Текст книги "Вторая семья генерала. Ты за все заплатишь! (СИ)"

Автор книги: Мишель Лайм

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 7 страниц)

Глава 19

Глава 19

Наташа

Суздаль встречает нас настоящим снегом. Пушистым, медленным, как в детской книжке. Он ложится на купола, на резные наличники, на шапку Глеба, и я стою посреди улицы, запрокинув голову, как девчонка.

В торговых рядах бабушка в пуховом платке раскладывает передо мной пледы. Красно-зелёный, клетчатый, с кистями – точно такой, как тот, что оказался у Жанны на веранде. Я качаю головой и выбираю серо-голубой. Цвета зимнего неба над Волгой. Совсем другой.

Мы два дня просто гуляем. Молчим, пьём горячий чай из термоса, едим пряники на морозе. Я впервые за двадцать лет никого не жду и ни о чём не думаю. Оказывается, так бывает.

В воскресенье утром звонит Эльвира.

– Клиентка моя золотая, простите, что в выходной. – Голос быстрый, без щелчков. – Сегодня в шесть утра вашего бывшего задержали. В квартире матери. Возбуждено уголовное дело.

Я сажусь на кровати.

– За что?

– Семь лет назад генерал Воронцов получил от Министерства обороны жилищную субсидию. Девять миллионов. Как военный, у которого нет своего жилья. А жильё было – две квартиры, купленные на его деньги и записанные на маму. Это мошенничество в особо крупном. Плюс запись Бахтина – подкуп свидетеля. – Щелчок. Первый за разговор. – Завтра суд изберёт меру пресечения. С такими статьями – почти наверняка арест. До десяти лет, дорогая моя.

Андрей в изоляторе.

Андрей, перед которым вскакивали полковники. Сейчас он где-то без ремня и без шнурков, и никто не встаёт, когда он входит.

– И ещё. Жанна Олеговна дала показания. Добровольно, три часа. Рассказала про квартиры всё и даже то, чего не спрашивали. Когда такие тонут, они топят всех, до кого дотянутся.

Я кладу телефон экраном вниз и выключаю его совсем.

– Его арестуют, – говорю я Глебу. – Девять миллионов.

Глеб долго молчит. Потом говорит одно слово:

– Заслужил.

И внутри у меня нет ни жалости, ни боли. Только тихое, холодное «да». Двадцать лет он брал у всех: у меня, у Жанны, у государства, у чужого подвига. Пришло время отдавать.

Глеб садится рядом на край кровати. Берёт мою правую руку и медленно поворачивает её ладонью вверх.

Я замираю.

Так я держала руки в ту субботу. На пороге, в муке, перед смеющейся Кристиной. Как в родзале перед перчатками. И не могла их опустить.

Он достаёт из кармана маленькое тонкое кольцо и кладёт его мне на ладонь.

– Я хотел летом, – говорит он. – Как положено. С цветами. Но я не умею ждать, когда уже решил. И красиво говорить тоже не умею. – Он смотрит мне в глаза. – Выходи за меня, Наташа.

У меня перехватывает горло. Я смотрю на кольцо на своей ладони. На этого большого седого человека, который ни разу мне ничего не пообещал. А просто всё сделал.

– Да, – говорю я. – Да, Глеб.

Он надевает кольцо мне на палец. И я опускаю руку.

Домой мы возвращаемся в воскресенье вечером. Полина открывает дверь, видит кольцо у меня на пальце – и визжит так, что Людмила Аркадьевна стучит в стенку. Потом Полина виснет у меня на шее. А потом, помедлив секунду, неловко обнимает Глеба. Он стоит, растопырив руки, как человек, которого впервые в жизни обнимает шестнадцатилетняя девочка, и не знает, куда их деть.

– Ну наконец-то, – бубнит Полина ему в куртку. – Я уж думала, вы до пенсии будете за руку держаться.

Поздно вечером, когда Глеб уезжает, ей звонит бабушка. Я слышу через стенку, как Тамара Павловна плачет в трубку: «Забрали… в наручниках… из родного дома… как преступника…»

Полина приходит на кухню и садится напротив меня.

– Бабушка просит, чтобы я ему письмо написала. – Она крутит в пальцах чайную ложку. – Я не буду. Пока не буду. Но мне его жалко, мам. Это нормально?

