Текст книги "Академия СКАТ: между нами космос (СИ)"
Автор книги: Мию Логинова
Соавторы: Алана Алдар
сообщить о нарушении
Текущая страница: 7 (всего у книги 17 страниц) [доступный отрывок для чтения: 7 страниц]
14.1
Идан
– Капитан Берг? – хотел хоть десять минут побыть в тишине без необходимости кому-то что-то втолковывать или расшаркиваться перед кем-то, но стоило сделать шаг из конференц-зала, как нарисовался новый желающий перекинуться парой фраз. Правда, этот проситель ( а я уверен, что именно в этой роли пожаловал ректор СКАТ) настолько неожиданный, что даже любопытно послушать.
– Ректор Арантау, – сухой, как ветка и такой же тощий он вообще не вяжется с образом защитника, куда больше похож на интригана-политика где-то на самой верхушке мировой элиты. Холодный, колкий взгляд черных почти глаз пробирает насквозь, как самый отлаженный сканер биочастот на сверх охраняемом объекте. И если бы я не знал, что на такую высокую должность едва ли посадят кого-то не из Высших, то решил бы, что в нем есть что-то от иттхе – коренного народа планеты Ит, пятой по счету в составе Тритона. Нравы там жесткие: местные все еще живут старыми законами, где правит сила. За те годы, что я провел в академии так и не удалось выведать, есть ли у железного Арантау родня на Ите. Официально их род чистый, без примесей и не замешан в связях с гуманоидами.
– Поздравляю Вас с повышением, офицер, – генерал-полковник выше меня по рангу и после официального обращения приходится принять поздравления по уставу. Прикладываю ладонь к нашивке ската на форме, склоняю голову перед старшим: – Во славу единства, равенства и мира.
Такая фальшивая эта фраза, что каждый раз сводит скулы. Мир на основе равенства – последнее, чего стоит ожидать от Высших. Уже само название говорит о многом. Откуда пошла идея о превосходстве пришедших над теми, кто много веков жил на этих землях? Как эгоистично считать, что уровень развития технического прогресса является прямым следствием нашего более высокого интеллектуального потенциала. Да я нигде столько идиотов не встречал, как среди своих. То ли расслабились и деградировали за столько времени, то ли изначально ничем особо, кроме силы и техники не выделялись. По мне так те же кэттерианцы куда более перспективные и полезные для выживания на планете. Они хотя бы созданы так, что чуют катаклизмы задолго до того, как очередной взрыв неспящей горы подпалит им зад.
– Блинг – сын моей двоюродной сестры. Он отличный пилот, но бывает несдержан, – внезапно роняет ректор, пользуясь тем, что зал почти пуст, а мы все еще стоим в слепой зоне. Конечно, с виду и так все прилично: заботливый наставник горд достижениями своего лучшего выпускника и жаждет поздравить с молниеносным продвижением по карьере.
– Вы сами говорили, сэр. За стенами Академии детство заканчивается и уже никто не станет закрывать глаза на ненадлежащее поведение. Мы больше не кадеты. Не важно, кто чей сын и брат. Все они – мое звено и я сделаю все, что необходимо, чтобы вернуть их семьям живыми и пригодными к полноценной жизни, – понятно и дураку, что имеет в виду старый интриган. В годы обучения я попортил ему много крови. Классическим нарушителем спокойствия я не был никогда, но ставить под сомнение проверять на прочность устоявшиеся истины любил всегда. Очень неудобное для руководства качество. Мы с ректором часто разговаривали. Никогда о приятном. И теперь он полагает, что я могу припомнить все эти беседы через родственника. Приходится вернуть его же слова, что за стенами СКАТ никто не станет подтирать за нас наше дерьмо. Сам обделаешься – самому и отвечать. Прям даже приятно смотреть, как сощурились его и без того узкие глаза.
