть ли мне весь мой гардероб, – сказала мать. – Некоторые тряпки стали для меня слишком яркими, – она указала на белое платье с узором из ярко– голубых роз. – Вот это, например.
– Нет, – запротестовала Юки, – ты мне так нравишься в этом платье!
Шидзуко покачала головой:
– Мне уже пора переходить на более скромные тона. Когда моей матери было сорок, она носила вещи только цвета слоновой кости, светло-серые или темно-синие.
– Но бабушка совсем другой человек, – заявила Юки. – И тебе еще нет сорока.
– Этой зимой мне исполнится сорок, а бабушка – вовсе не «другой человек». Когда мне стукнет шестьдесят, я тоже будут носить все только серое или коричневое, как она. Интересно, каково это – быть шестидесятилетней? До этого еще так далеко.
Юки нахмурилась. Невозможно представить себе маму такой же старой, как бабушка, которая всегда помнилась ей старушкой. Юки уселась на пол рядом с ней.
– Все, что у тебя есть, ты носи. Выбросить всегда успеешь. У тебя еще будет время подумать.
Шидзуко улыбнулась:
– Какая же ты у меня умница-разумница.
Юки наклонилась к матери:
– Я пришла извиниться перед тобой за свое поведение. Прости меня. Надеюсь, ты не сердишься.
– Нет, не сержусь, – Шидзуко погладила кончиками пальцев лоб Юки. – Ты запачкала лоб – прилип кусочек газеты.
– Ладно. Потом умоюсь.
– А помнишь, как ты наелась моей желтой акварели из тюбика? У тебя весь рот и подбородок были в краске. Я так испугалась, что повезла тебя в больницу.
Юки хорошо помнила ту ярко-желтую акварель, которой мать рисовала лилии. Это было лет пять назад.
– Краска была такая красивая. Я думала, что она настолько же вкусная, но она оказалась противной. А я продолжала ее есть, думала, что привыкну, и краска станет вкуснее. Какая же я была глупая.
За окном моросил дождь, но небо просветлело, стало не таким сумрачным, как утром. Юки поджала ноги, обхватив колени руками.
– А что будем делать с нашими цветами? – спросила она. – Может, выкопаем их и возьмем с собой?
– Не знаю. Не лучше ли их оставить здесь? На некоторых вот-вот появятся бутоны, не стоит их тревожить. Выкопаем осенью, когда отцветут...
– А что, если новые жильцы не сумеют за ними ухаживать?
– Ты хочешь, чтобы мы их взяли?
– Да, мне их будет жалко. Они ведь наши...
– Бабушка даст нам новых цветов – сколько угодно.
– Нет, я хочу, чтобы у нас были именно эти. Давай я соберу твои вещи, а ты пока выкопаешь цветы. У тебя это получится лучше – я боюсь повредить корни.
– Хорошо. Заберем их. Иду в сад.
Шидзуко поднялась с пола. В коробку поверх маминых платьев она положила шарфики – все зеленовато-голубых тонов, лишь некоторые – фиолетовых и темно-розовых.
– Какие у тебя красивые шарфы.
Шидзуко обернулась:
– Когда-нибудь ты вырастешь и поносишь их за меня.
– Нет, я люблю, когда ты их надеваешь. Я вовсе не хочу забирать их себе.
– Знаю, – ответила Шидзуко и вышла.
Юки помедлила с минуту, глядя ей вслед,
и продолжала работу.
Все было упаковано, а мать еще возилась в саду. Из окна виднелась ее фигура, закутанная в черный плащ. Взяв в прихожей красный зонтик, Юки вышла из дома. Дождь почти перестал, но было прохладно.
Мать выкапывала хризантемы. Осторожно, но уверенно она расправляла корни каждого кустика и ставила их в небольшие горшки.
– А что будет с ирисами? – подойдя, спросила Юки.
Ирисы росли на клумбе рядом с домом, на них должны были вот-вот распуститься роскошные цветы – с темно– и светло-фиолетовыми переливами, с желтой сердцевинкой.
– У них пошли новые побеги. Если их выкопать, они погибнут. Но мимо таких цветов не пройдут – уверена, что за ними будут ухаживать.
Одна коробка была почти заполнена горшками с хризантемами и фиалками. В глубине сада виднелись ямки на месте выкопанных растений. Часть фиалок Шидзуко оставила: они выросли из семян, брошенных в землю прошлой осенью, их еще рано пересаживать. Юки потрогала нежные листочки цветов.
– Не волнуйся, – сказала мать, – фиалки неприхотливы. Если даже не ухаживать за ними, они будут цвести и размножаться сами по себе. Помнишь фиалки в саду у бабушки с дедушкой? Эти того же вида.
Юки помнила бабушкины фиалки, заросшие сорняками, их желто-фиолетовые головки с оранжевой пыльцой. Осенью их семена рассыпались, как золотой порошок. Она подошла близко к матери, открыв над ней зонтик.
– В этих трех коробках – аквилегии, фиалки и шалфей. Прибавим к ним еще горшок с хризантемами. У них нежные фиолетовые цветки. Ты помнишь, нам их дала бабушка?
Она любит, чтобы на алтарь ставили именно эти хризантемы.
Юки вдохнула запах серебристо-зеленых листьев и мокрых корней. Она помнила: запах хризантем на бабушкином буддийском алтаре из черного дерева сливался с запахом ароматических палочек и свежезаваренного чая. Бабушка выращивала несколько сортов хризантем: у одних лепестки тонкие, как серебряные нити, у других – темно-красные или желтые цветки величиной с сердце. Все эти сорта украшали алтарь в разные времена года.