Текст книги "Вторая семья генерала. Ты за все заплатишь! (СИ)"

Автор книги: Мишель Лайм

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 7 страниц)

Глава 5

Глава 5

Наташа

В понедельник в шесть утра Полина сидит на кухне в темноте.

Я включаю свет – и она вздрагивает, как пойманная. Глаза опухшие, на столе две чашки. Вторую она налила для меня.

Андрей не ночует дома с субботы. Ему больше не нужно придумывать Самару. В воскресенье он только прислал сообщение: «Остынешь – вернусь в супружеское ложе». Как будто у меня температура, а не жизнь рухнула.

– Мам, – Полина крутит в пальцах шнурок от худи. – Можно я скажу? Ты только не перебивай, ладно?

Я сажусь. Молча.

– Мне было одиннадцать, когда Крис мне написала. Прислала фотки: она маленькая, и папа её на велике учит кататься. Я думала, это фотошоп. А потом папа понял, что я всё знаю… Он сказал, что у тебя больное сердце. Что если ты узнаешь – ты не переживёшь. Что этим я тебя убью. – Голос у неё срывается. – Мам, мне одиннадцать было! Я каждый раз, когда ты за сердце хваталась от усталости, думала: всё. Это я.

Я смотрю на свою девочку, и мне хочется обнять её до хруста – и одновременно встать и выйти, потому что я не могу. Не могу сейчас.

– А лагерь? – спрашиваю я. – Пять лет, Поля.

– Там Соня… Даня… Они же мои брат и сестра. – Она всхлипывает. – И колледж… Я хотела в медицинский. Как ты. Хотела тебе сказать, когда поступлю.

Как ты.

Я встаю, выливаю нетронутый чай в раковину и мою чашку. Долго. Тщательно.

– Ты могла сказать мне хоть раз, – говорю я, не оборачиваясь. – За пять лет. Хоть один раз. Ты сказала Кристине, что хочешь быть как я. А мне – нет.

Каждое её слово – правда. Я это понимаю. Он запугал ребёнка, он виноват, не она… Но внутри меня сидит женщина, которая пять лет подряд собирала дочери чемодан «в лагерь», клала туда тёплые носки и шоколадки, писала на пакетиках с таблетками «от живота», «от горла». А моя дочь брала этот чемодан и ехала туда. К ним.

Я беру сумку и ухожу на смену. Полина плачет мне в спину, но я не возвращаюсь, хотя каждый шаг до лифта даётся так, будто я иду против течения по пояс в ледяной воде.

В роддоме всё как всегда, и это спасает. Переодеться. Собрать волосы в тугой узел. Шапочка. Журнал. Обход.

Все на автопилоте…

– Николаевна, мать моя женщина, – Оксана хватает меня за локоть у поста. – Ты чего серая, как простыня? Заболела?

– Не выспалась.

– Ты врёшь хуже Лидии Петровны, когда она про пенсию говорит.

Я улыбаюсь. Кажется, получается. Руки только подводят: когда ставлю капельницу во второй палате, пальцы дрожат, и я дважды не могу попасть в вену. Роженица смотрит на меня с тревогой. Никогда. За двадцать лет – никогда.

– Позвольте.

Кто-то забирает у меня из рук катетер, соприкасаясь пальцами с моими. Высокий мужчина в хирургическом костюме, рукава закатаны до локтей, на предплечье старый белый шрам. Он попадает с первого раза и даже не смотрит на меня – смотрит на пациентку.

– Марков. Глеб Сергеевич, – говорит он уже в коридоре. – С сегодняшнего дня заведую отделением.

– Воронцова. Старшая акушерка.

– Знаю. – Он смотрит на мои руки, потом на лицо – медленным и тягучим взглядом. – Двадцать минут в ординаторской посидите и отдохните.

– Я в порядке.

– А я не спрашивал, Воронцова.

И уходит. А через пять минут Оксана приносит мне в ординаторскую горячий чай и шоколадку: «Новенький велел. Слушай, а он ничего такой, да?»

Я не отвечаю. Я впервые за двое суток сижу, и меня трясёт.

В 17:40 Оксана влетает без стука.

– Николаевна! Контрактная поступила, тридцать восемь недель, схватки через три минуты, на КТГ сердцебиение плода проседает. Марков уже там. И это… – она мнётся. – Она тебя просит. По фамилии. Говорит, по контракту имеет право выбрать акушерку.

По фамилии.

