Текст книги "Дочь Клеопатры "

Автор книги: Мишель Моран

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 22 страниц) [доступный отрывок для чтения: 10 страниц]

Не дождавшись от меня дополнений, девочка продолжала наступать:

– А бедным не помогал?

– Разве что воевавшим за него. Правда, он строил виллы. Живописные виллы вдоль побережья, – прибавила я. Собеседница этим не впечатлилась, и мне пришлось продолжить: – Отец был человеком сильных страстей. Азартный игрок, любитель скачек, преданный друг.

– Значит, вы двое похожи на него больше меня, – ответила девочка со смирением.

Чтобы сменить тему разговора, я спросила:

– Почему ты не ходишь с нами в школу?

Антония подняла светлые глаза.

– Потому что учусь у мамы, во время благотворительных занятий, – ответила она.

– И многому ты так научишься?

– Большему, чем во время походов с Юлией за покупками, – мягко сказала девочка.

Александр засмеялся, а мне стало не по себе от ее упрека.

– Да нет, ничего удивительного. – Антония помахала ладонью. – Все тянутся к ней. Это же дочка Цезаря. Но моя мама знает ничуть не меньше, нежели сам учитель Веррий. Мы вместе читаем поэмы, а в перерывах раздаем хлеб голодным.

Брат наморщил лоб.

– И тебе это по душе?

– Конечно.

– Тогда почему Марцелл ходит в школу?

– Он же станет наследником Цезаря. Если только сам себе все не испортит.

Александр подался вперед.

– Ты думаешь… Красный Орел?

Антония беспокойно обернулась через плечо.

– Мы никому не расскажем, – с готовностью пообещала я.

Помявшись, она промолвила:

– Да.

– По-твоему, он может оказаться мятежником? – вырвалось у меня.

Девочка решительно тряхнула кудряшками, придававшими ей совершенно детский вид, и они рассыпались по плечам.

– Нет. Это слишком горячая голова. Сегодня что-то взбредет на ум, а завтра уже забудется. Марцеллу не хватит усидчивости, чтобы воплотить столько замыслов.

– А чтобы Орлу помогать? – подзадорил ее мой брат.

– Мама говорит, он мечтатель, – вздохнула Антония, глядя на свои маленькие крашеные ногти. – Все может быть. А ведь достаточно первого подозрения, и дядя сошлет его на Пандатарию. В лучшем случае.

– Это что, наказание? – уточнил Александр.

Девочка недоверчиво округлила глаза: неужели мы никогда не слышали?

– Ну да. Там умирают от голода, в грязи, сотни мужчин и женщин. Некоторые кормятся тем, что ныряют за губками. Все лучше, чем по приказу вскрыть себе вены, – прошептала она. – Мама сказала, такая судьба ожидает любого, кто перестал быть полезным Риму. Женщины, мужчины, сенаторы, почтенные матроны… Вспомните хотя бы своих родителей.

– Мать умерла от укуса кобры, – жестко проговорила я.

– Такое же самоубийство. Отца Ливии, отца моей мамы тоже вынудили покончить с собой. В Риме жизнь и смерть так мало стоят, – продолжала она безучастным тоном. – Чтобы удержаться на плаву, нужно приносить пользу.

– И в чем твоя польза?

– Ради блага Рима я выйду за того, кого укажет Цезарь, и буду этим довольна.

– Даже без любви? – вырвалось у меня.

– Конечно. – Антония посмотрела на меня широко раскрытыми глазами. Мы помолчали, потом она прибавила: – Надеюсь, вы никому не расскажете о моих словах.

– Никому, – твердо ответил мой брат. А когда девочка поднялась, чтобы уходить, негромко спросил: – Это было предупреждение?

Даже при тусклом свете масляной лампы я заметила краску, проступившую на щеках гостьи.

– Меня никто к вам не посылал.

– Но ты хотела, чтобы мы кое-что поняли, – произнес Александр.

Антония промолчала в знак согласия.

Глава восьмая

Солнце еще не успело подняться над холмами, когда я накинула на себя легкую тунику и обулась в сандалии.

– Не понимаю, зачем тебе все это? – проворчал в подушку мой брат. – На улице темень.

– Это единственно подходящее время для наших занятий с Витрувием.

– Чему ты надеешься научиться, всезнайка?

Я рассмеялась вполголоса, чтобы не потревожить спящего за стеной Марцелла.