– Я окончил СКАТ, сэр. Нас учили выживать и строить коммуникацию согласно уставу. – Это если на бумаге. На деле родная Академия учила идти по головам для достижения поставленной задачи. Турнир тому отличная иллюстрация, когда однокурсники, вчера шутившие за одним столом, готовы сжечь друг другу мозги за победу. Ректор знает это лучше моего и правильно читает в ответе неприятный подтекст. Усмехнувшись с откровенным нахальством, как делал много десятков раз будучи кадетом, качаю головой.
– Теперь вы, сэр, рады, что я никогда не был прилежным студентом и регулярно задавал неудобные вопросы? – доверить родственника тому, что живет своим умом по чести, а не просто о ней говорит куда спокойнее, правда? Тогда отчего же вы, заправляете здесь, и потворствуете еще большему расслоению, когда Тритон взял уверенный курс на восстановление равенства прав? Не вы ли закрывали глаза первым?
– Все, что я делал для вас, капитан, только из лучших побуждений и уважения к вашему отцу, – сухой голос привычно осаживает зарвавшегося кадета. Только вот я уже не он и власти надо мной больше нет.
– Тогда вам не о чем беспокоиться. Я, конечно же, буду делать все ради блага младшего лейтенанта, как того требует должность командующего и мое глубокое уважение к Вам, сэр. – Ректор кивнул, еще более холодно попрощался и вернулся к горстке высокопоставленных лиц, прилетевших на принятие в ряды ВС Тритона новых офицеров.
Глядя на это собрание, я все сильнее ощущал себя частью какого-то эксперимента. И то, что ректор снизошел до столь скользкого разговора, пусть и поданного исключительно многозначными намеками, только укрепило мои подозрения. Дело не чисто, вероятность успеха миссии, очевидно не слишком велика. Сначала отец вдруг просит меня присмотреть за Ирвином. Теперь ректор идет на поклон ради протекции своему племяннику. Что дальше? Звонок от министра культуры?
Тру виски, пытаясь придумать, как оставить за бортом этого всего Йен и Рина. С ними в команде все только усложнится. Принимать бесстрастные решения, имея в подчинении двух самых близких мне на данный момент людей – крайне сложная задача. Очевидно, что сохранить беспристрастность и думать в первую очередь об успехе миссии я едва ли смогу. О том, что придется выбирать, кем из них пожертвовать в случае расклада сил не в нашу пользу, даже думать не хочу. Квазар! Никогда не ощущал себя настолько загнанным в угол. Уже даже всерьез думаю, как бы не стравить их друг с другом, чтобы дисквалифицировать перед самым полетом. Спасти их шкуры куда важнее, чем потерпеть после ненависть от обоих. Ни Рин, ни Йен не простят мне сломанной мечты. А я не прощу себе их смерти.
Нужно поговорить с Ашхен. Она разумнее брата и всегда умела слушать лучше, чем Ирвин.
Возможно, еще успею застать ее в капсуле, если она не закончила сборы.
14.2
ИДАН– Я все еще считаю, что тебе лучше остаться, – выглядит так, будтоЙен не ожидала меня увидеть. Даже нет. Будто ожидала увидеть не меня. Это, конечно, не лишено логики. Я не стал на нее давить, после той ссоры, не пытался спекулировать чувствами и даже не мозолил лишний раз глаза. Дал время подумать, взвесить все без эмоций. Не хочу, чтобы чувства сказывались на мозговой деятельности. Извиняться, впрочем, тоже не собираюсь. Свое мнение не меняю и если бы мог самолично исключить их с Рином из списка участников, сделал бы, не задумываясь.
– Потому что…
– Я уже говорил, слишком все мутно. Подумай же, ну! – моя кошка никогда не была дурочкой, но сейчас будто принципиально не желает смотреть на факты трезво. – Посмотри на список участников. Только вчерашние выпускники. Если миссия такая важная, как говорят, то почему не более опытные офицеры? Мое назначение тоже…
– Ты прекрасный командир, – перебивает Йен. Мне бы хотелось слышать в ее тоне гордость, но почему-то звучит так сухо, как если бы это сказала Илуне или, еще хуже, отец. Просто констатация факта. И это говорит моя девушка… Впрочем, я ведь сам всегда так относился к любым успехам – воспринимал как ничего не значащее, само собой разумеющееся. Вероятно, Йен просто не думает, что мне совершенно иррационально приспичило видеть подтверждение, что гордится она не только своими победами, но и мной. Иногда. В перерывах между личными завоеваниями очередной цели.