Я иду по коридору, и шапочка вдруг кажется тесной. Кто меня может просить по фамилии? Бывшие роженицы иногда возвращаются, приходят рожать второго, третьего… «Только к Наталье Николаевне»…

У окна напротив родблока стоит мужчина с огромным букетом белых хризантем.

Он стоит спиной, но я узнаю эту спину. Эти плечи, которые двадцать лет обнимала. Эту привычку переносить вес на левую ногу – старое ранение.

Я останавливаюсь посреди коридора.

Андрей медленно оборачивается. И большим пальцем начинает прокручивать обручальное кольцо.

А рядом с ним, на казённой банкетке, сидит Тамара Павловна. На коленях у неё пластиковый контейнер, а в нём – пирог. Я знаю этот контейнер. Я сама дарила ей набор на прошлый Новый год.

Свекровь поднимает на меня глаза и не отводит их.

«Как миленькая».

И до меня доходит. Медленно, как доходит боль после удара, когда тело ещё не поверило. Контрактная. Тридцать восемь недель. Белые хризантемы.

Он не мог здесь стоять ни по какой другой причине.

– Наташа, – Андрей делает шаг ко мне и понижает голос. – Только давай без сцен. Ты на работе. Люди смотрят.

За моей спиной Оксана тихо ахает. Она видела Андрея на всех наших корпоративах, он привозил ей однажды на своей машине кроватку для внука.

– Николаевна… – шепчет она. – Это ж твой… Этоего , что ли, там рожает?!

Я прохожу мимо. Толкаю дверь родзала – руки сами, двадцать лет рефлекса: локтем, чтобы не касаться.

Внутри пищит монитор. Глеб Сергеевич стоит у стола. Оксана, влетев следом за мной, хватает лоток с инструментами. А на столе – светлые волосы, рассыпанные по подушке, маникюр цвета пыльной розы, вцепившийся в поручень. Лицо с фотографии.

Жанна.

Она поворачивает голову и, несмотря на схватку, улыбается мне. Бледная, мокрая от пота – и всё равно улыбается.

– Ну вот мы и встретились, Наташа, – выдыхает она. – Прими роды нашего сыночка. Андрюша так ждал сына. Ты же ему так и не смогла…

Оксана роняет зажим. Звон по кафелю.

Монитор перестаёт пищать ровно и начинает тянуть низкий, тревожный звук.

– Сердцебиение девяносто, – ровно говорит Глеб, глядя на экран. – Восемьдесят пять. Тянуть нельзя.

Он поднимает глаза на меня. Он новенький, он ничего ещё не знает – ни про мужа с хризантемами, ни про пирог в контейнере, ни про двадцать лет измен.

– Принимаете роды, Воронцова?

Пальцы у меня ледяные. Я слышу, как за дверью, в коридоре, Андрей что-то говорит матери – спокойно и уверенно. Он даже сейчас уверен, что я никуда не денусь и приму роды у его любовницы.

Глава 6

Глава 6

Наташа

Пять секунд.

За пять секунд в родзале можно многое. Можно пережать пуповину. Можно успеть сказать роженице «дыши» так, что она задышит.

А можно увидеть всю свою жизнь.

Пирог с капустой на столе. Кот с сердечком. Магнитик из Самары, где он не был. Внебрачная дочь мужа на пороге со словами: «Вы смогли родить только одного». Два снимка УЗИ в коробке на антресолях. Андрей на кухне: «Посмотри на себя». Свекровь с жестокими словами: «Будешь терпеть как миленькая».

И монитор.

Там, внутри этой женщины, которая только что улыбалась мне в лицо, сейчас задыхается ребёнок. Маленький, ни в чём не виноватый. Он не выбирал, от кого родиться. Он не знает, что его отец двадцать лет врал. Он просто хочет жить.

В эту секунду лицо Жанны резко искажается в гримасе боли, а выражение ее глаз резко меняется с хищного на умоляющее:

– Наташа, помоги…

– Работаю, – говорю я.

И протягиваю руки Оксане за перчатками.

– Она на приёмном голосовое кому-то наговаривала, еле телефон отобрала, – шипит Оксана, натягивая латекс мне на пальцы. – Николаевна, ты уверена?

И руки перестают дрожать. Весь день они меня предавали, а сейчас, стоит латексу обтянуть пальцы, снова становятся моими. Спокойными.

– Раскрытие полное, головка на тазовом дне, – Глеб говорит ровно, будто диктует рецепт. – Кесарево не успеваем.

– Не успеваем, – соглашаюсь я. – Обвитие.