– Нормально, Поль, – говорю я. – Это значит, что ты хороший человек. А не что он хороший.

Кристина приходит в роддом двадцать шестого декабря.

Я вижу её из окна сестринской: стоит у забора, у будки охраны. В светлом пальто, без шапки. Ровно там, где стояла в ту субботу, когда ждала меня полтора часа.

Я выхожу к ней сама.

– Мама вчера уехала в Балахну, – говорит она ровно, будто заучивала. – Бабушка продала квартиру за три дня, за полцены, чтобы вам выплатить. Мама собиралась при покупателях. Соседи на площадке стояли и смотрели. А потом участковый при всех принёс ей повестку. Она весь вечер хвасталась, как «всё про папу рассказала». – Кристина сглатывает. – Он в СИЗО, а она хвасталась. Бабушка даже не пришла попрощаться с Соней и Даней.

Я молчу.

– Я с ней не поехала. Осталась в общежитии. – Она наконец поднимает глаза, красные, мокрые. – Наталья Николаевна. Простите меня. За порог. За то, что смеялась. За «смогли родить только одного». Я не знала про ваших детей.

Я смотрю на ямочку у неё на подбородке. На красные уши.

Обнять её я не могу. Слишком свежо. Но снимаю с шеи шарф и надеваю ей на голову.

– Когда пойдёшь на практику, просись ко мне, – говорю я. – Посмотрим, какая из тебя акушерка.

У неё трясутся плечи. Она кивает и уходит к остановке, не оборачиваясь.

Вечером с незнакомого номера приходит одно слово: «Довольна?»

Жанна.

Я нажимаю «удалить». Без ответа.

Двадцать восьмого декабря местный канал показывает сюжет «Награда ищет героя». Бахтин в пожарной части, Рябов по видеосвязи из Кирова, скан госпитального журнала. Командование округа направило представление к ордену Мужества на старшего лейтенанта медслужбы запаса Маркова.

Журналистка ловит Глеба у роддома и суёт ему микрофон.

– Ребята живы, – говорит он в камеру. – Это главное. Извините, у меня роды.

И уходит.

Оксана звонит мне так громко, что я отодвигаю трубку:

– Николаевна! Мать моя женщина! Это наш!

А я сижу перед телевизором, кручу на пальце новое кольцо и реву. Хорошими слезами.

Глава 20

Глава 20

Наташа

Новый год мы встречаем у Людмилы Аркадьевны.

Глеб дежурит до одиннадцати и приходит в 23:30, прямо со смены, со снегом на плечах и с огромным пакетом мандаринов. Пакет рвётся на пороге, и мандарины катятся по лестничной площадке.

Я смеюсь до слёз. Несколько лет назад, в новогоднюю ночь, Андрей влетел домой за четыре минуты до курантов, пахнущий мандаринами. «Тревога, котельная». А этот человек пришёл с мандаринами в дверь. Честно. Со смены.

Под бой курантов Глеб берёт меня под столом за руку. Людмила Аркадьевна, конечно, всё видит и объявляет на всю кухню:

– Ну наконец-то! А то я уж думала, мне обоим двойки ставить!

В феврале Семенихина снимают с должности главврача. По итогам той самой проверки, которую затеяла Сазонова после слов Андрея про «своих людей в министерстве». В марте главврачом назначают Глеба. На первой же планёрке он встаёт и говорит ровным голосом:

– Чтобы не было шёпота по коридорам. Мы с Натальей Николаевной женимся. На работе это ничего не меняет. Вопросы есть?

Тётя Валя в углу первой хлопает в ладоши.

В апреле Андрея судят.

Я не хожу. Приговор мы видим случайно, в вечерних новостях: Лиза включила в ординаторской телевизор, чтобы узнать погоду.

Зал суда. Стеклянная клетка. В ней мужчина в сером свитере, коротко остриженный, совсем седой. Он держится рукой за стекло, потому что левая нога его уже не держит.

Я не сразу его узнаю.

