Текст книги "Невилл Чемберлен: Джентльмен с зонтиком"

Автор книги: Моргана Девлин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 21 страниц) [доступный отрывок для чтения: 9 страниц]

Все же к концу декабря Иден провел переговоры через Чиано с Муссолини и заключил так называемое «Джентльменское соглашение», подписанное 2 января 1937 года. Соглашение представляло собой гарантии свободного входа, выхода и транзита через Средиземное море для двух держав с учетом взаимных интересов и отказ от любого желания изменений в отношении государственного суверенитета территорий в средиземноморской области.

Через два дня после его подписания, вернувшись из Йоркшира в Форин Оффис, Иден обнаружил донесения, что огромный контингент итальянских «добровольцев» прибыл в Испанию. Он посчитал это личной обидой, так как, по его мнению, Муссолини использовал их переговоры как прикрытие для этой операции. К 7 января он подготовил меморандум, согласно которому «испанская гражданская война прекратила быть внутренней испанской проблемой и стала международным полем битвы… <…> будущее правительство Испании теперь стало менее важным для мира Европы, чем то, что диктаторы не должны победить в этой стране»[316]316
  Earl of Avon. The Eden Memoirs: Facing the Dictators. L., 1962. P. 433.


[Закрыть]. Помимо этого там содержалась позиция о том, чтобы Британия предложила услуги Королевского флота для морского контроля всех подходов к портам и гаваням, вокруг испанского побережья и других испанских владений, предотвращая прибытие или волонтеров или военной техники на эти территории.

Фактически план означал окружение Испании британскими судами, что могло быть совершенно неоднозначно расценено всеми европейскими государствами. Премьер-министр Болдуин вообще ничего не высказал насчет этого плана. Против предложенных мер особенно жарко возражал Сэм Хор, первый лорд Адмиралтейства на тот момент, объясняя это не только тем впечатлением, какое подобная затея произведет в Европе и мире, но и теми соображениями, что берега Испании очень длинны и портами буквально кишат, что вынудит практически весь британский средиземноморский флот заниматься этими инспекциями. На том основании план был отклонен и усечен, и правительство поручило Идену усилить свое влияние в Комитете невмешательства, что министра иностранных дел также «горько разочаровало»[317]317
  Ibid. P. 436.


[Закрыть]. Чемберлен молодому министру сочувствовал: «У него не было надлежащего праздника на Рождество, и он становится немного утомленным»[318]318
  30 January 1937 to Hilda Chamberlain.


[Закрыть].

Готовящийся стать премьер-министром Невилл Чемберлен, несмотря на уже совсем немолодой возраст и подагру, держался довольно стойко: «Я бодрствую ночь за ночью до часа или позже, еще долгое время после того, как С. Б. ложится спать. Теперь, если я просыпаюсь несколько раз посреди ночи, мои мысли неизбежно мчатся к существующим проблемам. Но, к счастью, я обучил себя достаточно быстро отгонять их, так что через несколько минут я уже снова сплю»[319]319
  8 December 1936 to Ida Chamberlain.


[Закрыть]. Единственное, что его удручало, это то, что он не всегда мог найти минуту для своих любимых вещей: «Я был не в состоянии добраться до цветочной выставки, посмотреть картины или послушать музыку. Каждый день встреча или заседание комитетов следуют одно за другим и вечером меня ждет коробка[320]320
  Имеется в виду коробка (ящик) с документами, требующими срочного рассмотрения, которые существуют у ключевых министров и премьер-министра Великобритании.


[Закрыть], достаточно большая, чтобы не опустить меня в кровать несколько часов после полуночи. Это – напряженная работа, но я предполагаю, что не променял бы ее теперь ни на какую другую»[321]321
  28 November 1936 to Hilda Chamberlain.


[Закрыть].