– Думаете?

– Знаю.

Он бросает на меня короткий взгляд и больше не спорит.

Я встаю у стола. Жанна дышит часто, поверхностно, как загнанная. Светлые волосы прилипли ко лбу. Маникюр цвета пыльной розы впивается в поручень. Я не вижу в ней любовницу. Я вижу роженицу на потугах с плохим сердцебиением плода.

И это единственное, что меня сейчас спасает.

– Жанна, слушайте меня. Только меня. На схватке – вдох, задержали, и тужимся. Долго. Изо всех сил.

– Я не могу… – Голос у неё срывается на скулёж. – Мне больно…

– Можете. Схватка. Давайте!

Она тужится. Монитор тянет свою низкую ноту. Семьдесят пять.

– Ещё!

Где-то на этой потуге с неё слетает всё. Наглая улыбка, «Андрюша», «нашего сыночка», контракт, выбор акушерки по фамилии. Она вдруг хватает меня за запястье – мокрыми, горячими пальцами, – и смотрит на меня так, как смотрят все женщины в этой комнате, когда им по-настоящему страшно.

– Наташа… – хрипит она. – Наташа, пожалуйста… Спаси его. Пожалуйста. Я всё… я что угодно…

Мне хочется выдернуть руку.

Мне хочется сказать: «А ты подумала, что делаешь, когда выбирала меня? Когда отправляла дочь к моей двери? Когда фотографировала свой живот для моего мужа?»

Я ничего не говорю. Я накрываю её пальцы своей ладонью в перчатке и отцепляю их от своего запястья. Аккуратно. Как всегда.

– Тужимся, Жанна. Он сейчас выйдет.

Глеб делает надрез. Головка рождается на следующей потуге – синюшная, и я сразу вижу то, что знала: пуповина. Тугая, дважды вокруг шеи, как удавка. Снять через голову не выходит – слишком коротко.

– Два зажима, – говорю я.

Глеб подаёт их раньше, чем я договариваю. Два щелчка, ножницы. Я слышу собственный голос, чужой и ровный: «Последняя потуга, Жанна, всё, последняя», – и мальчик выскальзывает мне в руки.

Он тёплый, скользкий. И тихий.

Секунда.

Две.

Неонатолог уже рядом, растирает крошечную спину. В родзале так тихо, что слышно, как тикают настенные часы, которые вечно отстают на три минуты.

Три.

– Ну давай, – шепчу я. – Ну давай же, маленький.

И он кричит.

Сердито, хрипло, надрываясь – самый прекрасный звук на свете, который я слышала тысячи раз и который каждый раз бьёт меня под рёбра.

Оксана выдыхает так громко, что неонатолог смеётся. Жанна рыдает в голос.

Я кладу мальчика ей на грудь.

У него на крошечном подбородке, чуть левее середины, – ямочка.

Эту ямочку я двадцать лет видела каждое утро в зеркале ванной.

Я стою и смотрю, как чужая женщина прижимает к себе сына моего мужа. Сына, которого он «всегда хотел». Сына, которого у меня не случилось, – и который только что родился в моих руках. Моими руками. Из-за моих рук он дышит.

– Семь-восемь по Апгар, – говорит неонатолог. – Молодцы.

Молодцы.

Я отхожу от стола, снимаю перчатки, мою руки. Под струёй воды меня накрывает таким холодом, что зуб на зуб не попадает, хотя в родзале двадцать шесть градусов. Глеб встаёт у соседней раковины.

– Глеб Сергеевич, – говорю я тихо, чтобы не услышала Жанна. – Роженица Соловьёва – вторая семья моего мужа. Её старшей дочери восемнадцать. Мы женаты двадцать. Прошу передать её другой акушерке.

Он выключает воду. Секунду молчит.

Никакого «как же так». Никакого «мне очень жаль». Никакой жалости, от которой хочется выть.

– Рудь, принимайте Соловьёву, – говорит он громко. – Воронцова, вы свободны до конца смены. Это не просьба.

И уже совсем тихо, мне одной, пока Оксана не подошла:

– Вы сегодня всё сделали правильно.

Пальцы у меня почему-то не разгибаются. Я пытаюсь снять с головы шапочку и не могу – рука свела, как у роженицы после долгих потуг. Оксана берёт мою ладонь и разжимает пальцы по одному. Большой. Указательный. Средний. Молча, со слезами в глазах и без леденца за щекой.

