Текст книги "Вторая семья генерала. Ты за все заплатишь! (СИ)"

Автор книги: Мишель Лайм

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 7 страниц)

Глава 11

Глава 11

Наташа

– Садись.

Глеб уже стоит у своей машины с открытой пассажирской дверью. Ни одного вопроса. Он слышал. Или ему хватило одного взгляда на моё лицо.

Я падаю на сиденье. Кристина, не спрашивая разрешения, дёргает заднюю дверь и прыгает внутрь.

– Я знаю вагон, – выдыхает она. – Он при мне говорил. Пятый.

Глеб стаскивает с шеи шарф, бросает мне на колени – «надень» – и срывается с места так, что меня вжимает в спинку.

Двадцать девять минут.

Я набираю Полину. «Абонент недоступен». Набираю снова. Недоступен. Пишу: «Поля, не садись в поезд». Стираю. Если она включит телефон, а рядом отец – он прочитает первым. Пишу: «Поля, я люблю тебя». Отправляю. Одна серая галочка.

Двадцать шесть минут.

Пробка. Пятница, обед, мокрый снег. Сплошная красная лента стоп-сигналов, и мне хочется выскочить и бежать пешком, через мост, по рельсам.

– Не надо, – говорит Глеб, не поворачивая головы. – Пешком не успеешь. Сиди.

Откуда он знает, о чём я думаю?

Он резко уходит вправо, во дворы, и я цепляюсь за ручку над дверью.

– Наталья Николаевна, – вдруг тихо говорит Кристина. – Я должна сказать. В среду я заметила, что из ящика пропала старая симка. Я поняла, что это папа. Он через неё Поле голосовые слал. Я… я знала. И промолчала.

Я поворачиваюсь к ней, и внутри поднимается горячее и злое. Про субботу. Про порог. Про «смогли родить только одного».

Смотрю на её лицо. Бледное, с потёкшей тушью. Девочка, которую пятнадцать минут назад собственный отец назвал при чужих людях театральщицей «вся в мать».

– Потом, Кристина, – говорю я. – Сейчас просто молчи.

Мы вылетаем на Канавинский мост. Внизу чёрная вода с белыми кружками снега. Двадцать одна минута.

Я не замечаю, что делаю, пока не слышу треск. Мои пальцы рвут ремень сумки, выкручивают его, петлю за петлёй, и шов на ремешке расходится.

На светофоре Глеб протягивает руку и накрывает мою ладонь своей.

Просто накрывает. Горячая, тяжёлая, сухая ладонь. Он не сжимает, не гладит. Держит, как держат руку роженицы, когда она вот-вот сорвётся на крик.

– Успеем, – говорит он.

И я верю. Не знаю почему. Верю.

А потом загорается зелёный, и он убирает руку, и на моей коже ещё секунду живёт это тепло, от которого у меня почему-то вспыхивают уши. Господи, Наташа. Твою дочь увозят в Москву, а у тебя уши горят. Я отворачиваюсь к окну и не смотрю на него до самого вокзала.

Тринадцать ноль четыре.

Глеб бросает машину прямо у входа, под знаком, и мы бежим. Я не бегала так лет двадцать. Сапоги скользят по мокрой плитке. Турникеты. Табло. «Ласточка», Нижний Новгород – Москва, путь третий, отправление 13:10.

Лёгкие жжёт так, что я не могу вдохнуть.

Платформа.

Красно-белый поезд стоит длинный и равнодушный. У пятого вагона – люди. Проводница в синей форме. Два больших чемодана.

И Полина.

Моя девочка стоит в папиной худи, в куртке нараспашку, без шапки, и ветер треплет ей волосы. Рядом Тамара Павловна крестит её мелкими быстрыми движениями. Андрей в шинели поверх парадной формы грузит в тамбур один из чемоданов.

Первым меня замечает он.

Выпрямляется. Отряхивает руки. И улыбается. Устало, снисходительно.

– Наташ, – говорит он громко, так, чтобы слышали проводница и пассажиры. – Не устраивай сцен на вокзале. Она сама решила.

Полина оборачивается.

Я вижу, как у неё дёргается лицо. Как она делает шаг ко мне – и тут же останавливается, будто налетела на стену.