Таким был Невилл Чемберлен, боявшийся не напряженного труда и «решающей ответственности», которую он взвалил на себя, еще даже не обладая официальными полномочиями лидера, но уже выполняя его работу сверх меры, а того, что из-за занятости не сможет посетить цветочную выставку в Челси и полюбоваться своими любимыми орхидеями: «У меня случаются редкие и краткие моменты, когда я чувствую, что не могу даже говорить или думать о политике, которая стала моей главной целью жизни. Но действительный мой страх всегда состоит в том, что этот первостепенный интерес может вытеснить другие мои интересы к искусству или музыке, или книгам, или цветам, или естествознанию»[322]322
  Felling K. Life of Neville Chamberlain. L., 1970. P. 287.


[Закрыть].

После ретроспективного рассмотрения, что собой представляли международные отношения к 1937 году, году, когда Чемберлен наконец официально стал премьер-министром, мы можем подойти к главному этапу в его жизни, а также в жизни и всей Европы. Сам он представлял, какое наследие его ожидает, довольно четко, и еще после ремилитаризации Рейнской области писал: «Я вполне понимаю, что перед нами длинный путь, но мы двигаемся в правильном направлении, и я сохраняю «умеренный оптимизм». Если мы могли бы однажды оставить эту проблему позади нас и начать европейские отношения на новой основе, мы бы, я верю, увидели быстрое улучшение»[323]323
  21 March 1936 to Hilda Chamberlain.


[Закрыть].

Энтони Идену, своему министру иностранных дел, предлагая продолжить службу в его новом Кабинете, Чемберлен с улыбкой сказал: «Я знаю, что вы не будете возражать, если я проявлю больше интереса к внешней политике, чем С. Б.»[324]324
  Earl of Avon. The Eden Memoirs: Facing the Dictators. L., 1962. P. 445.


[Закрыть]. Идена это заявление, по его собственному уверению, совсем не встревожило, он привык к тому, что с премьер-министром более близко сотрудничают министр иностранных дел и министр финансов. Канцлером Казначейства в новом правительстве стал сэр Джон Саймон, во-первых, потому что «его мозг работал, как двигатель роллс-ройса»[325]325
  Gilbert M» Gott R. The Appeasers. L., 1963. P. 346–347.


[Закрыть], он уже давно зарекомендовал себя честным и ответственным служащим, и с Чемберленом у них были наилучшие рабочие отношения. Во-вторых, потому что правительство сохраняло статус Национального, то есть состоящего из представителей всех партий, а Саймон был либералом.

Другого либерала и также старого товарища сэра Уолтера Рансимена Чемберлен планировал назначить лордом-хранителем печати, однако тот заупрямился, подстрекаемый своей супругой, чрезвычайно ревновавшей к успехам его коллеги по партии Саймона. В итоге Рансимен не получил никакого поста, но премьер-министр сгладил это недоразумение долгим примирительным разговором[326]326
  30 May 1937 to Hilda Chamberlain.


[Закрыть]. Сэм Хор также был расстроен, что ему не предоставили министерство финансов, но Чемберлен сделал его министром внутренних дел. Расставив всех по позициям, он условился с Его Величеством, что они будут видеться по необходимости, возможно, часто. На общем неспокойном фоне о редких протокольных встречах можно было только мечтать.

До этого он практически не был знаком с герцогом Йоркским, который вопреки ожиданиям все-таки стал королем под именем Георга VI, поэтому считал необходимым завязать с ним более близкие отношения: «Я пошел вчера встретиться с королем по моей собственной инициативе под номинальным предлогом рассказать ему об Имперской конференции, но действительно, чтобы пообщаться с ним поближе. Я его очень люблю и нахожу, что с ним совсем легко говорить. Он сказал, что все премьер-министры (стран Содружества. – М. Д.) выразили ему большое восхищение мной»[327]327
  26 June 1937 to Hilda Chamberlain.