– Николаевна, – шепчет она. – Мать моя женщина… Как ты…

– Не надо, Оксан. Потом.

Я толкаю дверь локтем.

Коридор. Белый свет ламп. Запах хлорки.

Андрей сидит у окна. Увидев меня, он поднимается с букетом белых хризантем и делает шаг навстречу, и я вижу по его лицу: он ждёт. Слёз. Истерики. Может, пощёчины при людях – тогда ведь можно будет сказать «я же говорил, она неадекватная». Он готов ко всему.

Кроме того, что будет.

Я останавливаюсь в двух шагах от него и говорю:

– Мальчик. Три семьсот, пятьдесят два сантиметра. Мама и ребёнок живы. Роды были тяжёлые, было тугое обвитие. Сейчас всё хорошо.

Большой палец замирает на кольце.

– Наташ…

– А ты мне с этой минуты никто, – говорю я. Спокойно. Даже голос не повышаю. – Совсем никто, Андрей.

Тамара Павловна сидит на банкетке, на коленях контейнер с пирогом. Я подхожу и молча кладу ладонь на его крышку. Свекровь вздрагивает.

– Отнесите ей, – говорю я. – Ей сейчас нужно много сил. И прощайте.

Впервые за двадцать лет Тамара Павловна опускает глаза первой.

Я иду по коридору и не оборачиваюсь. Только у поворота на лестницу что-то заставляет меня поднять голову. В дверях родзала стоит Глеб. Он смотрит не на меня – на Андрея. Долго, неподвижно, как смотрят на человека, которого пытаются узнать.

В раздевалке я сажусь на скамейку и стягиваю с себя форму. Натягиваю джинсы. Один носок. Наклоняюсь за вторым – и меня накрывает.

Трясёт так, что стучат зубы. Я держусь за край скамейки, сгибаюсь пополам, и из горла вырывается звук, которого я от себя никогда не слышала. Не плач. Что-то хуже. Как будто из меня наружу рвётся всё, что я держала за двое суток – за двадцать лет, – а я зажимаю рот ладонью, потому что за дверью ходят люди.

«Спаси его». Она просила меня спасти его сына. И я спасла.

А кто спасёт меня?!

Потом я надеваю второй носок и выхожу.

На лобовом стекле моей машины под дворником лежит сложенный вчетверо листок из рецептурного блокнота. Почерк твёрдый, размашистый, без подписи:

«Вы сегодня спасли двоих. Остальное неважно».

Я держу этот листок и почему-то не могу его выбросить. Кладу в карман куртки и сжимаю в кулаке.

Дома темно. Андрея нет, он там, с ними. Под дверью Полининой комнаты полоска света, но я не стучу. Ложусь, не раздеваясь.

Телефон звонит почти в полночь:

– Наталья Николаевна, голубушка… – Голос главврача Семенихина, и я слышу, как он нервно дышит в трубку. – Простите, что поздно. Тут такое дело… Генерал Воронцов подал жалобу в министерство. Пишет, что вы из личной ревности умышленно затянули роды и чуть не убили его сына. Требует проверки. – Пауза. – С завтрашнего дня вы отстранены от работы. Давайте только без резких движений, хорошо?

Глава 7

Глава 7

Наташа

Утром я еду на работу, на которую меня больше не пускают.

Глупо, наверное. Но в шкафчике остались мои вещи: сменные туфли, кружка с отбитой ручкой, крем для рук, фотография Полины в первом классе, приклеенная скотчем к дверце. Не оставлять же всё это Семенихину.

И ещё мне почему-то очень нужно пройти по этому коридору. Самой. На своих ногах. Чтобы никто потом не сказал, что Воронцова побоялась показаться.

У поста замолкают, стоит мне появиться из-за угла. Две молоденькие акушерки из второй смены вдруг очень внимательно изучают журнал назначений. Санитарка тётя Валя вдруг принимается тереть и без того чистый подоконник.

Слух разлетелся за ночь. Могу себе представить, в каком виде. Старшая акушерка из ревности чуть не угробила ребёнка любовницы мужа, а муж – генерал. Такое по роддому расходится быстрее гриппа.

Я иду и держу спину. Прямо, чёрт возьми. Как на выпускном в медучилище, когда мама из зала шептала одними губами: «Спину, Наташка».

– Наташа!

Лидия Петровна идёт ко мне через весь коридор, и её каблуки стучат так, что оборачиваются даже пациентки. Ей шестьдесят шесть, она дорабатывает в отделении последнюю неделю перед пенсией, и тридцать лет её боялись все, от санитарок до главврачей. Она подходит и обнимает меня. При всех. Крепко, по-мужски, и хлопает ладонью между лопаток.