– По-твоему, я могу построить храм в одиночку?

– Еще чего, – пробормотал Александр. – Для этого есть рабочие.

– А как я узнаю, все ли они делают правильно?

Брат наконец открыл глаза и уставился на меня.

– Ты что, серьезно подумываешь о строительстве?

– Почему бы нет?

Брат оторвался от подушки.

– Мы не в Египте.

– Однажды будем там. И не забывай, что сказала Антония, – предостерегла я. – Лучше бы тебе встать и пойти со мной.

Мотнув головой, он повалился обратно. Перед уходом я хлопнула дверью сильнее, чем собиралась.

В атрии тихо покачивались под утренним ветерком букеты нарциссов и лилий. В библиотеке уже горели свечи. Когда я вошла, Витрувий сидел за письменным столом.

– Входи, – произнес он устало и указал на кресло напротив.

Я заметила, как он посмотрел на греческую диадему в моих волосах, александрийский жемчуг на шее и римскую буллу под ними. Мужчина тяжко вздохнул, как человек, терпение которого уже давно на исходе, и положил руки перед собой.

– Помимо святилища Аполлона, занявшего львиную долю двухлетней работы, – начал он, – я возвожу Пантеон Агриппы и портик Октавии. Теперь нужно браться еще и за мавзолей Цезаря. Просто некогда вздохнуть.

– Я все понимаю.

При мерцающем свете масляной лампы темные глаза пристально уставились на меня.

– Понимаешь?

– Да. Вы взяли меня ученицей в угоду Октавии. Но я здесь не для того, чтобы отбирать у вас время, а наоборот – помочь вам его сохранить.

Брови Витрувия взлетели на лоб.

– И каким же образом?

– Мы вместе начертим план мавзолея…

Увидев, что он готов рассмеяться, я поспешила прибавить:

– Рисование – мой конек. И еще мне известно, где и как используются различные виды камня.

– Черный лавовый цемент? – тут же подбросил вопрос Витрувий.

– Отделка полов. Хорошо смотрится в окаймлении из белой тессеры.

– Сарнский известняк?

– Его чешуйками можно выложить потолок, получится как бы домашняя пещера.

– Отшлифованный камень, скрепленный известкой и обшитый деревом?

Я усмехнулась.

– Дешевые постройки, на один сезон.

Витрувий откинулся в кресле и расцепил руки.

– Где тебя этому научили?

– В Александрии. В Мусейоне были предметы по выбору, и я предпочла заниматься архитектурой.

В глазах собеседника промелькнуло любопытство.

– Похоже, ты настроена очень решительно.

– Да. Знаю, мои рисунки производят впечатление, но им недостает научной точности. Я хочу создавать настоящие чертежи.

– Для этого необходимо знать математику. Особенно геометрию.

– Я изучала эти предметы.

– Тогда почему твои наставники не показали тебе, как применять познания при строительстве?

– Не успели. Обучение слишком быстро закончилось, – обронила я.

Почему так случилось, можно было не объяснять.

Витрувий снова вздохнул.

– Тогда начнем с мавзолея.

Я поскорее открыла альбом на самом удачном эскизе материнской гробницы и протянула Витрувию, пояснив:

– Все выстроено из белого мрамора. Пол выложен перламутром, колонны изображают кариатид.

– Целиком из мрамора? – переспросил архитектор, изучая рисунок.

Я кивнула.

– А впереди что-нибудь было? Вроде высокого заостренного столба?

– Да. Два обелиска. Оба из гранита.

Он достал стиль и принялся торопливо записывать.

– Какого цвета?

– Красного. А разве Цезарю тоже нужны обелиски?

– Ему нужно в точности то, что он видел в Александрии, почти без единого изменения.

– Хорошо, я все расскажу.

Успех с Витрувием настолько меня окрылил, что во второй половине дня, когда пришла Юлия и попросила накрасить ей лицо, я была совершенно не против.

– Хочу выглядеть как египетская царица, – заявила она, сидя в нашей купальне, покуда Галлия вплетала ей бусы в прическу.

– Хозяйка, вы не забыли? Перед театром все должно быть снято!

– Ага, – нетерпеливо отмахнулась девушка. – Хотя бы сейчас… А может, Селена сделает мой портрет?

– Я не рисую людей!

– Зато рисуешь дома, – возразила она. – Как иначе я это запомню?

– Не знаю. Посмотри в зеркало.