– Мам… – шепчет она. – Мам, ты как… Ты откуда…

Я иду к ней медленно. Каждый шаг заставляю себя не бежать. Если побегу – схвачу её за руку, потащу, буду кричать. А он только этого и ждёт. И Полина запомнит: мама тащила меня, как вещь, а папа стоял спокойно.

Я засовываю руки в карманы куртки. И сжимаю кулаки так, что ногти впиваются в ладони.

Останавливаюсь в двух шагах от дочери.

– Поля. – Голос срывается, и я начинаю заново. – Поля, я не буду тебя отговаривать. Слышишь? Ты большая. Тебе шестнадцать. Ты можешь решать сама. И если ты сейчас сядешь в этот поезд, я не буду кричать и не буду ловить тебя за руку.

Полина смотрит на меня. Губы у неё трясутся.

– Но я хочу, чтобы ты знала. – Я вытаскиваю из кармана руку и не трогаю её. Просто держу раскрытую ладонь перед собой, с красными полумесяцами от ногтей. – Я тебя люблю. Я тебя любила, когда ты мне врала. Я тебя люблю сейчас. И дверь у меня всегда открыта. Даже если ты уедешь. Даже через год. Даже через десять.

– Тридцать секунд до отправления! – кричит проводница. – Провожающие, отойдите от вагона!

– Полина, в вагон, – ровно говорит Андрей.

И тут у него звонит телефон.

Он смотрит на экран и отходит на два шага в сторону, к соседнему вагону, отворачиваясь от нас. Говорит вполголоса. Он всегда так говорит, когда думает, что его не слышат.

Но Полина стоит ближе. Гораздо ближе, чем он думает. И ветер дует с его стороны.

– Ангелин, да. Да, выезжаем. Встречай на Курском, в семнадцать десять. Ребёнок со мной. – Короткий смешок. – Мать? Мать не проблема. Прибежала сейчас, стоит, спектакль разыгрывает. Что с неё взять. Побесится и привыкнет, она двадцать лет привыкала. Комнату девочке подготовили? Нет, в маленькую её, большая – наша. Всё, целую.

Полина слышит.

Я вижу это по её лицу. Сначала она не понимает. Потом понимает слово «Ангелин». Потом «большая – наша».

И моя дочь смотрит на отца так, как на него смотрела Кристина в зале комиссии меньше часа назад. Как на чужого человека, которого она видит впервые в жизни.

– Двери закрываются! – пищит динамик.

– Полина, живо, – Андрей оборачивается, одной ногой уже в тамбуре. – Это приказ.

Полина медленно отпускает ручку чемодана, который всё это время держала.

– Я тебе не солдат, папа! – говорит она.

И делает шаг назад. На платформу.

Глава 12

Глава 12

Наташа

Андрей дёргается к ней. Но проводница уже встала в дверях, двери шипят и начинают сходиться, и последнее, что я вижу, – его лицо в сужающейся щели. Не печальное. Не снисходительное.

Злое. Растерянное. Настоящее.

Двери закрываются. Поезд вздрагивает и трогается. Медленно, потом быстрее. Лицо в окне пятого вагона уплывает, уплывает, и вот уже одни красные вагоны, мокрые рельсы и снег.

Полина стоит на платформе, опустив руки.

Я делаю к ней шаг. И она бросается ко мне. Врезается в меня всем телом так, что я отступаю, и вцепляется в мою куртку, и рыдает в голос, как в три года, когда потерялась в торговом центре и я нашла её у фонтана.

Я обнимаю её. Наконец-то. Изо всех сил.

И чувствую, что уши у неё ледяные.

– Без шапки, – говорю я ей в волосы, и у меня что-то среднее между смехом и рыданием. – Опять без шапки, Поля. Ну сколько можно…

– Мамочка… Мамочка, прости… Прости меня…

Тамара Павловна стоит в трёх шагах. Одна. Маленькая, в своём старомодном пальто с меховым воротником, с платком в руке, которым только что махала вслед поезду.

Она смотрит на нас. Долго. Потом прячет платок в карман. Выпрямляется.

– Вырастила ты, Наталья, предательницу, – говорит она. – Отца родного бросила. Ну, живите как хотите. Посмотрим, как ты её прокормишь на свою зарплату.