– Есть куда более опытные и толковые, детка – это невозможно отрицать. При всех моих данных опыт в один год ничто по сравнению с десятком лет. И если операция важна для Тритона настолько, что платят такие деньги, то стоило бы назначить ответственным не мальчишку. Я думаю об этом постоянно. Кручу так и этак, но ответы не приходит. Это очень раздражает, потому что, выходит, я лечу с юнцами, не знаю сам, куда и на что их веду и не могу спланировать ничего, подстелить им соломку перед возможным падением тоже не могу. Попросу не знаю, куда падать и придется ли. Голова вот-вот взорвется. И вместо того, чтобы поделиться сомнениями с девушкой, рассчитывая на ее поддержку и советы, я вынужден бороться и против нее тоже. Как не вовремя.
Йен отходит к окну, отчего-то избегает смотреть на меня. Понятно, что ее раздражает этот разговор, но в воздухе висит какое-то напряжение, настолько ощутимое, что кондиционеры не справляются с ощущением безысходности и духоты. Красивое, с присущими ее расе острыми линиями лицо подсвечивает от розового сияния первой от Планктона звезды. Слишком далекой, чтобы греть, но достаточно яркой, вполне способной окрашивать все кругом в розово, фиолетовый. Прям как моя девушка. Такая же недостижимая. Вроде бы рядом, а на деле…Протягиваю к ней руку, делаю шаг навстречу, но потом сжимаю кулак, чтобы тут же резко убрать растопыренной ладонью челку со своего, наверняка, хмурого лба.
– Это не увеселительная прогулка, Йен!
– А я по-твоему только для таких гожусь?
Ну вот опять. Я же никогда не принижал ее достижений, всегда поддерживал веру, что кэттерианцы не второсортные, что многолетнее рабство не въелось в генофонд, не испортило ДНК. Да, защищал временами. Так ведь не потому, что кошка. Покажите мне нормального мужчину, который бы не пытался защитить свою девушку, оградить ее от неприятностей и сделать жизнь максимально комфортной. Обычное вполне желание для любящего человека. Рина я тоже с детства защищаю. Не значит же, что считаю слабаком, не способным самостоятельно справиться ни с чем сложнее поедания ужина в столовке.
Парадная форма офицера СКВТ подчеркивает особенности фигуры ее расы: тонкая талия, гибкая, подвижная спина, чуть более приподнятый, упругий зад… Со мной все ясно, но она-то почему вообще согласилась на эти отношения, если правда считает меня вот таким? Помню наше знакомство. Она сидела за столом и ела какие-то овощи. Напряженная настолько, что казалось, в любой момент готова отразить нападение. Хотелось просто встать между ней и миром, чтобы она хоть поела спокойно, расслабившись на пару секунд. Доказать этой маленькой, кусачей кошечке, что не все кругом враги и нет необходимости сражаться каждую секунду жизни. Можно просто жить и даже получать удовольствие.
– Дан, – она вдруг оборачивается, кусая цепким взглядом почти физически, – у меня было достаточно времени подумать. Над тем, что вообще происходит. Мы с тобой и эта миссия... Ты ведь понимаешь, что так продолжаться не может больше?
Я не понимаю. Вернее, ТАК в самом деле не может, но что-то подсказывает, что мы о разных “так” сейчас думаем.