– Пожалуйста, – взмолилась дочь Цезаря. – Ведь я не могу позвать настоящего живописца, иначе слухи дойдут до отца. Бедная Галлия так старалась…

Гостья надула губки. Посмотрев на рабыню, я поняла, что выбора нет. Если не уступить, избалованная девушка будет заставлять ее повторять это снова и снова, пока я не сдамся.

Пришлось идти за рисовальными принадлежностями, хотя мне претила мысль о том, чтобы тратить на Юлию одну из прекрасных кожаных страничек, да еще и рвать из альбома: она ведь наверняка заберет портрет на память.

– Разукрашивать будешь? – спросила девушка, когда я вернулась.

– Нет.

– Как же я потом вспомню цвета?

– Воспользуешься воображением.

Я отвернула крышку с бутылочки, аккуратно макнула перо в чернила и приступила к делу. Юлия меж тем то и дело смотрелась в зеркало.

– Надо было мне родиться в Египте, – вдруг сказала она.

– Тогда ты была бы мной и лишилась бы царства.

– Но тебе ведь здесь хорошо, правда?

Девушка захлопала темными густыми ресницами, очевидно даже не представляя себе, чего натерпелись мы с Александром.

Галлия прищелкнула языком.

– Она здесь в плену, хозяйка.

– Зато живет на вилле Октавии, – возразила Юлия. – Ходит в школу и учится архитектуре.

– Да, но здесь Рим, – прибавила рабыня. – А ее родина – Египет.

– Лучше бы там была моя родина, – вздохнув, повторила дочь Цезаря.

Когда Галлия заплела ей в волосы последнюю бусину, Юлия встала с кресла и с улыбкой повертелась перед зеркалом из полированной бронзы.

– Неудивительно, что ты скучаешь по Александрии, – бездумно бросила она.

Из купленного накануне фиолетового шелка сшили две туники. Моя висела на мне, словно прямой бесформенный мешок, зато на Юлии ткань так и льнула к изгибам тела. Лиловые тени для век, полученные из красной охры и синего азурита, прекрасно сочетались с одеждой и бусинами в волосах девушки. Теперь она и впрямь напоминала царевну. И вдруг я услышала:

– Дай мне свою диадему.

Заметив мое замешательство, девушка сразу нахмурилась.

– Это же для рисунка.

Галлия неодобрительно прищурилась, однако я сняла с головы жемчужную ленту, которая некогда олицетворяла мою грядущую власть над Ливией и Киренаикой, и протянула Юлии.

Она поправила украшение на темных кудрях.

– Ну что, похоже на твою мать?

Я знала, какой ответ ей нужен.

– Да.

– Нарисуешь меня в диадеме?

– Если не будешь вертеться.

– Мне сесть или встать?

Я помедлила, разглядывая портрет.

– Продолжай стоять. Заодно изображу сандалии.

Удивительно, какой тихой и неподвижной могла быть Юлия, когда ей что-нибудь требовалось. Она терпеливо стояла, давая мне зарисовать каждую складку на тунике, а затем по моей просьбе осторожно повернулась в профиль, чтобы показать перевитую бусинами прическу. Когда я наконец сказала: «Готово!» – она радостно хлопнула в ладоши, воскликнув:

– Хочу посмотреть!

При виде альбома девушка ахнула, посмотрела сначала на Галлию, потом на меня.

– Неужели я такая красивая?

У меня даже зубы скрипнули.

– Черно-белые портреты всегда немного льстят.

– Но ты его раскрасишь?

– Чем?

– Сейчас же пошлю раба за всем необходимым. Смотри, что за прелесть получилась. Только представь, как это будет смотреться в цвете.

В дверь резко постучали, и я, не успев возразить, испугалась:

– Прячься скорее! Вдруг там Октавия?

Юлия даже не шелохнулась.

– Нет. Это Марцелл. Впусти его, Галлия, – проворковала она.

У меня округлились глаза.

– Откуда ты знаешь?

Девушка улыбнулась.

– Я сама его позвала.

На пороге возникли Марцелл с Александром. Увидев на Юлии жемчужную ленту, брат замер на месте.

– Это твоя диадема?

– Я на минутку дала, – вырвалось у меня.

Между тем его друг присвистнул, и Юлия повернулась, давая лучше себя рассмотреть.

– Ну, что скажешь? – осведомилась она.

– Ты красивая, как Селена.