Поворачивается и уходит. Не торопясь. С прямой спиной, высоко подняв подбородок. Как королева, которую только что свергли, но которая ни за что на свете этого не покажет.

– Бабушка… – всхлипывает Полина ей вслед.

Тамара Павловна не оборачивается.

Глеб стоит у колонны, в стороне. Не подходит. Я вижу его краем глаза: он просто ждёт. Когда Полина наконец отрывается от меня и начинает икать от слёз, он подходит, молча берёт брошенный на платформе чемодан и выпрямляется.

Полина смотрит на него снизу вверх красными глазами.

– А вы кто?

– Глеб, – говорит он. – Мамин начальник.

Полина переводит взгляд с него на меня. На шарф у меня на шее – его шарф, который он молча отдал мне ещё в машине. Потом снова на него. И что-то в её мокром лице меняется. Совсем чуть-чуть.

Глеб стаскивает с себя вязаную шапку, серую, простую, и молча надевает её Полине на голову. Натягивает до бровей.

– Уши, – говорит он. – Отморозишь.

И идёт к выходу с её чемоданом.

Полина стоит в чужой огромной шапке и смотрит ему в спину.

– Мам, – шепчет она. – Он всегда такой?

– Не знаю, – говорю я честно. – Я его неделю знаю.

Кристина ждёт нас у машины. Она не подходила к платформе. Полина останавливается напротив неё, и они смотрят друг на друга, две дочери одного человека, которых он сегодня предал обеих.

– Крис…

– Я к маме, – быстро говорит Кристина и отводит глаза. – Ей сейчас… В общем, я к маме.

И уходит к остановке. Одна.

Дома, в Галиной квартире, Полина засыпает прямо на диване в куртке. Я снимаю с неё сапоги, как в детстве. Укрываю пледом. Глеб ставит чемодан у стены и стоит в дверях, не проходя внутрь.

– Спасибо, – говорю я шёпотом. – Если бы не ты…

И только потом понимаю, что сказала ему «ты».

Протягиваю ему шарф. Он берёт – и наши пальцы на секунду сталкиваются. Его – холодные с улицы. Мои – горячие. И эта секунда тянется дольше, чем нужно. Я поднимаю глаза. Он смотрит на меня так, что мне нечем дышать, и я совершенно не знаю, что с этим делать.

– Мам? – сонно зовёт Полина с дивана.

Я отдёргиваю руку.

– Иди к ней, – говорит Глеб. Тихо. Без обиды. – Звони, если что. Сразу.

Дверь закрывается.

Я сажусь на пол у дивана. Полина открывает глаза.

– Мам. Можно я расскажу? Всё. С самого начала.

И она рассказывает.

Про первое сообщение от Крис, когда ей было одиннадцать. Про то, как папа посадил её в машину и полчаса объяснял, что у мамы больное сердце, и если мама узнает, то умрёт, и это будет Полинина вина. Про то, как она потом каждую ночь слушала через стенку, дышу ли я. Про лето на даче, где маленькая Соня называла её «Поля-сестричка», и как она ненавидела себя за то, что там ей было хорошо. Про то, как собиралась мне всё рассказать на моё сорокалетие и струсила. Про то, что в поезде хотела позвонить мне с вокзала в Москве и сказать «мама, забери меня».

Я слушаю и глажу её по голове.

А потом рассказываю я. Про то, чего она не знала. Что у неё могли быть брат или сестра. Двое. Что я до сих пор храню два маленьких снимка. Что сегодня её отец рассказал об этом чужим людям, чтобы меня уничтожить.

Полина садится. Смотрит на меня. И я вижу, как она взрослеет за одну минуту. Прямо на моих глазах.

– Мам. Я тебя больше никогда не оставлю. Никогда. Слышишь?

– Слышу.

– Ты меня простишь?

Я беру её лицо в ладони. Мокрое, опухшее, родное до последней веснушки.

– Поля. Тебе было одиннадцать. Тебя напугал взрослый мужчина, которому ты верила больше всех на свете. Это не твоя вина. – Голос у меня ломается, и я даю ему сломаться. – Я тебя простила ещё там, на платформе. Когда ты сделала шаг назад.

Мы засыпаем вдвоём на узком чужом диване, как когда-то в её детстве, когда ей снились кошмары. Она – у стенки. Я – с краю. Она держит меня за руку, как в три года у фонтана.