– Мы ведь договаривались обсудить вопрос, как только ты почувствуешь…
– Я не об этом, – поспешно перебивает она, обходит стол, будто ищет себе более удобное место, чтобы… не знаю, что. Опору ищет? Не во мне, а во вне. Это обиднее всего, что она говорит и делает. Внутри поднимается волна протеста. В голове какая-то вата, потому что вроде бы чувствую, что тон ее не обещает ничего хорошего, а с другой стороны, ну не может же она из-за глупой размолвки всерьез раздумывать... – Ты мой командир. И это прямо противоположно тому, чтобы ты был моим парнем, – как всегда оказываюсь прав в своих догадках. И как всегда эта правота приносит только разочарование в людях и горечь. Дуракам, правда, проще жить.
– С чего бы? – В ушах от этой глупой и холодной решимости звенит, разнося по телу необъяснимое опустошение. Расстаться вот так? Ни с чего? Нет, я все знаю. Про устав, правила, субординацию. Так ведь и раньше романы между студентами не слишком поощрялись. Это никого не останавливало. И вдруг теперь? Даже если сделать скидку на то, что Йен нервничает перед первой миссией… Нет. Не настолько.
Вместо ответа она неопределенно пожимает плечами. Завораживающая кошачья грация даже в легкой небрежности полного раздражения жеста. Забывшись просто любуюсь ею. Она ежится от взгляда, трет друг о друга пальцы. Нервничает. И после сказанного мне кажется, что даже взгляд мой внимательный, собственнический ей неприятен. Что и смотреть на нее так я уже не могу. Это конец? Вот такой?
– То есть между нами и работой ты выбираешь работу? – Звучит дико, потому что мне не приходило мысли предложить ей закончить непростые наши отношения. Сообщить, что лучше не лететь – да. Расстаться? Нет конечно! Не для того я четыре года смиренно ждал, как верный пес, чтобы вот так…
– ... не честно задавать этот вопрос именно тебе, не считаешь? Только ты пожалуй и знаешь, сколько усилий мною было положено, чтобы быть сегодня частью этой миссии. Ты, – смотрит так пытливо, как будто пытается мысли просканировать, – ты сможешь разграничивать нас? Сможешь отдать приказ? Сможешь... отпустить, если будешь знать, что я, возможно не вернусь?
– Это тебя заботить не должно, – звучит резко и холодно. Ее вопрос не что иное как неверие. В меня. И это обидно до желания хлопнуть дверью, оборвав неприятный разговор и то, что сказать она еще не успела. Не хочу продолжать, но сбегать не по-мужски.
Рассматриваю как впервые лицо девушки, которая четыре года считалась моей. Девушки, которая за это время так и не решилась стать моей буквально. Страхи, беспокойство и присущая их расе половозрелость звучали не слишком убедительно и раньше, но давить я все равно не хотел. Понимал, что она до истерики боится оказаться во власти зависимости, полной, в том числе физической, зависимости от мужчины. Как многие кошки до нее. Она и подарки потому так воспринимала. Клеймо рабов не давало покоя. Я не хотел поломанную,снедаемую ощущением собственной слабости. Ждал, потому что мне нравилась ее сила духа, решимость и воля к свободе. Желание доказать что-то миру. Мне в таком отказали самые близкие. И я боялся нечаянно обрубить крылья ее мечте. Но теперь…
–Кто он? – молча изучаем друг друга. Йен первой отводит взгляд.
14.3
Идан–Кто он? – молча изучаем друг друга. Йен первой отводит взгляд.
– Обязательно должен быть мужчина? Хорошо... а если я скажу, что "он" есть?
“Если” не смягчает признания. Я никогда не прятал головы в песок, но сейчас отчаянно цепляюсь за это “если”, как оторванный от FBOT пилот, в попытке сохранить рассудок. Все еще хочется верить, что дело в нервах. Вот он момент, когда больше нельзя прикрываться риском вылететь из академии за внеуставные. Там, на корабле, я буду за главного, никто не посмеет ее упрекнуть. Да и все из команды прекрасно знают, что мы вместе. Не новость уже сколько лет. Придется что-то решать. Сделать шаг, которого она так боится. Вижу же, что думает об этом. О том, что может потерять себя, как многие ее сородичи, оказавшись, привязанной к кому-то. Ко мне. Я читал про их истинность, а что не пишут в книгах, узнал от знакомых котов. Кто владеет информацией, владеет всем – так говорят. Врут. Информации у меня валом, но переломить ситуацию это не очень помогает. Я понимаю страх Йен. Именно это мешает сделать шаг, зажав ее между стенкой и собой. Она не хочет быть зависимой от кого-то. Эмоционально, физически… Все дело, конечно, в этом. Боится. И в страхах признаться тоже боится. Тогда зачем врать, что кто-то есть?