[Закрыть]. Чемберлен начал обживаться в Чекерсе, знаменитом имении, в котором может проживать премьер-министр, радовался саду, находя его подходящим для обилия птиц. В Бирмингеме, а он стал первым жителем этого города, занявшим пост главы правительства, ему устроили огромную многотысячную демонстрацию-овацию. Рабочие люди «с суровыми, честными лицами» протягивали ему руки для рукопожатия, и он не мог им отказать, тронутый таким теплым приемом, напомнившим, как когда-то его отца приветствовали такие же люди и кричали: «Благослови Господь нашего Джо!»[328]328
  4 July 1937 to Ida Chamberlain.


[Закрыть] Иными словами, премьер-министр наслаждался приятными сторонами своей новой должности. Неприятных, точнее, обременительных и трудоемких, конечно, было значительно больше.

И это касалось не только внешнеполитических аспектов, которым будем посвящена дальнейшая часть этой книги, это касалось и внутренних дел. Британия только начинала оправляться от жесточайшего кризиса стараниями премьер-министра, до этого с упорством «вьючной лошади» тащившего ее из болота упадка, но проблем перед ней стояло еще величайшее множество. Заняв пост главы Кабинета, Чемберлен приказал всем ведомственным министрам готовить двухлетние законодательные программы, которые осенью он намеревался сопоставить и сделать основную программу для всего правительства.

Как и прежде, Невилл Чемберлен старался вникать во все вопросы, стоящие перед его Кабинетом. В отличие от Болдуина у него не было человека, на которого он мог бы положиться, как бывший премьер полагался на него. Он доверял суждениям Галифакса, советовался с Сэмом Хором и Саймоном, готов был выслушать даже соображения Уинстона Черчилля, в правительство не входившего, но активную деятельность в парламенте не оставившего, тем не менее непосредственного «заместителя» у него не было. Это и породило разговоры о его авторитаризме и диктаторских замашках.

Затри месяца до того, как было подписано Мюнхенское соглашение, Чемберлен помимо чехословацкого кризиса, находившегося в разгаре, работал над обширной схемой расширения самоуправления: «Центральная власть должна действовать как справочное бюро со специальным отношением к местной промышленности и как орган по централизованному планированию развития страны в целом…»[329]329
  18 June 1938 to Ida Chamberlain.


[Закрыть]В первую очередь это должно было помочь сельскому хозяйству. Тем же летом, после ожесточенного сопротивления в палате лордов, законопроект об угле, предусматривавший национализацию лицензированных платежей, который также курировал премьер-министр, был утвержден. Новый законопроект о жилье – опять-таки его детище – обязывал отправлять под снос ветхие здания и субсидировать строительство новых.

Премьер-министр находил время, чтобы заниматься даже ценами на молоко, и не забывал о тех людях, которые что-то сделали для его страны. Когда он узнал о том, что многие бывшие депутаты парламента доживают свой век в нищете, он тут же озаботился назначением им достойных пенсий: «Это возможность показать нашу веру в ту общую связь, которая объединяет всех нас, и отдать дань уважения демократической системе правительства, которую и представляет эта палата»[330]330
  Felling К. Life of Neville Chamberlain. L., 1970. P. 304.


[Закрыть].

После проведения Имперской конференции в мае 1937 года Чемберлен занимался и новыми англо-американскими и канадско-американскими торговыми соглашениями. «Причина, почему я готов встать на длинный путь, чтобы получить эти соглашения, заключается в том, что, как я рассчитываю, это поможет подтолкнуть американское мнение сотрудничать с нами все больше. И потом я чувствую уверенность, что это окажет впечатление на тоталитарные страны. В данный момент это выглядит точно так же, как ответ на ось Берлина – Рима – Токио»[331]331
  Ibid. P. 308.


[Закрыть]. Трудные переговоры и торги закончились подписанием соглашений в ноябре 1938 года. Экономически они должны были принести значительные плоды, покрывающие одну треть мировой торговли, они снимали пошлины с США по поставке пшеницы Империи, в свою очередь американский экспорт британских товаров увеличивался на треть.