Звонок в дверь раздаётся в 23:50.

Три коротких. Настойчивых.

Как в ту субботу.

Я осторожно высвобождаю руку и иду в прихожую. Смотрю в починенный глазок. Там всё видно. Чётко.

На площадке стоит Жанна. Бледная, растрёпанная, в пальто поверх домашнего халата. На руках у неё свёрток в голубом одеяле. За её спиной Кристина с сумкой.

Жанна поднимает глаза прямо на глазок, будто знает, что я смотрю.

– Наташа, – говорит она хрипло через дверь. – Открой. Пожалуйста. Он нас тоже…

И не договаривает.

Глава 13

Глава 13

Жанна

С ребёнком она откроет.

Без ребёнка – нет.

Я бы на её месте не открыла. А эта откроет, я её знаю. Я девятнадцать лет изучала эту женщину по рассказам Андрея, по его рубашкам, выглаженным её руками, по пирогам, которые он привозил мне в контейнерах «Наташ, я на работу возьму». Она из тех, кто подбирает на улице котят. Из тех, кто в родзале держит за руку любовницу мужа.

Кристина стоит у меня за спиной на площадке и сопит.

– Мам, это бесчеловечно. Ему четыре дня. На улице минус.

– Помолчи, – говорю я. – Ты сегодня уже наговорилась.

Я поднимаю глаза прямо на глазок. Она там, я чувствую. Стоит, смотрит. Решает.

– Наташа, – хриплю я. Хрипеть получается легко, у меня после родов и так голос сел. – Открой. Пожалуйста. Он нас тоже…

И замолкаю на полуслове. Недосказанное работает лучше. Этому меня тоже Андрей научил.

Щёлкает замок.

А ведь ещё утром у меня всё было.

Утром я лежала в платной палате Нагорного центра, с цветами на подоконнике, с сыном в кроватке, и красила ногти. Пыльная роза, мой цвет. Живот ещё болел, швы тянули, но я смотрела на своего Андрюшу-младшего и думала: всё. Четвёртый. Мальчик. Теперь-то точно разведется.

Акушерку я выбрала правильно. Как ни злись, а она своё дело сделала. Ребёнок живой, здоровый, три семьсот. Если бы что-то пошло не так – у меня была бы жалоба и генерал за спиной. Пошло так – у меня живой ребёнок. Я в любом случае была в выигрыше. Андрей потом, конечно, погорячился с министерством, но это его дело, не моё.

В 12:41 Кристина прислала сообщение: «Мама, комиссия слышала твоё голосовое. Всё. Ты довольна?»

Я перечитала раза три, прежде чем поняла.

Моё голосовое. Которое я отправила своей дочери. Своей родной дочери, которую растила одна по средам и субботам, пока её папочка изображал командировки. Она взяла его и понесла в министерство. Чужой бабе в защиту.

Предательница. Вся в отца.

В 13:34 позвонил Андрей.

Я сразу услышала стук колёс. Значит, едет. Значит, всё-таки уехал в свою Москву.

– Андрюш, котик, я не знала, что Кристина…

– Молчи, – сказал он. Так он со мной никогда не разговаривал. Девятнадцать лет – ни разу. – Ты мне всё испортила. Ты и твоя дочь. Жалоба сгорела. Полина осталась с матерью. Сазонова пообещала доложить о «связях в министерстве», и это всё будет в моём личном деле за две недели до комиссии.

– Андрюша, но я же для нас…

– Карту я заблокировал. Сиди тихо до весны. Иначе останешься на улице со всем выводком.

Выводком.

И отключился.

Я лежала и смотрела на свои свежие ногти цвета пыльной розы. Выводком. Четверо его детей, между прочим. Которых я рожала, пока его законная клуша бегала по ночным сменам.

Выписалась я сама, под расписку, в пятом часу. Дежурная врач, молоденькая совсем, пыталась меня отговаривать, но я умею смотреть так, что отговаривать перестают.

Заведующий, этот Марков, мимо меня прошёл в коридоре и даже головы не повернул. Как будто я пустое место. Ну и пусть. Мне с ним детей не крестить.

Домой в Сормово я приехала на такси, с сыном на руках, со швами, от которых при каждой кочке темнело в глазах. А у подъезда стояла Тамара Павловна.