Подхожу ближе, резко, неожиданно, чтобы успеть заметить замешательство на ее лице. Касаюсь щеки, обвожу контур губ. Дрожат, но не открываются. Неужели правда есть кто-то? Позволяла ли она ему себя касаться? Вот так? Или, может, даже так, как никогда не позволяла мне? Злость мешает мыслить трезво, но я давно уже мастер держать себя в руках. Поэтому, когда касаюсь поцелуем ее губ, она едва ли ощущает, как внутри все клокочет. От смятения, тоски и желания. Ловлю ладонью затылок, тут же ощущаю, как каменеет статуей под руками. Отстраняется, не открываясь навстречу ласке. Неужели правда? Все это не пустая отговорка? Тело прошивает электрическим разрядом. Горячо и гулко внутри. Голос садится до пугающей хрипоты.
– Кто он?
Молчит, только еще плотнее сжимает губы, будто боится, что слова сами вырвутся на волю и удержать их не удастся.
– Если он не выдумка и не отговорка, то скажи мне имя. А если ты придумала причину, чтобы я психанул и отпустил тебя без спора, и перестал уговаривать не ехать, то план так себе, – какая же она соблазнительная в этом невероятном напряжении. Собранная, ощерившаяся, готовая обороняться дикая кошечка.
Зачем ты вдруг защищаешься от меня, Йен?
Я ведь всегда, с первого курса, был на твоей стороне. Даже перед братом выгораживал в этой вашей идиотской вражде.
– С моей стороны ничего не изменилось. Надо очень сильно любить девушку, чтобы быть готовым ждать столько времени, – не желаю набивать себе цену, рисуясь мучеником. Это был мой выбор и ты не виновата, что я принял предложенные условия. Счетов не выставляю, говорю,как есть. – Если что-то изменилось у тебя, по крайней мере не юли и скажи мне об этом глядя в глаза.
– Хорошо. Я ухожу не из-за работы... – вздернув подбородок смотрит с вызовом. – Дан, послушай... наш уговор, это не может так продолжаться. Что между нами? Кто мы друг другу? Друзья? Так мы можем ими оставаться. Пара? Ты чувствуешь, что мы пара? С момента твоего прилета ты даже меня не поцеловал до сегодня ни разу. Так происходит между любящими друг друга людьми?
– Напомнить тебе, кто придумал этот договор? – видят звезды, я не хотел! Ты сама меня вынуждаешь, Эйелен. И святоша не выдержит. Сдерживаться все сложнее. – Или ты думаешь легко вот так подразниться, чтобы опять получить холодный душ? Я не видел тебя несколько месяцев Йен. Может стоило накинуться на тебя чуть живую? Где-то по дороге к туалету? Или после, когда едва не нес на руках до капсулы? Потом ты так удобно обиделась на попытку защитить и уберечь, а теперь вот, оказывается, я холоден и ни разу тебя не поцеловал. А если я хочу не просто поцелуев, тогда что? Наелся уже перекусов. Когда подадут основное блюдо?
Глаза ее становятся уже и холоднее. Когда-то раньше, в них прыгали игривые лучики света и смешинки. Мне нравилось, как она оборачивалась вдруг, сидя рядом с книгой, делилась вычитанным "удивительным" фактом и столько восторга было в сочной живости этих глаз, что даже самые бредовые идеи казались мне откровением под гипнозом тихого голоса с шершавыми, кошачьими нотками.