«…признать виновным в мошенничестве в особо крупном размере и подкупе свидетеля… четыре года лишения свободы с отбыванием в колонии общего режима… лишить воинского звания генерал-майор… лишить государственной награды – ордена Мужества… взыскать в пользу Министерства обороны…»

Камера скользит по залу. В первом ряду Тамара Павловна. Она больше не держит спину. Сидит, согнувшись пополам, закрыв лицо руками.

А в последнем ряду Жанна. С новой причёской и нарощенными ресницами. Смотрит на клетку и поправляет волосы.

Её саму за донос на меня судили ещё в марте. Отделалась штрафом: четверо детей на руках, да и против Андрея она дала показания.

Андрея выводят. Конвоир берёт его под локоть, и он идёт, припадая на левую ногу, мимо матери. Не поднимая головы.

Лиза выключает телевизор.

А я сижу и жду, когда во мне поднимется торжество. Двадцать лет лжи. Мои нерождённые дети, вынесенные на комиссию. Мешки на лестнице. Я жду, что сейчас мне станет сладко.

Сладко не становится. Становится спокойно. Как после очень долгих, очень тяжёлых родов, когда ребёнок наконец закричал и можно снять перчатки. Всё. Каждый получил своё. И мне больше не нужно ни на кого смотреть через глазок.

– Лишили ордена, – шепчет Оксана. – Мать моя женщина. Лишили.

Глеб стоит у окна спиной к нам. Я подхожу и встаю рядом.

– Двадцать два года, – говорит он тихо. – Двадцать два года этот орден висел не на той груди.

Через месяц, в мае, в Доме офицеров Глебу вручают его собственный.

Когда называют фамилию Маркова, первым встаёт Юра Бахтин. За ним Серёга Рябов, прилетевший из Кирова. За ними весь зал. А одиннадцатилетний Глеб Бахтин громко спрашивает маму: «Это тот, в честь кого меня назвали?» И зал смеётся сквозь слёзы.

Глеб говорит одну фразу:

– Я опоздал на двадцать лет. Но ребята выжили. Это главное.

И уходит со сцены прямо ко мне.

Расписываемся мы в начале июня. Тихо, без платья и лимузинов. Эльвира – свидетельница, со своей неизменной ручкой. Людмила Аркадьевна плачет в кружевной платок и командует фотографом. Полина держит мой букет.

А через неделю у Полины выпускной.

Она выходит на сцену в светло-голубом платье, с медалью на ленте. Такая взрослая, что у меня течёт тушь. В сентябре она идёт в медицинский колледж. Сама выбрала. «Хочу как ты, мам».

Когда мы выходим на школьный двор, за оградой у тополей я вижу маленькую пожилую женщину с пакетом в руках. Постаревшую лет на десять.

Тамара Павловна.

– Иди, – говорю я Полине. – Если хочешь.

Полина идёт к калитке. Бабушка протягивает ей пакет, что-то говорит. Полина позволяет себя обнять, на одну секунду, и возвращается к нам.

– Папа в колонии под Дзержинском, – говорит она ровно. – Просил передать поздравление. Бабушка ездит к нему одна. Больше никто.

Под Дзержинском. В двадцати километрах от того самого склада.

– Мам, Глеб, пойдёмте фотографироваться, – Полина отворачивается от ограды. – Там Крис пришла, я её позвала.

У крыльца стоит Кристина с ромашками. Сёстры обнимаются. Кристина говорит мне тихое «здравствуйте», и мне уже совсем не больно.

Когда я оборачиваюсь, за тополями никого нет.

В июле мы переезжаем.

Глеб купил участок в Зелёном городе, двенадцать соток у соснового бора, в двадцати минутах от роддома.

Пока строится дом, мы снимаем трёшку в двух остановках от работы, а на деньги от маминой квартиры я купила однушку, чтобы её сдавать, и оформила её на дочь.

Разбирать чёрные мешки с Белинского я берусь только в последний вечер в Галиной квартире. На дне последнего, между полотенцами, лежит магнитик «Самара».

Двадцать лет он висел у меня на холодильнике. И каждый раз я думала, как мой муж там мёрзнет.

Я смеюсь и бросаю его в мусорное ведро.

Людмила Аркадьевна снимает очки и строго говорит:

– Натусик. Каждое воскресенье ко мне обедать.

– Договорились!