С ключами. Со связкой моих ключей, которые я столько лет считала своими.

– Жанночка, – сказала она ласково, почти как всегда. – Андрюша мне звонил. Ты не нервничай, тебе вредно. Но ты имей в виду: квартира моя. Если начнёшь устраивать истерики, звонить куда не надо, адвокатов искать – я её продам. И поедешь ты со своими детьми к маме в Балахну.

Мои дети. Ещё неделю назад они были её «внучата».

– Тамара Павловна, это же ваши внуки…

– Внуки у меня от сына, – отрезала старуха. – А ты им мать. Вот и думай, как себя вести.

И отдала мне ключи. Мои ключи. Как одолжение.

Дома пахло подгоревшими макаронами. Даня сидел в комнате с отцовским старым планшетом, Соня рисовала на обоях фломастером, и я на неё даже не наорала, у меня сил не было.

– Мам, смотри, у папы новые фотки, – Даня развернул ко мне экран. – Это его новая квартира в Москве?

Старый планшет. Андрей отдал его Дане года три назад и забыл отвязать от своего облака. Я знала. Я всегда знала и иногда туда поглядывала. Там ничего интересного не было. До сегодняшнего дня.

Светлая квартира. Большая комната с окнами в пол. Кровать с серым покрывалом. На покрывале женская рука с тонким кольцом, а рядом на тумбочке – фуражка Андрея.

Я забрала планшет у сына и ушла в ванную.

Её зовут Ангелина. Двадцать семь лет. Длинные тёмные волосы, зубы как на рекламе. Переписке было полгода.

«Андрей Викторович, я всё понимаю, у вас больная жена и вы практически в разводе, я готова ждать».

Больная жена.

Он и ей рассказывал про больную жену.

Я сидела на краю ванны и листала. Он писал этой девице то же, что писал мне. Слово в слово. «Потерпи». «Скоро всё решу». «Ты – единственная, с кем я живу, а не существую». Эту фразу он мне сказал девятнадцать лет назад, в машине, у диспетчерской. Я её потом на открытке для него написала.

Он её скопировал. Как шаблон. Как рапорт.

Жалко мне себя стало до слёз. Девятнадцать лет. Лучшие годы. Четверо детей, растяжки, живот, который уже никогда не будет прежним. А он в это время готовил в Москве большую комнату. «Большая – наша».

Кристина вернулась в девятом часу. Вошла, не разуваясь, и рассказала про вокзал. Про то, как Полина осталась на платформе. Про «мать не проблема».

– Он и про тебя так говорил? – спросила она.

Я не ответила.

– Мам, – Кристина смотрела на меня, как никогда раньше не смотрела. – Ты ведь её специально выбрала. Наталью Николаевну. Ты хотела, чтобы у неё случилась беда. С твоим же ребёнком.

– Не говори ерунды. Я хотела лучшую акушерку.

– Ты сказала «вышвырнет». Я слышала.

Я отвернулась к окну.

И тогда я поняла одну простую вещь. Одна я его не свалю. Кто я? Никто. Сожительница. Мать внебрачных детей. Квартира на свекрови, карта заблокирована, работы нет. Любой суд, любая прокуратура посмотрит на меня и скажет: брошенная любовница мстит.

А вот законная жена – другое дело. Законная жена двадцать лет. Со своим наследством, вбуханным в мою квартиру, – да, я знала про эти деньги, Андрей однажды проговорился, смеясь: «Наташкины кстовские на твою кухню пошли». С документами. С адвокатом. С репутацией честной дуры.

Вот её он боится.

Значит, её надо использовать.

– Даня, – крикнула я. – Посидишь с Соней. Мы с Кристиной ненадолго.

– Мам, ему четыре дня, – сказала Кристина, когда я завернула сына в голубое одеяло.

– С ребёнком она откроет, – ответила я.

Она открыла.

Стоит в дверях в растянутой футболке, в каких-то вытертых домашних штанах, с распущенными волосами, опухшая, без грамма косметики. И вот ради этого он двадцать лет не мог уйти? Вот ради этой усталой тётки в сорок пять лет?

Я делаю шаг через порог, и швы простреливают так, что колени подгибаются.

Она подхватывает меня под локоть.