– Я задала тебе сотню вопросов, но не получила ни одного ответа, – дернув плечом, Йен уворачивается, отступает, увеличивая между нами расстояние. Не только физически. И это в самом деле до судороги неприятно. Смотрю, как устало садится на край неудобной кадетской кровати. Такая потерянная и хрупкая, что хочется пеленать ее в руках, утешая, в очередной раз, запихав собственные интересы и нужды подальше. Понять и простить эту гордую, воинственную и при этом такую одинокую девочку. Делаю шаг, навстречу и вдруг пулеметной очередью бьёт в виски тихое, решительное: – Давай просто... прекратим.
Скупая фраза холодом оседает где-то внутри. Вымораживает все после себя, как бывает, если в жару выпить ледяной воды. До самого мозга все немеет. Смотрю и не могу поверить, что слышу то, что слышу. Хочется подхватить стоящий рядом стул и смачно раздолбать о стену. Но это ведь ничего не изменит. По глазам вижу – бесполезно.
– Я тебя услышал, – отворачиваюсь, просто чтобы не видеть ее. Разочарование и злость в равных долях булькают в глотке обидными, поспешными фразами, произнеся которые, я пожалею очень скоро. И я просто иду к выходу. Подношу запястье к сканеру, оборачиваюсь. – Ты хотела облегчить нам полет? План провалился. А правду я все равно узнаю, офицер Ашхен. У вас, кстати, осталось три минуты на сборы. Опоздаете – дисквалифицируют – дверь с писком отъезжает в сторону. Шаг в проем, как будто в новую жизнь. Не очень в нее хочу, но выбора не оставили. – Мне жаль тебя огорчать,но мы не друзья, Эйелен. И никогда ими не будем. Для этого я слишком постоянен в своих привязанностях.
14,4
Йен Да, я не ждала, что разговор между нами может произойти так скоро.
Надеялась, малодушно, что Дан будет слишком занят и не заглянет ко мне до отлёта. Но это же Идан. Ответственный, почти идеальный во всём…
“Что ж ты за воин, Йен, если пошла на поводу у страха в разговоре с мужчиной?”
– Это не то же самое, – шепчу себе под нос, споро складывая то, что оставила напоследок. Сумки давно собраны. И оставшиеся три минуты, на которые указал Идан, мне в принципе не нужны. Навесив поклажу на плечо, даже не оглядываюсь на капсулу, в которой провела последние годы, выхожу вслед за ним.
Коридор общежития пуст. Спешу к взлётно-посадочному отсеку, сегодня я буду не на смотровой площадке, как год назад, когда Дан улетал в свою первую миссию. Я буду в числе тех, кого провожают с почестями. Я смогла! Радость и предвкушение тут же меркнут при мыслях об Идане.
Почему всё так?! Прикусываю щеку изнутри до солоноватого привкуса крови. Как ни справедливо! Хочется выть раненым зверем от чувства безысходности и невозможности изменить что-либо.
Когда Идан меня поцеловал, была надежда на… не знаю, хотя бы на что-то! Слабая и крохотная, теплилась после того, как прикосновения не вызвали ничего, кроме желания поскорее отойти подальше. Но теперь, всё предельно ясно!
Ирвин, квазар его раздери, Берг во всём виноват!
И как теперь от него избавиться? Как сделать так, чтобы Дан не догадался кто именно причина моего решения. А ведь он поймёт. Рано или поздно. Возможно, даже уже понял, просто ещё не готов сам себе признаться. Нам с Ирвином к тому времени прийти бы к нему с повинной. Двоим. Сделать это вместе… хотя бы это, сообща.
Мысли заполоняли голову, лились злым, колким потоком, и я настолько ушла в себя, что не заметила, как столкнулась с кем-то, спешащим навстречу.
От неожиданности, пошатнулась, едва не упав, но цепкие пальцы удержали за плечи. Не надо поднимать голову, чтобы удостовериться, кто это. Всё нутро, все рецепторы, вся я отозвалась на эту вынужденную близость предвкушением и радостью. Ещё не хватало потереться о него довольной кошкой, что дождалась возвращения хозяина домой!