Чемберлен дал конституцию Ирландии в декабре 1937 года, и Аймон де Валера, премьер-министр Эйре, будет писать ему в мае 1940 года: «Вы сделали больше, чем любой другой британский государственный деятель для того, чтобы установить настоящую дружбу между народами наших двух стран, сделать ее возможной. И если задача не была выполнена до конца, то уж точно не из-за отсутствия доброжелательности с Вашей стороны. Я надеюсь, что Вы еще сможете продолжить свою работу и что мы оба сможем увидеть реализацию нашей мечты – весну наших двух народов с глубоким приветливым смыслом привязанности одного другому и дружбу, которая сделает возможным искреннее сотрудничество между ними во всех вопросах общих интересов»[332]332
  Felling К. Life of Neville Chamberlain. L., 1970. P. 311.


[Закрыть].

Первая же сессия парламента с Чемберленом в качестве премьер-министра и лидера Консервативной партии была означена окончательным принятием Закона о страховании и законопроектом об объединении фабрик. Чемберлен работал на всех фронтах, но ситуация требовала его основного внимания на линии фронта международных отношений. «Немцы и итальянцы так невыносимы, как только они могут быть, и довольно трудно увидеть их желание подружиться с нами ввиду той невероятной дерзости, какая изобилует в их прессе. Но я все еще думаю, что ни один из них не хочет войны»[333]333
  4 July 1937 to Ida Chamberlain.


[Закрыть], – писал он сестре в июле 1937 года.

Для улучшения англо-итальянских отношений требовалась самая малость – признание де-юре завоевания Муссолини Абиссинии. Для Италии желательно было убедить в этом не только Великобританию, но и всю Лигу Наций. В том же июле итальянский посол граф Гранди через Энтони Идена, а вовсе не в обход министра иностранных дел, как любили изображать после, сообщил о том, что хотел бы встретиться с Чемберленом и передать ему известие от Муссолини. Иден это передал и преспокойно уехал в отпуск, оставив вместе себя заместителем старшего своего товарища – лорда Галифакса.

На первой встрече премьер Чемберлен передал письмо для Муссолини, где в общих выражениях признавал необходимость пересмотра и дальнейшего улучшения их отношений, подчеркивая, что признание Абиссинии – лишь один не самый значительный пункт для этого. После посол Гранди передал ему ответ письмом же, в котором дуче очень тепло вспомнил его брата Остина. «У меня был второй полезный разговор с Гранди в понедельник, когда он принес мне письмо Муссолини, и я работаю теперь с Галифаксом, который занимает место Идена. <…> Галифакс полностью соглашается с тем, что я делаю, и сообщает, что Ф. О. также находит это очень приятным. <…> Я могу оглянуться назад с большим удовлетворением, которое вызвано ослаблением напряженности в Европе с тех пор, как я в первый раз видел Гранди. Сам Гранди говорит, что это на 90 процентов из-за меня, и это внушает чувство замечательной власти, какую дает должность премьер-министра. Как канцлер Казначейства, я едва мог бы рассчитывать на такое; теперь я могу только поднять палец, и целый облик Европы будет изменен!» – хвастался Чемберлен сестре, воодушевленный просветом в международных делах. Гранди тоже был рад и сообщил, что Италия и Англия разводились в течение двух лет, но теперь повторно вступили в брак. «Я верю, что двойная политика перевооружения и лучших отношений с Германией и Италией безопасно проведут нас сквозь опасный период, если только Ф. О. поддержит»[334]334
  1 August 1937 to Hilda Chamberlain.


[Закрыть], – продолжал оптимистичные прогнозы Чемберлен.

Министра иностранных дел Идена успехи премьер-министра не вдохновляли, он был категоричен по отношению к Италии и лично к Муссолини, полагая, что у того «менталитет гангстера». Он тут же подключил в дело Ванситтар-та[335]335
  Сэр Роберт Ванситтарт (Vansittart; 1881–1957) – постоянный заместитель министра иностранных дел Великобритании в 1930–1938 годах, в 1938–1941 годах – главный дипломатический советник Форин Оффиса.