Вечером в новой квартире Глеб вешает полку, Полина спорит с ним о цвете занавесок, а я замешиваю тесто. Пирог с капустой. Первый раз с той субботы в ноябре.

Глава 21

Глава 21

Три года спустя

Андрей

Смена кончается в восемь утра.

Я сдаю ключи сменщику, двадцатитрёхлетнему парню с серьгой в ухе, который называет меня «дед». Расписываюсь в журнале. Снимаю чёрную куртку с нашивкой «Охрана» и вешаю в шкафчик.

Форма. Опять форма. Только нашивка чужая, и ни одной звезды.

Ночной сторож на складе стройматериалов в Сормове. Двенадцать часов в будке у шлагбаума, с обогревателем и чайником. Проверять накладные у фур и обходить территорию каждые два часа. С моей ногой обход занимает сорок минут.

Больше никуда не взяли. С судимостью по мошенничеству, без звания, в пятьдесят лет, с тростью. Я ходил по кадровым агентствам два месяца. На меня смотрели, как на прокажённого. Одна девица в очках так и сказала, не поднимая глаз от компьютера: «Андрей Викторович, вы же понимаете. Кто вас возьмёт?»

Склад взял. Хозяин – бывший прапорщик. Посмотрел на меня, хмыкнул и сказал: «Генерал, значит. Ну-ну. Шлагбаум поднимать умеешь?»

До дома я еду на двух автобусах. Выхожу в Верхних Печёрах, иду к матери.

К матери. Больше мне идти некуда.

Я вышел по УДО в марте. Отсидел три года и три месяца, считая СИЗО. В колонии под Дзержинском, в двадцати километрах от того самого склада. Там это знали. Там всё знают. Меня звали «Орденоносец». С первой недели. И смеялись.

Ко мне за три года приезжала одна мать. Каждый месяц. С сумками, на электричке, на своих семидесятилетних ногах. Больше никто. Ни разу.

Мать открывает дверь, ещё в халате.

– Пришёл? Садись, каша стынет. Опять небритый. Как бомж.

Каша пересолена. Мать уже не чувствует соли.

Она садится напротив и смотрит, как я ем. Как каждое утро.

– Вот Жанночка тебя довела, – говорит она. – Вот тебе и Жанночка. На суде-то как расписывала… А Наташа бы тебя не бросила. Никогда бы не бросила.

Я молчу.

Наташа не бросала. Это я.

В воскресенье я еду в Балахну.

Долго собирался. С марта. Купил на рынке детям подарки на то, что осталось от зарплаты после алиментов.

Жанна живёт в частном доме своей матери, на окраине. Зелёный забор, из профлиста. У ворот стоит машина.

Я звоню в калитку.

Жанна выходит на крыльцо. Я её не сразу узнаю. Похудела, нарощенные ресницы, светлые волосы. В ярком спортивном костюме. И смотрит на меня так, будто на пороге бродячая собака.

– Чего припёрся?

– Жанна… Я к детям. На полчаса. Подарки привёз.

Она спускается к калитке. Не открывает. Смотрит на пакеты у меня в руках. На трость и на мою куртку.

И смеётся.

– Подарки, – говорит Жанна. – Андрей, ты алименты с зарплаты сторожа платишь такие, что мне на них Соне раз в месяц кроссовки не купить. А ты подарки привёз.

Из дома на крыльцо выходит мужик. Крепкий, лысоватый, в майке. На руках у него мой младший сын.

– Жан, это кто?

– Никто, Виталь, – отвечает Жанна, не оборачиваясь. – Иди в дом.

Андрюша-младший смотрит на меня с рук этого Виталика. Светлые волосы, серьёзные глаза. На подбородке, чуть левее середины, – ямочка.

Моя ямочка.

– Андрюша, – говорю я через забор. – Андрюша, это папа.

Мальчик отворачивается и прячет лицо у Виталика на шее.

– Папа, – говорит он в эту шею. – Пап, пошли в дом.

Виталик уносит его, не глядя на меня.

На крыльцо выглядывает Соня. Длинноногая, в шортах. Видит меня и замирает. И вежливо, как взрослая, говорит:

– Здравствуйте, Андрей Викторович.

И уходит в дом. Её так научили.