Поговаривали, на планете Мёрбиус, покрытой розовыми песками и лазурными солевыми океанами, где всё ещё процветает рабство, а у местных воинов есть целые гаремы, наложницы, перед прибытием в женский дворец хозяина принимают зелье – “тиатхе” – цветок сладострастия. Рассказывают, что дева, одурманенная соком и ароматом цветка, а также сам властелин, принявший напиток любви перед первой ночью, не видят и не хотят больше никого. В целом мире для двоих под “тиатхе” никого больше не существует.
Так и Берг для меня – квазаров властелин!
– Пусти! – толкаю в грудину, желая отделаться от захвата и хоть немного увеличить расстояние между нами.
Ирвин даже не двигается с места. Пальцы на плечах сжимаются сильнее.
– А я смотрю у тебя пунктик, да? – вскидываю голову, щурюсь, выплёвывая ему в лицо всё то, что накипело. Хочется сказать гадость, испачкать в грязных, скользких, холодных чувствах стыда и предательства. – Трахнуть девушку брата за пару минут до вылета, как сделал до турнира.
Где-то глубоко внутри мне хочется чтобы он сделал мне больно. Не как соперник в честном бою. Чтобы был повод его презирать, не видеть в нём больше мужчину! Перестать хотеть, перестать испытывать то, что чувствую сейчас, несмотря на тот словесный мусор, что летит изо рта.
Ирвин хмыкает, не поддаётся на провокацию:
– Тебе напомнить, Йенни, что для этого нужны двое? И ты сама урчала голодное "ещё".
Собственное имя, уменьшительно-ласкательное, пусть и сказанное презрительным тоном, звучит музыкой.
– Ты… просто не понимаешь!
– в самом деле не понимаю, как же так вышло, что ты динамила Дана четыре года, а передо мной расставила ноги за три секунды?
Вот оно. Тот самый удар, та самая боль, которую я ждала. Он не нанёс его физически, но мастерки сделал словами.
Пресловутые бабочки в животе, опалив крылья о горящие лезвия фраз, вспыхнув, опали пеплом, погасив тот внутренний свет, что дарила наша близость. Стало темно и сыро. На глаза набежали слёзы.
“Твою звезду, только этот идиот и может заставить меня плакать!”
– Зачем ты здесь, Рин? – шепчу, опустив голову. – Я сожалею. Каждую секунду думаю о том, что произошло, и сожалею. Ты последний мужчина во всей Вселенной, забрось нас кто на планету Соло, с кем бы я решилась разделить постель. Я бы ни за что в жизни…
Слова прервались от того, как Берг с силой тряхнул меня за плечи, словно сломанную куклу, правая ладонь взметнулась вверх, ложась на затылок. Захватив мои волосы в кулак, Ирвин заставил поднять голову и посмотреть на него:
– Ты ему сказала? – цедит сквозь стиснутые зубы, сканируя меня взглядом, останавливается на губах.
– Не понимаю. Это надежда, что за тебя всё сделает женщина или…
Горячий выдох дурманит голову, и я замолкаю, забыв, что хотела сказать. Ловлю его дыхание жадно, наполняя собственные лёгкие, всю себя, словно он мой источник кислорода и если сию минуту не получу свою дозу – умру. С болезненным стоном, принимаю жёсткий поцелуй. Он не похож на поцелуй Дана. Нисколечко. Его поцелуи были разными: робкими, неловкими, нежными,даже извиняющимися. Но такими… никогда.
Как будто мы принадлежим друг другу, знаем все потаённые углы и секреты. Наши языки сплетаются в танце, в слаженном едином ритме. Мы пьём друг друга, умираем и рождаемся заново в чувственной жажде, что дарит нам наказание и прощение одновременно.
Ирвин Берг – моя жизнь, моя отрава, моя погибель.