Девушка метнула на меня уничтожающий взгляд.

– По-твоему, мы с ней похожи?

– Конечно. То есть… нет. Ты самая прекрасная царевна на свете! – воскликнул Марцелл.

Правда, при этом он ухитрился мне подмигнуть. В груди что-то странно затрепетало. Юлия ухмыльнулась.

– А как тебе мои краски?

– Надеюсь, они смываются, – ответил юноша без тени улыбки. – Скоро здесь будет мама.

Взвизгнув от испуга, девушка сунула мне в руки диадему и бросилась оттирать лицо.

– Быстрее! Бусины!

Марцелл рассмеялся.

– А ты на что рассчитывала?

– Да ведь она должна была заниматься благотворительностью в Субуре. Что вы стоите как истуканы? Помогайте!

Мы вчетвером кинулись расплетать ее волосы. Галлия ссыпала бусины в кувшинчик и убрала его в мой сундук.

– Только не к Селене! – закапризничала дочь Цезаря. – Это мое!

– Оставь их здесь, пока не уйдет моя мама, – предложил Марцелл. – В последнее время у мамы все вызывает подозрения.

– О чем ты? – обиженно бросила Юлия.

Молодой человек неуверенно покосился на рабыню.

– Это по поводу Красного Орла.

– И? Разве он может укрыться в кувшине?

– Нет. Но поверь на слово: так будет лучше.

Октавия распахнула дверь и отпрянула, увидев нас впятером.

– Галлия, что это значит?

– Готовятся к театру, хозяйка, – спокойно сказала та.

– Нравится моя туника? – спросила Юлия, повернувшись.

На лице девушки не осталось и следа красной охры.

– Опять обновка? – нахмурилась Октавия.

– Вчера купили. И для Селены тоже. Там еще хватит шелка для Антонии, если пожелаешь…

Хозяйка виллы чуть подняла уголки губ.

– Спасибо. Думаю, ей подойдет что-нибудь поскромнее.

Юлия пропустила колкость мимо ушей.

– Как называется представление, на которое мы идем?

– «Амфитрион» Плавта, – проронила Октавия, обыскивая глазами комнату, словно почувствовала подвох.

Марцелл подхватил мать под руку и потащил из купальни в комнату.

– А ты уже знаешь, кто там будет?

– Агриппа, Юба, Меценат, Терентилла, – отвечала ему Октавия. – Да, Юлия, можешь радоваться: скорее всего, Горация с Поллионом тоже придут.

Юноша обернулся, и в его взгляде мелькнуло непонятное сочувствие.

– Кто такая Горация? – поинтересовался мой брат.

– Мы вместе ходили в школу, – сощурилась Юлия. – Но в прошлом году Ливия выдала ее замуж…

– Это плохо?

– …за гадкого престарелого торговца, а ведь ей было только тринадцать!

Выходя из комнаты, мы с Александром переглянулись.

– Зачем Ливия так поступила? – с тревогой в голосе осведомился он.

– Горация была моей лучшей подругой. Она даже научила меня плавать, – прошептала девушка.

Ее глаза заблестели от слез.

– И за это Ливия так ужасно ее наказала?

– Она бы выдала бедняжку хоть за самого Цербера, если б могла. И вот теперь Горация носит под сердцем ребенка от мерзкого старика.

У портика нас ожидало с полдюжины носилок. Мне выпало ехать вместе с Юлией. Заходящее солнце окрасило занавески алым и золотым.

– Будь я не так испорчена, – проговорила вдруг девушка, – никогда бы не попросила тебя разрисовывать мое лицо.

– Почему?

– Потому что если бы слухи дошли до Ливии, она и с тобой поступила бы так же.

Я выпрямилась.

– Ни за что на свете!

Юлия безжалостно рассмеялась.

– Разве ей помешаешь? Даже Октавия не в силах переубедить отца, когда Ливия рядом. А уж она все время рядом. Так и нашептывает ему в ухо, словно Борей.

Мне стало удивительно, откуда юная римлянка может знать греческое божество северного ветра, но та только отмахнулась:

– Я не полная дура. Слушать умею.

Остаток пути мы ехали в тишине. Когда носилки остановились на Марсовом поле, Юлия объяснила:

– Дальше пойдем самостоятельно. Отец полагает, будто наше пешее появление благоприятно подействует на плебеев.