– Двадцать лет, – говорит она громко, на весь пост. – За двадцать лет ни одного ребёнка не потеряла. И кто-то мне будет рассказывать сказки?

Акушерки из второй смены краснеют и прячутся за журналом ещё глубже.

А у меня перехватывает горло так, что я не могу ответить. Только киваю ей в плечо.

В кабинет главврача я стучу два раза. Семенихин поднимается мне навстречу, протирает очки краем галстука и не смотрит в глаза.

– Наталья Николаевна, голубушка, вы поймите… Это просто процедура. Жалоба из министерства, генерал, сами знаете, какие у него связи. Я не могу не отреагировать. Проверка, комиссия, всё как положено. Давайте без резких движений.

– Олег Борисович, вы же знаете, что я этого не делала.

– Я-то знаю! – Он всплёскивает руками. – Но я же не комиссия.

Вот и весь разговор. Двадцать лет – и «я же не комиссия».

В раздевалке я открываю шкафчик и складываю вещи в пакет. Туфли. Кружку. Фотографию отклеиваю осторожно, но скотч всё равно рвёт уголок. Полине на ней семь, у неё нет двух передних зубов, и она улыбается во весь рот.

На верхней полке лежит старая хлопковая шапочка. Та, в которой я пришла сюда в первый год, когда ещё не было одноразовых. Выстиранная сто раз, застиранная до серого. Я зачем-то беру её и прижимаю к лицу. Хлорка и детский крем. И ещё что-то давнее, моё.

Сажусь на ту же скамейку, где вчера не могла надеть второй носок, и сижу так минуту с шапочкой у лица.

Дверь открывается без стука.

– Воронцова.

Глеб. В хирургическом костюме, с кружкой в руке, мятый после ночи – он, выходит, так и не уходил домой. Смотрит на пакет с моими вещами, на шапочку, потом мне в лицо. Я опускаю руки. Щёки горят.

– Записи мониторов с Соловьёвой я сохранил, – говорит он. – Все, посекундно. Объяснительную написал. Ничего не подписывайте без адвоката.

– Спасибо.

Он не отвечает. Ставит кружку на скамейку рядом со мной – горячий чай, сладкий, я чувствую по запаху, – достаёт из кармана листок из рецептурного блокнота и кладёт сверху. Тот же почерк, что и вчера на лобовом стекле. Номер телефона и одна строчка:

«Если понадобится адвокат или машина – звоните. Не спрашивайте, зачем мне это».

Когда я поднимаю голову, его уже нет.

Андрей звонит, когда я выезжаю с больничной парковки.

Я смотрю на экран и не беру. Он звонит снова. И снова. Я знаю этот его стиль, он не бросит, пока не добьётся своего. На четвёртый раз я съезжаю к обочине и нажимаю на зелёную кнопку.

– Наташ. – Голос спокойный, почти ласковый, будто вчера ничего не было. – Не бросай трубку, дослушай. Я заберу жалобу. Сегодня же.

Я молчу.

– Вернёшься домой. Будешь жить как жила. Без глупостей и без адвокатов. Мне нужна жена, тебе нужна работа. Всё же просто, Наташ. Все останутся при своём.

– А Жанна?

– Жанна – останется моей женщиной, она подарила мне наследников. – Короткая пауза. – Я тебе предлагаю нормальную жизнь. Подумай головой, а не обидой. Кому ты нужна без работы в сорок пять?

Я кладу телефон на пассажирское сиденье экраном вниз. Он ещё что-то говорит, я слышу его голос, приглушённый, как из-под подушки. Потом он замолкает.

Руки лежат на руле, и костяшки у меня белые.

Двадцать лет я думала, что знаю, что такое унижение. Когда Андрей при сослуживцах смеялся, что жена у него «золото, только дома не бывает». Я думала, это больно.

Господи, какой же я была дурой!

К дому я подъезжаю в первом часу. Поднимаюсь на четвёртый этаж. Вставляю ключ в замок – и ключ не входит.

Я пробую ещё раз. Переворачиваю. Смотрю на личинку. Новая. Блестящая, латунная, без единой царапины. На полу у двери лежат металлические стружки.

А у стены стоят чёрные мусорные мешки. Шесть штук. Из одного торчит рукав моего зимнего пальто. Из другого – мой фен. Сверху, на самом верху, стоит моя форма для пирога. Та самая, большая, прямоугольная, с пригоревшим уголком.