Последним выходит Даня. Ему семнадцать, он выше меня на полголовы. Мой рост, мои плечи, моё лицо в семнадцать. Он встаёт на крыльце, скрестив руки. Смотрит на меня сверху вниз.

– Даня, – говорю я. – Сынок. Я наушники тебе…

– А ты кто? – говорит мой сын.

Спокойно. Без злости. Будто спрашивает дорогу.

– Меня в школе три года «сыном зэка» звали. Спасибо, пап. Езжай отсюда.

И уходит в дом, хлопнув дверью.

Жанна стоит у калитки. Облокачивается на неё, достаёт телефон, что-то в нём листает. Будто меня тут уже нет.

– Жанна, – говорю я. – Мы девятнадцать лет… Четверо детей…

Она поднимает на меня глаза. Холодные. Совершенно чужие.

– Ты мне девятнадцать лет говорил: «Потерпи». – Она убирает телефон. – Помнишь? «Потерпи, котик, скоро всё решу». Вот и терпи теперь, Андрюш. Сам.

Она забирает у меня из рук пакет с куклой. Смотрит внутрь. Хмыкает.

– Соне десять. Она в куклы не играет. Ты даже этого не знаешь.

Пакет возвращается мне в руки.

– Ещё раз приедешь – Виталик тебя проводит. До автобуса. – Она поворачивается к дому. – И не звони. Деньги – на карту. Остальное нам от тебя не нужно.

Калитка из профлиста закрывается у меня перед носом. Щёлкает замок.

Я стою на пыльной улице с тремя пакетами. Конструктор. Кукла, из которой Соня выросла. Самые дешёвые наушники.

За забором во дворе смеётся мой младший сын. И мужской голос отвечает ему: «Ну давай, чемпион, бей по мячу».

Я сажусь на лавочку у соседского забора. Нога болит так, что темнеет в глазах.

Обратно в Нижний я еду на последнем автобусе. Выхожу в центре, на Покровке: у матери закончился корвалол, а в нашей аптеке его нет. Пакеты с подарками я оставил на остановке в Балахне. Пусть кто-нибудь возьмёт.

У аптеки, на ступеньках, я её вижу.

Наташа.

В светлом летнем платье. С распущенными волосами. Она ведёт за руку маленькую девочку лет двух в красном сарафанчике. Девочка тянет её к фонтанчику, топает ножками. И Наташа смеётся.

Запрокинув голову. Громко, от души. Так, как никогда не смеялась со мной. Ни разу за двадцать лет.

Рядом Марков с двумя пакетами. Он наклоняется к девочке, что-то говорит ей, и та хохочет. Он совсем седой. Я видел по телевизору, как ему вручали орден. Тот самый, который с меня сняли по приговору. Мой орден.

Я стою у ступенек. С тростью. Небритый. В старой куртке, которая пахнет складом и пылью.

Одна секунда.

Девочка оборачивается на меня через плечо. Серые глаза. Не мои.

Большой палец привычно ищет на безымянном пальце кольцо.

Кольца нет. Его забрали при задержании, в опись. А когда я вышел, мать сказала, что продала его. Адвокату платить было нечем.

Я знаю, о чём должен думать сейчас. Что я виноват. Что я сам. Что это я стоял у ворот, пока другие горели. Что двадцать лет врал трём женщинам одними и теми же словами. Что у меня было пятеро детей, а сейчас нет ни одного.

Дома мать встречает меня в фартуке. На столе, на старой клеёнке, стоит пирог. Румяный, с защипами по краю.

– Садись, Андрюша, – говорит она. – С капустой. Как Наташа пекла. Я у неё рецепт когда-то выспросила.

Я сажусь.

Пахнет тестом и тушёной капустой. Тем самым запахом, с которым меня двадцать лет встречали из «командировок».

Мать отрезает мне большой кусок.

А я смотрю на этот пирог.

И не могу взять ни куска.

Эпилог

Эпилог

Три года спустя

Наташа

Воскресенье. Июнь. Семь утра.

Я стою на кухне нашего дома в Зелёном городе и ставлю тесто. В открытое окно тянет сосновым бором и мокрой после полива травой. Мне сорок девять. У меня седина на висках, которую я больше не закрашиваю, и морщинки у глаз, которые Глеб называет «от смеха». Врёт, конечно. Но мне нравится.