[Закрыть], чтобы контролировать связь премьера и дуче, а также начал наседать на Галифакса, чтобы склонить его на свою сторону. Лорд Галифакс, то соглашаясь с премьер-министром и его действиями, то поддерживая точку зрения Идена и публикуя статьи, где проводил параллели между Муссолини и государем Макиавелли, который сочетает в себе льва и лисицу, сам был уже известен под прозвищем «святой лис». Его им наградил все тот же Ванситтарт, до крайности изящно перефразировав титул «Halifax» в «holy fox».

Таким образом, Форин Оффис не разделял воодушевления Чемберлена, который к концу августа был полон надежд: «Я был вынужден нарушить свой отпуск, чтобы поехать в Лондон, но я видел, что это было крайне необходимо, и был рад возможности лично поговорить с Галифаксом и Иденом. <…> Поезда так удобны теперь, что я не возражал против двух ночных переездов. <…> Реальным предметом моего визита был не Дальний Восток, а обсуждение итальянских переговоров, относительно которых теперь имеются различные идеи. Весьма естественно, есть большое подозрение к Муссолини и определенное предчувствие, что в его стране примут любое предложение по официальному признанию абиссинского завоевания. Я должен сказать, что удивлен беззаботностью, с которой люди, считающие, что они – пацифисты, все же готовы отстаивать меры, почти наверняка вовлекающие нас в войну. Мы никогда не сможем продолжить путь, отказавшись от признания Абиссинии, и мне кажется, мы должны дать его, чтобы получить нечто большее взамен. Было довольно удачно, что Драммонд (британский посол в Риме. – М. Д.)… <…> должен был провести тут ночь со мной. Он говорит, что мое письмо произвело огромное впечатление в Италии, и он во всяком случае полагает, что, если мы будем развивать эту линию, мы сможем в значительной степени, если не полностью, восстановить англо-итальянские отношения. И даже подвести их к тому уровню, на каком они были перед абиссинским приключением. Если так и получится, мы сделаем очень важный шаг вперед к европейскому умиротворению»[336]336
  29 August 1937 to Hilda Chamberlain.


[Закрыть]. Под «людьми, считавшими, что они – пацифисты», премьер-министр очень точно подразумевал и Галифакса, и Идена, видных фронтовиков Первой мировой.

Этих двоих деятелей очень часто противопоставляют одного другому, первого считая марионеткой Чемберлена, второго самостоятельным и мудрым министром иностранных дел, что при Болдуине, что в дальнейшем при Черчилле. При более плотном ознакомлении с темой становится ясно, что суждения эти не так уж и верны, в отношении первого – особенно. Лорд Галифакс всегда следовал своим изысканным, неповторимым, мало понятным и неподдающимся простой человеческой логике путем. В сегодняшних реалиях он мог бы с гордостью быть удостоен титула «троллолорда» (от популярного слова «тролль» не в классическом сказочном понимании огромного зловредного существа из горной породы, а в понимании начала XXI века). Чемберлен считал Галифакса своим другом и соратником, к Идену он тоже относился без какой-либо неприязни, но немного снисходительно, делая ему скидку на возраст, все-таки между ними была почти тридцатилетняя разница.

Невилл Чемберлен вообще относился доброжелательно практически к каждому, пожалуй, за исключением лейбористов, да и то не ко всем. С тем же Артуром Гринвудом[337]337
  Артур Гринвуд (Greenwood; 1880–1954) – член палаты общин Великобритании, лейборист, заместитель лидера Лейбористской партии в 1935–1954 годах.