Сразу. Не раздумывая. Крепко, профессионально, одной рукой под локоть, другой под спину, как, наверное, двадцать лет подхватывает своих рожениц.

И меня обжигает. Нет, не стыдом. Злостью. Я пришла сюда сильной. А она меня держит, как беспомощную.

– Садись, – говорит она и ведёт меня на кухню. Тихо: – Не разбуди Полину.

На диване в комнате спит её дочь. Та самая, из-за которой Андрей шестнадцать лет «не мог сейчас». Спит, подложив руку под щёку, в какой-то дурацкой мужской вязаной шапке.

Наташа ставит чайник. Молча. Кристина садится в угол на табуретку и смотрит в пол.

Чепчик у сына сбился набок, и Наташа, проходя мимо, машинально поправляет его одним пальцем. Легко, привычно. Мой сын даже не шевелится, так ему спокойно под её рукой.

Мне хочется ударить её по руке.

– Не трогай, – говорю я.

Она убирает руку. Без обиды. Как будто ей всё равно. Это бесит сильнее всего.

– Зачем ты пришла, Жанна?

И я выкладываю. Всё, что заготовила в такси.

Про Ангелину. Про фото. Про «больную жену» в третий раз. Про заблокированную карту и старуху с ключами. Про то, что я знаю про его деньги, про ипотеку на мать, про то, как они с Тамарой Павловной оформляли квартиры, чтобы в декларации было чисто.

– Наташа, – говорю я и кладу руку на стол, ближе к её руке. – Он нас обеих использовал. Нас обеих держал за дур. Давай его вместе утопим. У меня копия ипотечного договора. У меня скрины. У тебя – законный брак и адвокат. Ты пишешь заявление как жена, я иду свидетелем. Одна бумага – и нет никакой Москвы, никаких погон.

Она молчит. Смотрит на меня. Глаза у неё серые, спокойные, и я не могу понять, о чём она думает.

– А потом? – спрашивает она.

– А потом делим. – Я пожимаю плечами. – Честно. Белинского – тебе. Коминтерна – мне, там мои дети прописаны. Ты от своих кстовских денег на мою квартиру отказываешься, и мы друг к другу в суды не лезем. Нам обеим хватит. Мы же умные женщины, Наташ. Зачем нам воевать друг с другом, когда можно воевать с ним?

Наташа медленно отодвигает свою чашку.

– Нет, – говорит она.

– Что значит «нет»?

– Я с тобой против него дружить не буду. – Голос у неё ровный, тихий, и от этого спокойствия у меня начинает дёргаться веко. – У нас разные войны, Жанна. Ты воюешь за квартиру. А я – за то, чтобы больше никогда не жить, как жила.

– Не будь дурой, – шиплю я. – Ты одна его не свалишь.

– Я не собираюсь его валить. – Она встаёт. – А деньги моих родителей я заберу. Ровно столько, сколько он вложил в твою кухню. Через суд. Не обижайся.

Не обижайся.

Эта клуша. В растянутой футболке. В чужой квартире. Мне – «не обижайся».

Я поднимаюсь, забираю сына. Швы горят.

– Ты пожалеешь, – говорю я ей в дверях. – Ты ещё пожалеешь, что не согласилась.

– Возможно, – отвечает она. – Шапку ему надень, на улице минус.

И закрывает за нами дверь.

В такси Кристина сидит, отвернувшись к окну, и не разговаривает со мной. Сын спит. Город за стеклом мокрый, рыжий от фонарей.

Я открываю на телефоне сайт военной прокуратуры.

Пишу долго. Стираю. Пишу снова. Про ипотеку на мать. Про квартиры, купленные на доходы генерала. Про незадекларированное имущество. Прикладываю фото договора. Скриншоты с Ангелиной, где он пишет, что московская квартира – для неё.

А потом останавливаюсь. И дописываю ещё абзац.

«Законная супруга генерал-майора Воронцова, Воронцова Наталья Николаевна, была полностью осведомлена о приобретении указанного имущества и лично участвовала в финансовых операциях, передав денежные средства по доверенности. Прошу проверить и её».

Пусть и её потаскают. Раз такая честная.

Если не мне – значит, никому.

Палец зависает над кнопкой «Отправить».

– Прости, котик, – говорю я вслух.

И нажимаю.