– Мама! Я!

Аня сидит на столе, прямо в муке, в одних трусиках и панамке задом наперёд. Год и десять месяцев. Светлые кудряшки, серые Глебовы глаза и подбородок без всякой ямочки. Когда она родилась, я первым делом, ещё до того как её приложили к груди, посмотрела на подбородок. И засмеялась в голос, прямо на родовом столе. Лиза, которая принимала у меня роды, решила, что у меня шок.

Аня поднимает ко мне ладошки, белые от муки. Обе. Ладонями вверх.

– Тейильна! – гордо сообщает она.

Стерильно. Она подслушала, как мы с Полиной играли в «родзал» с куклами.

Я смотрю на эти маленькие ладошки в муке. И вспоминаю другие руки. Свои. Тоже в муке. На пороге квартиры на Белинского, почти четыре года назад, перед девушкой в светлом пальто.

Я наклоняюсь и целую обе ладошки. Аня хохочет и чихает мне в лицо мукой.

Её не должно было быть. Сорок семь лет, две замершие беременности за плечами. Больше года надежды и страха. Бесконечные приёмы. Глеб держал меня за руку на каждом. Молча. И когда на восьмой неделе я боялась дышать, он сидел со мной ночами и ничего не говорил. Просто был рядом.

Глеб спускается на кухню в старой футболке. Сонный, небритый, совсем седой. Главврач Нагорного перинатального центра, орден Мужества, который лежит в ящике комода под носками, потому что «чего им хвастаться». Он подхватывает Аню со стола, сажает на плечи, и она вцепляется ему в уши.

А другой рукой он обнимает меня сзади за талию. Прижимает к себе. Касается губами шеи, там, где начинаются волосы.

У меня до сих пор, спустя три года, от этого подгибаются колени. Как у девчонки.

– Пахнет вкусно, – говорит он мне в затылок.

– Ещё даже не в духовке.

– Всё равно вкусно.

Я накрываю его руку на своей талии ладонью. Шрам под моими пальцами. Тёплый, стянутый, родной.

К обеду приезжают все.

Первой, конечно, Людмила Аркадьевна. Ей семьдесят два, и на такси она приезжает с тремя банками варенья и рассадой, которую сама будет сажать у меня под окнами, потому что «ты, Натусик, всё равно не так посадишь». Она крёстная Ани и всем об этом сообщает. Галину квартиру она год назад переписала на Полину. «Девка взрослая, ей своё жильё нужно».

Полина приезжает на своей маленькой машинке, в которой вечно что-то гремит. Моя дочь – почти акушерка: в этом месяце получает диплом, а практику проходит в нашем центре, в соседней смене. Две недели назад она впервые приняла роды сама, без меня, а потом позвонила в три часа ночи и рыдала в трубку от счастья. Руки у неё мои. Все так говорят.

Когда она выходит из машины, я машинально кричу:

– Поля, а шапка?

– Мам, июнь! – смеётся она.

– А панамка?

Полина закатывает глаза и достаёт панамку из сумки. Надевает. Для меня.

За Полиной приезжает Кристина с мужем. Кристине двадцать два. Преддипломную практику она всё-таки проходила у меня. Сама попросилась. Первые две недели я её гоняла так, что она плакала в сестринской. А на третьей она поймала тазовое предлежание раньше, чем я. И я ей сказала: «Будет из тебя акушерка». Сейчас она работает в роддоме на Автозаводе. С Полиной они созваниваются каждый день.

Оксана с Витей привозят огромный арбуз. Оксана теперь старшая акушерка второго отделения и по-прежнему кричит «мать моя женщина» на весь коридор. Эльвира приезжает в белом брючном костюме, со своей ручкой, и первым делом отбирает у Людмилы Аркадьевны банку варенья «на экспертизу». Тётя Валя, уже на пенсии, привозит пирожки с повидлом. Юра Бахтин с женой передают с Глебом-младшим мёд со своей пасеки. Глебу-младшему четырнадцать, и он хочет стать врачом.

За столом шумно. Аня переходит с рук на руки. Глеб жарит мясо и не даёт никому к мангалу подходить.

Кристина находит меня на кухне, когда я режу пирог.