[Закрыть] у него были теплые отношения, он даже лично писал ему письма пером, а не на машинке. Во всяком случае, он был доброжелателен, пока люди не демонстрировали, что подобное отношение к ним неуместно. Как, например, это сделал много лет назад Дэвид Ллойд Джордж или как позже сделает Адольф Гитлер. Чемберлен никогда не утаивал своей злобы, опять-таки в отличие от приведенного примера, а новое поколение политиков, к которому принадлежал и Иден, часто даже обвиняло его в том, что «он был слишком чистым человеком для низкой стороны политики»[338]338
  Felling К. Life of Neville Chamberlain. L., 1970. P. 305.


[Закрыть]. И вот такому человеку суждено было представлять Британскую империю перед лицом новых опасностей. Перед новыми государствами с новой идеологией и даже новой формой правления, перед лицом тоталитарных лидеров, которые не стеснялись в своем пути к власти никаких методов и которые куда лучше были осведомлены о том, что такое «низкая сторона политики». Впрочем, о подобном были прекрасно осведомлены и непосредственные коллеги Чемберлена.

К концу августа участились нападения «пиратских» кораблей на торговые суда в Средиземноморье. Беспокоило это не только Британию, но и Францию, которая и предложила провести конференцию в сентябре, чтобы призвать к ответственности за эти пиратские нападения Италию. Эти обвинения не воодушевляли Муссолини, которого французы поначалу даже отказывались приглашать, но после все-таки приглашение отправили. Окончательно же дуче разъярила нота советского правительства, которое также записывало на итальянский счет недавнее нападение на два их судна и требовало компенсации за причиненный ущерб. Муссолини немедленно ответил на подобное отказом принимать участие в конференции вообще. Конференция проводилась 12–14 сентября 1937 года. Чемберлен, наблюдавший за ходом конференции из Лондона, так описывал ее сестре: «Мы имели большой успех в Нионе. <…> Энтони, я уверен, приложит все усилия, чтобы сохранять Италию спокойной, хотя он действительно никогда не верил в искренность Муссо. Но итальянцы были теперь столь трудными, насколько они максимально могут быть. В данный момент я не знаю, как мы можем улучшить ситуацию»[339]339
  19 September 1937 to Ida Chamberlain.


[Закрыть]. Однако Иден особенных усилий для налаживания отношений с итальянской стороной прилагать не спешил. Еще в начале Нионской конференции Чемберлен писал: «Я не слишком доволен Ф. О., у них, кажется мне, нет ни воображения, ни храбрости. Я должен сказать, что Э. И. (Энтони Иден. – М. Д.) очень хорошо принимает мои предложения, не ворчит, но это быстро заканчивается, когда он начинает обсуждать их снова и снова и иногда даже переписывает их для отправки. Я очень боюсь, что мы позволим англо-итальянским отношениям снизиться до того уровня, на каком они находились прежде, чем я вмешался. Ф. О. рассматривает Муссо только как своего рода Макиавелли, надевающего лживую маску дружбы, чтобы использовать ее для дальнейших низких устремлений. Если мы будем рассматривать его так, то мы с ним никогда ни до чего не доберемся. И мы должны будем заплатить за наше недоверие ужасающе дорогостоящей защитой (имеется в виду увеличение расходов на региональный флот. – М. Д.) к Средиземноморье»[340]340
  12 September 1937 to Hilda Chamberlain.


[Закрыть].

Соглашение по урегулированию ситуации в Средиземном море было подписано без согласия Муссолини 14 сентября 1937 года, тем не менее позже Италия смягчилась и приняла участие в создании так называемых «антипиратских» патрулей. Дуче все еще лелеял мечту о признании его абиссинских завоеваний. Тем временем Иден уже был в Женеве на очередном заседании Лиги Наций, где сделал все, чтобы это признание не состоялось. Хотя и нельзя сказать, что ему это стоило больших усилий. 16 сентября 1937 года он торжественно телеграфировал в Лондон о том, что, возможно, синьор Муссолини будет пытаться получить поддержку в Берлине.