Шесть рабов аккуратно поставили носилки на землю. Я раздвинула занавески, и Марцелл помог нам сойти на землю.

– Веселая выдалась поездка? – спросил он, увидев мое лицо.

– Тебе не понять, – обиделась Юлия.

– Ладно, развеселись. Ты хоть помнишь, когда мы последний раз ходили в театр?

– Перед отъездом отца в Египет.

– Вот именно. Жаль, что Горацию выдали за этого толстопузого, зато, по крайней мере, у нее есть деньги на билет.

– Еще бы немного ума в придачу, чтобы купить на них крысиного яда…

Марцелл пожал плечами.

– Подумаешь. Когда старикан отправится на тот свет, ей не будет и двадцати пяти. А там можно подыскать супруга получше.

– Вы двое просто несносны, – вставил Тиберий.

А я и не замечала, что он шагал позади вместе со своим младшим братом. Юлия даже не обернулась, а ее спутник парировал:

– Вот женит тебя мамаша на дряхлой матроне с обвисшей cunnus[24], посмотрим, как тебе это понравится.

Александр захохотал, но, увидев мой взгляд, осекся.

– Октавиан впереди, – сказала я по-парфянски. – И все остальные тоже.

К театру нас сопровождали два десятка солдат. Цезаря прикрывали с боков Агриппа и Юба. Их длинные тоги реяли на летнем ветру, но под тканью темнели кольчуги.

Развеселившийся брат протрезвел в мгновение ока.

Мы прошли под великолепной мраморной аркой. Спускающиеся рядами скамейки были устроены прямо на склоне холма. За ними тянулась отполированная до блеска мозаика с изображением трагической и комической масок. По правую и левую стороны шумели тенистые ухоженные сады с колоннадами. Все выглядело совершенно новым либо прекрасно сохранившимся.

– Когда это было построено? – спросила я у Марцелла.

– Двадцать пять лет назад.

– А кем?

– Помпеем. Главным соперником Юлия. Каменные театры в Риме сооружать не разрешалось. Он перенес работу за стены, но и тогда нашлись ворчуны. Пришлось добавить еще и храм. – Собеседник взглядом указал на святилище Венеры, примостившееся над зрительскими сиденьями. – Заметила, как хитро сделаны сиденья? Словно ступени к храму! – Он рассмеялся. – Только так и удалось убедить недовольных. Строители, видите ли, боялись гневить богов! Представляешь, какие глупцы?

Последние слова услышала даже Октавия. Она обернулась, и ее сыну пришлось понизить голос.

– А вон там прикончили Цезаря, – сказал он, указывая вперед.

– Я думала, его убили в Сенате.

– Сенат иногда собирается в Курии.

– Потому отец и недолюбливает это место, – неожиданно вмешалась в наш разговор Юлия. – И ходит сюда с такой охраной.

Приблизившись к ожидавшим нас мягким скамейкам, я не заметила на лице Октавиана ни тени волнения. Наоборот, Цезарь весело разговаривал с Терентиллой, и, судя по выражению лица его жены, скоро должна была грянуть гроза. Мое место оказалось между Октавией и Александром. Садясь, я услышала, как Ливия предложила:

– Может, нам пора подать пример всем римлянкам и отсесть от мужчин куда-нибудь на верхние ряды? – Заметив неуверенный взгляд супруга, она продолжила: – На стадионах даже мужья и жены занимают места поодаль друг от друга. Почему в театре должно быть иначе?

– Потому что мы – правящая семья, – урезонила ее Октавия. – И прекрасно знаем, как следует вести себя на людях.

– Сестра права. Она сама по себе образец великодушия и порядочности. Впрочем, как и ты, – поспешил исправиться Цезарь.

– А Терентилла? – осведомилась его жена с пугающей мягкостью в голосе. – Разве она – член семьи?

Октавиан стиснул челюсти.

– Супруга Мецената – та же родственница.

Внезапно Ливия просветлела от радости. К нам пробиралась юная девушка с заметно округлившимся животом.

– Горация!

Та кое-как попыталась ответить на улыбку. Ей отвели место рядом с Юлией, на дальнем конце скамьи, но девушка остановилась напротив Октавиана, чтобы поприветствовать его согласно приличиям.

– Рада видеть тебя, мой Цезарь, в добром здравии.

– И я тебя, – коротко бросил он. – Где твой муж Поллион?

– Наверное, остановился поговорить с кем-нибудь из торговцев.