– Наталья Николаевна, – говорит она тихо. Она так и не перешла на «ты», и я не настаиваю. – Можно я вам кое-что скажу? Чтобы вы от других не узнали.

Я откладываю нож.

– Мама… – Кристина мнёт край скатерти. – У неё уже три года Виталик. Шиномонтаж свой, машина. Мама на него кредит взяла, на новый бокс. Всё на себя оформила. Он говорил, что в разводе. «Потерпи, скоро всё решу».

Я замираю с ножом над пирогом.

– А на прошлой неделе у меня на смене рожала женщина. Первые роды, мальчик. – Кристина поднимает на меня глаза. – В карте в графе «муж» – Виталий Сергеевич. Он в коридоре стоял. С цветами. Меня не узнал. А я его узнала.

У меня по спине проходит холодок. Коридор. Белые хризантемы. Мужчина у окна.

– Мама ещё не знает, – шепчет Кристина. – Он у неё сегодня, в Балахне. Детям мяч купил. А я не знаю, как ей сказать, Наталья Николаевна.

Я долго смотрю на эту девочку. На ямочку, от которой меня больше не бьёт под рёбра.

– Скажи, – говорю я. – Правду. Даже если больно. Молчать хуже, Кристина. Я знаю.

Она кивает. И я понимаю, что во мне ничего не шевелится. Ни злорадства, ни жалости. Жанна сорок три года жила по одному правилу: взять своё, даже если оно чужое. Жизнь просто вернула ей её же слова. «Потерпи». И скоро на пороге окажется она сама. Как когда-то я – с шестью мешками.

Только мне тогда было к кому идти. А ей – нет.

– Даня поступил в пожарно-спасательный колледж, – продолжает Кристина. – Сам. Говорит, хочет, как дядя Юра Бахтин. Соня рисует. Андрюша в садик пошёл.

– А бабушка?

– Бабушка квартиру на Белинского продала. За долги, по суду. Там же ущерб Министерству обороны. Живёт в своей двушке. С папой. – Она запинается. – Папа сторожем работает. Полине на день рождения открытку прислал.

Квартиру на Белинского продали.

Я вдруг вспоминаю дверь. Латунную личинку. Стружку на полу. Шесть мешков.

– Там теперь молодая семья живёт, – добавляет Кристина. – С двойней. Людмила Аркадьевна говорит, они первым делом дверь поменяли. Вместе с глазком.

Я смеюсь. Громко, до слёз. Кристина смотрит на меня удивлённо и тоже начинает улыбаться.

Вечером, когда гости разъезжаются, у Ани поднимается температура. Режутся зубки. Мы едем в центр: заодно в магазин и в круглосуточную аптеку на Покровке, за гелем для дёсен. Аня капризничает, а потом видит фонтанчик у аптеки, забывает про зубы и тянет меня к нему, топая сандалиями. Я смеюсь, запрокинув голову.

Потом, уже дома, когда Аня спит, мы сидим на крыльце. Июньская ночь, тёплая, звенит комарами. Я укрыта серо-голубым пледом из Суздаля. Глеб сидит на ступеньку ниже, и я прислоняюсь спиной к его плечу.

– Видела? – вдруг спрашивает он.

– Кого?

Он поворачивает голову. Смотрит на меня внимательно.

– У аптеки. На ступеньках.

Я пытаюсь вспомнить. Фонтанчик. Аня. Какие-то люди, какой-то старик с тростью.

– Нет, – говорю я честно. – Не видела. А кто там был?

Глеб молчит. Долго. А потом улыбается. Той своей улыбкой, которая начинается только в уголках глаз.

– Никто, – говорит он. – Никто, Наташа.

И накрывает мою руку на пледе своей. Переплетает пальцы.

На кухне на столе остывает недоеденный пирог с капустой. В доме спит моя младшая дочь. Моя старшая дочь сейчас на ночной смене, и я знаю, что утром она позвонит и расскажет, кого приняла.

Я вдруг вспоминаю девушку на пороге. Светлое пальто. Жвачка. Смех на весь подъезд.

«А вы, как я посмотрю, смогли родить только одного».

Я прижимаюсь щекой к плечу мужа и улыбаюсь в темноту.

Смогла.

Двоих.

И обе – мои.