Но Муссолини все еще надеялся на сближение с западными демократиями. 22 сентября Италия пообещала французскому министру иностранных дел Дельбосу пресечь поток добровольцев в Испанию, но Иден уже в начале октября увидел, что обещание это нарушается с завидной периодичностью. В октябре итальянский министр иностранных дел Чиано и лично, и через Гранди зондировал почву для возможных даже не переговоров, а разговоров. Но глава Форин Оффиса предлагал ему встречу в Брюсселе в формате Лиги Наций, который был невозможен для Италии ввиду стойкого неприятия Лигой ее абиссинских завоеваний.

В ноябре в Лондон приехали французы, чтобы договариваться о том, что делать с итальянским вопросом. Под их нажимом Чемберлен согласился, что признание Абиссинии де-юре может быть возможно только при полном согласии Лиги Наций. Этот ответ передали Чиано и Муссолини, которые были совершенно обескуражены. Итальянское общественное мнение, во всяком случае по их заявлениям, очень сильно зависело от этого признания, поэтому они так стремились его получить. Муссолини обрушивал гнев на «блеющие демократические страны», Иден обвинял итальянскую прессу в антибританской пропаганде. Этот вопрос волновал его более остальных, так как на тот момент «медийные» войны велись куда кровавее настоящих. Иден жестко ответил на эту речь Муссолини в британском парламенте, чем окончательно разбил надежды на какое-либо изменение в англо-итальянских отношениях. «Речь Энтони в п. о. (палате общин. – М. Д.) была большим личным триумфом для него, но содержала некоторые неудачные подходы, с моей точки зрения, и снова демонстрирует особенность сознания Ф. О., которую я часто замечал прежде. Они никогда не могут удержать в уме главные объекты внешней политики, в итоге создают преграды для себя же, пытаясь дать умные ответы на некоторые провокационные иностранные заявления. Муссолини был больше, чем обычно, высокомерен с его наступательными замечаниями о блеяниях демократических государств и его возмутительным намеком на колонии. Но Энтони ни за что не должен был поддаваться этим провокациям и возражать так, чтобы толкнуть Германию и Италию на сближение, когда наша политика, абсолютно очевидно, должна пытаться разделить их»[341]341
  6 November 1937 to Hilda Chamberlain.


[Закрыть].

В итоге в декабре 1937 года Италия вовсе вышла из Лиги Наций. Слабость Лиги как организации была уже очевидна, хотя Иден и считал Нионскую конференцию триумфом. Уже второе «диктаторское» государство покидало ее, лишая Лигу Наций какого-либо смысла существования в принципе. Чемберлен говорил: «Если Лига временно неспособна выполнить свои функции, чтобы достичь поставленной перед ней цели, к чему беспрестанно повторять, как попугаи, вот это «мы верим в Лигу»? <…> Я верил ей сам, я не верю ей теперь… <…> мы не должны вводить в заблуждение малочисленные слабые страны, что они могут получить защиту Лиги»[342]342
  Felling К. Life of Neville Chamberlain. L., 1970. P. 324–325; In search of peace: speeches (1937–1938) by the Rt. Hon. Neville Chamberlain, M. P. Edited by A. Bryant. L., 1939. P. 34–35.


[Закрыть]. Для многих было очевидно, что идея коллективной безопасности уже нежизнеспособна вместе с Лигой Наций, но немногие это решались озвучить откровенно. Невилл Чемберлен решился «сорвать маску» с давно уже нуждающейся в реконструкции организации.

Но страдать он продолжал не только от зигзагов, которыми была испещрена внешнеполитическая картина, но и от подагры, мучаясь с опухающей ногой и подбором башмаков для нее: «…тройной осел, который в настоящее время известен как наш дворецкий, забыл инструкции, данные мной ему, и оставил мне странную обувь. Энни говорит, что у него нервы и он должен будет перенести операцию! Все в нашем доме страдают от нервов кроме премьер-министра. Но, конечно, он страдает тоже, только у него другие нервы, народные, а не его собственные»[343]343
  30 October 1937 to Ida Chamberlain.


[Закрыть].