Октавиан изобразил на лице недовольство.

– Он занимается делами в театре?

– Он и в банях под водой заключал бы сделки, будь от этого толк, – с презрением отвечала Горация. – Надеюсь, вам понравится представление.

И удалилась, благоухая лавандой. Когда появился Поллион, мне едва не сделалось дурно.

– Это он? – прошептал Александр по-парфянски.

– Похоже, – ответила я.

Мужчина пробирался между скамьей и сценой, то и дело делая остановку, чтобы потрясти руку очередному знакомому. Подойдя к Юбе, он воздел пальцы, увенчанные увесистыми золотыми перстнями, и громче положенного провозгласил:

– Нумидийский царевич! Мне кланяться или пожать вам руку?

Тот покосился на Цезаря.

– Насколько известно, люди кланяются только царям, а я в настоящее время лишен престола.

Торговец сунул ему свою мясистую ладонь, и Юба вяло пожал ее.

– Ливия! – выдохнул Поллион, словно читал молитву. – Твоя красота посрамит Венеру.

От этой бессовестной лести Октавиан поморщился, зато его супруга прямо-таки просияла.

– А ты и Юпитера уболтаешь отдать свои молнии, – отозвалась она.

Поллион передвинулся к Октавиану, однако не попытался пожать ему руку.

– Цезарь…

– Я слышал, ты занимаешься делами в театре. По-твоему, здесь торговая площадь?

– Нет, конечно. Извините меня.

– Ты очень богатый человек. Но все это благодаря поставкам зерна, одобренным Римом. Запомни: тут тебе не Форум. Ошибешься еще раз – останешься вообще не у дел, – просто сказал Октавиан.

Когда Поллион удалился, я прошептала своей соседке:

– А что, здесь считается преступлением совмещать развлечения и дела?

– Нет, – пояснила Октавия, – но Юлий Цезарь нередко заключал сделки в театре, и это злило плебеев. Нехорошо, если подобные места будут вызывать у зрителей мысли о богатстве патрициев.

Заиграла музыка. Немного поодаль от нас Тиберий что-то сказал Випсании; та рассмеялась, а вот сидевшие рядом с ними дочки Октавии даже и ухом не повели. Интересно, они хоть когда-нибудь совершали поступки, неугодные матери?

На сцену вышел худой мужчина в тоге.

– Сегодня, как и во все вечера, – объявил он, – мы начинаем с речи!

Некоторые зрители зашикали. Актер улыбнулся.

– Может, кто-то из ворчунов согласится задать оратору животрепещущую тему для обсуждения?

Александр повернулся ко мне с ухмылкой:

– Он шутит?

– Нет. Похоже, так и будет.

Зрители принялись выкрикивать:

– Афины!

– Расскажи о красоте лысины!

– Битва при Акции!

Я стиснула зубы, но восклицания продолжались.

– Как насчет пользы от неверной жены? – предложил кто-то.

Актер хлопнул в ладоши.

– Тема выбрана!

Я посмотрела на Октавиана. Казалось, его забавляло происходящее.

С левой стороны на сцену вышел тучный оратор.

– Итак, почему важно быть рогоносцем? – начал он, и весь театр взорвался хохотом. – Если дражайшая половина наставила вам рога, самое время подумать об их преимуществах. Вы сможете отбивать врагов без меча… – Мужчина сделал шуточный выпад, и зал опять покатился со смеху. – Можете пронзить неприятеля насквозь или как следует почесаться… – Оратор поскреб рукой мясистое плечо. – Есть тысячи поводов радоваться своим рогам или наставившей их жене.

Он принялся воспевать все прелести общения с многоопытной супругой, но когда речь зашла о том, как приятно обманутому мужчине побездельничать в конце напряженного дня, зрители начали роптать, и кто-то выкрикнул:

– Давайте медведя!

– Я не закончил, – сердито сказал оратор.

Этими словами он лишь подзадорил пьяниц.

– Медведя! Медведя! – дружно скандировали они.

Я повернулась к Октавии:

– Это же не в прямом смысле?

Она рассмеялась.

– Нет. Раньше в театрах выступали дрессированные медведи, но мой брат запретил эту опасную забаву.

– Тогда что им нужно?

– Чтобы оратор ушел со сцены и дал начаться представлению.

Публика продолжала шикать и улюлюкать, пока толстяка не увели прочь.

– А мне понравилось, – грустно сказал Александр.

Тем временем сцену заполнили танцующие нимфы. Затем появились двое мужчин в масках сатиров и с длинными бородами. Один скакал, другой подпрыгивал, зрители начали хохотать, и тут вошел третий сатир, с луком и стрелами. Пока первый сатир читал свою роль, третий прицелился в публику, и вдруг до меня дошло, что происходит на самом деле.

– Октавиан! – закричала я.

В тот же миг Юба накрыл его своим телом и прижал к полу. Острая стрела со свистом вонзилась в опустевшую каменную скамейку.

– Во имя Красного Орла! – воскликнул переодетый лучник.

И начался хаос.

Солдаты устремились к театральной сцене, но актер уже исчез. Зрители бросились врассыпную. Военные окружили нас плотным кольцом и стали проталкивать к выходу.

Брат ухватил меня за руку.

– Как ты узнала?

– Он целился.

– Но ведь это представление!

Люди были охвачены таким же ужасом, как и тогда, в Большом цирке, хотя на сей раз случилось кое-что посерьезнее: кто-то хотел застрелить Цезаря, сидевшего в первом ряду. На улице мы не стали дожидаться носилок. Вооруженные до зубов солдаты сопровождали нас до самой виллы. Юлия в страхе сжимала мне руку. Лишись она сегодня отца – и всему конец – положению на Палатине, браку с Марцеллом, да и тот не успел бы войти в наследство.

Октавиан стремительно шагал между Агриппой и Юбой. Никто не произносил ни слова, даже прохожие на улицах. Оказавшись на вилле, Цезарь первым делом отвел нас в библиотеку. Стоило рабам поспешно зажечь свечи в канделябрах, как полководец захлопнул тяжелую металлическую дверь. Юба разлил вино по бокалам. И тут я впервые услышала, как Октавия плачет.

Наконец ее брат нарушил молчание:

– Теперь этот Красный Орел – убийца.

– Сомневаюсь, чтобы это был он, – подал голос Агриппа. – Я отчетливо слышал галльский акцент.

– Неужели мятежник не может быть рабом? – взвизгнула Ливия.

– Посмотрите на это воззвание, – вставил Юба. – Разве раб так напишет?

– Что вы хотите сказать? – Супруга Цезаря переводила взгляд с одного на другого. – Что сегодняшняя история никак не связана с бунтарем?

В комнате вновь повисло молчание. Потом Агриппа проговорил:

– Да. Это был просто раб, мечтавший присвоить часть его славы.

Сверкнув глазами, Октавиан предостерегающе произнес:

– Какая слава может быть у предателя?

– Никакой, разумеется. Но для рабов…

– Скажите, что будет, если меня убьют?

В смущении все отвели глаза.

– Юба, почему ты молчишь? – глухо продолжал Цезарь. – Ты ведь начитан в истории. Что будет с Римом?

– Тридцать племен снова начнут воевать, – предсказал нумидиец. – Марцелла не примут наследником, он еще слишком юн. А Сенат отвергнет Агриппу, ведь он потомок вольноотпущенников.

– Разразится хаос, – пообещал Октавиан. – Вместо того чтобы двигаться вперед, Рим откатится в прошлое. Может, предатель и вправду не связан с покушением, но он подстрекает к бунту. А рабы и вольноотпущенники его прикрывают! Невозможно повесить сотню воззваний и не попасться никому на глаза! – Цезарь сорвался на крик. – Посмотрим, что предпочтут наши бедные вольноотпущенники – свободу или хлеб.

Его сестра испуганно ахнула.

– Десять дней – никаких бесплатных раздач, – приказал он. – Объявим, что мне теперь нужны деньги на личную охрану.

– Но мы убьем сотни людей! – воскликнула Октавия. Цезарь опустился в кресло.

– Никто еще не умирал от небольшой голодовки. Некоторые неделями обходятся без еды.

– Только не старики! Не больные дети!

– Об этом они могли бы подумать раньше, когда помогали предателю! – рявкнула Ливия. И с жаром продолжила: – Разумеется, люди тут же отвернутся от мятежника. И вольноотпущенникам не мешает напомнить, почему им всегда будет нужен Цезарь.

Агриппа сильно переменился в лице.

Однако Октавиан уже укрепился в своем решении.

– Как только лучник найдется – распять негодяя, – сказал он и встал, давая понять, что беседа окончена.

Полководец отпер дверь и придерживал ее, пока мы выходили. Вдруг Цезарь окликнул меня по имени.

Я повернулась, в груди учащенно стучало сердце.

Впрочем, Октавиан и не улыбался, и не сердился.

– Ты меня удивила, – только и вымолвил он.

Глава девятая

Виллу Октавии оцепили солдаты. На Палатине уже не осталось дома, который не охранялся бы на случай нового покушения. Александр и Марцелл оживленным шепотом говорили о последних событиях, когда у самого входа сестра Цезаря вдруг замерла.

– Где Галлия?

– Я видела их с учителем Веррием у подножия холма, – отвечала Антония.

– И что они делали?

– Разговаривали. Наверное, она не ждала нас так рано.

Я заметила, как углубились морщинки между бровями Октавии. Может, Галлия и не владела латынью в совершенстве, но учитель уж точно владел. Что, если эти двое писали воззвания вместе? Веррий прекрасно знал, каково это – быть рабом. Он и сам принадлежал к вольноотпущенникам, хотя ни разу не заводил с нами разговора о своем детстве.

Марцелл посмотрел на меня, потом на мать.

– В чем дело?

– Ни в чем, – отмахнулась она. – Идите к себе в комнаты.

А сама незаметно остановила меня рукой. Когда все ушли, Октавия произнесла:

– Сегодня вечером ты спасла моего брата.

– Я ничего не сделала. Это все Юба.

При свете факелов, озаряющих атрий, наши взгляды встретились.

– Но ты увидела первой. И догадалась. Как?

– Он прицелился. Его мускулы напряглись, точно перед выстрелом.

Октавия медленно кивнула, и ее глаза наполнились слезами.

– Почему?

Можно было не продолжать вопроса. Почему я вскрикнула, если убийство Цезаря могло бы дать мне свободу? Что изменилось со дня триумфа? Я сжала губы и хорошенько подумала, прежде чем отвечать. А потом осторожно сказала:

– В нем – наше будущее.

К чему разъяснения? Кто знает, как обернулась бы наша с братом судьба без Октавиана? И что бы стало с Октавией, если другой сенатор вздумал бы провозгласить себя Цезарем? Кто бы тогда кормил голодных и раздавал одежду в Субуре? Новое кровопролитие, новые гражданские войны… А брошенные младенцы у Молочной колонны? Их бы скормили римским собакам.

– Благодарю богов за то, что ты есть, Селена.

Я вспыхнула до макушки.

– Выполни, пожалуйста, одну мою просьбу, – продолжила Октавия.

– Непременно.

Хозяйка отперла двери в библиотеку. Внутри до сих пор стояла нестерпимая духота, пропитанная тяжелыми запахами кожи и папируса. Лунное сияние посеребрило мраморные бюсты на полках. Октавия подошла и сняла один из них. Мы вместе вгляделись в лицо при свете дальнего факела. Натурщиком был довольно красивый мужчина с римским носом и сильно вьющейся бородой. Я думала, что смотрю на Зевса, но тут сестра Цезаря тихо произнесла:

– Это отец Юбы. Давно нужно было отдать ему бюст, но я не могла с ним расстаться. И вот сегодня, после всего, что случилось… Я хочу, чтобы ты отнесла это Юбе.

У меня опустились руки. Куда угодно, только не к нумидийцу на виллу. С таким поручением можно послать любого из сотни рабов, да хотя бы Галлию, когда та вернется. Почему я? Октавия отдала мне бюст (он был мельче других и совсем не тяжелый) и проводила меня до двери. Ночную дорогу освещали сотни факелов; по склону туда и сюда сновали военные.

– На Палатине теперь спокойно, – сказала хозяйка виллы, заметив мое замешательство.

Несколько солдат кивнули нам, и я узнала охранников, сопровождавших нас по утрам до школы и обратно.

На стук вышел раб и сурово сверкнул глазами.

– Да?

Это был пожилой человек с густой, совершенно седой шевелюрой и запоминающимся лицом.

– Я принесла подарок.

– Хозяин не желает сейчас никого принимать.

– Я от Октавии.

Вытянув шею, я попыталась заглянуть внутрь, а потом и обойти раба, но тот преградил мне путь.

– Сегодня сюда никто не войдет.

– Меня прислала Октавия! Я принесла бюст отца Юбы! Что с вами такое?

Внезапно за его спиной появился хозяин, и старик сердито покачал головой.