К ручке двери скотчем приклеена записка. Почерк свекрови, круглый, аккуратный, учительский:

«Наташа, квартира моя, ты здесь не хозяйка. Раз ты не хочешь по-хорошему, живи где хочешь. Вещи твои собрала сама, ничего не взяла. Полина поживёт пока у меня, ей нужна нормальная обстановка. Т. П.»

Ничего не взяла.

Я стою и читаю это «ничего не взяла» раз, наверное, десять. Потом медленно опускаюсь на корточки прямо у мешков, потому что ноги больше не держат, и трогаю рукав своего пальто. Холодный. Будто это не пальто, а меня выставили на площадку.

Двадцать лет я здесь жила. Я клеила эти обои. Я выбирала эту дверь. Я красила батареи на кухне, когда Андрей был «на учениях». Отсюда я уезжала рожать Полину. А потом отсюда меня увозила скорая в двенадцатом году, и сюда я вернулась через три дня пустая.

А теперь я – шесть мешков на лестничной клетке.

Телефон вздрагивает. Полина.

«Мам, бабушка сказала, я пока у неё поживу. Не ругайся, пожалуйста».

Даже не «прости». «Не ругайся».

Щёлкает соседская дверь.

– Натусик.

Людмила Аркадьевна стоит на пороге в халате, в очках на цепочке и с таким лицом, будто пришла вызывать родителей в школу.

– Она в девять утра с мастером заявилась. Я ей говорю: «Тамара Павловна, так нельзя, Наташа тут прописана, это незаконно». А она мне: «Не ваше дело, Людмила Аркадьевна, идите к себе». Мне! – Соседка поджимает губы. – Мне, которая тридцать пять лет в школе проработала. Не моё дело!

– Людмила Аркадьевна…

– Вызывай участкового. Имеешь полное право. Он её заставит тебя пустить.

Я смотрю на новую латунную личинку. На свою форму для пирога на мусорном мешке.

– Не хочу, – говорю я. – Я не хочу жить там, куда меня пускают через участкового.

Людмила Аркадьевна молчит. Потом снимает очки, протирает их полой халата, надевает обратно.

– Тогда слушай меня. У меня Галина квартира пустая стоит, сестры моей покойной, прямо через стенку. Мебель там есть, холодильник работает, я только в субботу пыль протирала. Живи сколько надо.

– Я заплачу.

– Будешь со мной спорить? – Она смотрит на меня поверх очков. – Я завуч, Натусик. Бери мешки.

Мы таскаем их вдвоём. Шестьдесят восемь лет, давление, «тонометр врёт», а она волочёт мешок с моими зимними сапогами и командует, куда ставить.

В Галиной квартире пахнет старыми книгами и лавандовым мылом. На стене висят часы с кукушкой, которая молчит, наверное, лет десять.

Последний мешок разрывается, когда я ставлю его на пол. Изнутри вываливаются полотенца, мои кроссовки и картонная коробка из-под сапог. Та самая, с антресолей. Крышка отлетает.

Тамара Павловна выгребла её вместе со всем «Наташиным хламом». Не заглянув.

Два снимка УЗИ. Серые, выцветшие, с датами в углу. Я поднимаю их с пола и глажу пальцем, как делала, когда никто не видел.

А под ними – синяя пластиковая папка с надписью моим почерком: «Кстово».

Документы по маминой квартире. Я не открывала её с тех пор, как всё продали. Не могла. Мама умерла в шестнадцатом, папа ушёл за ней через полгода, и в семнадцатом я подписала договор, не читая. Андрей сам всё оформлял, по моей доверенности. «Наташ, не мучай себя, я разберусь». Деньги пошли на ремонт квартиры свекрови, в которой мы жили. Так мы решили. Так он сказал.

Я открываю папку. Договор купли-продажи. Расписка покупателя. И банковская выписка: вся сумма, до копейки, переведена со счёта Андрея на счёт Воронцовой Тамары Павловны. Назначение платежа: «на ремонт».

Выписка лежит в папке неровно, вверх ногами, и я переворачиваю её, чтобы положить ровно.

На обороте – цифры. Столбиком. Мелкие, аккуратные, с наклоном вправо. Этот почерк я узнаю из тысячи, я двадцать лет читала им записки «буду поздно».

«Коминтерна, 3-комн. Первый взнос – кстовские. Остаток – ипотека на маму. Ремонт Белинского – отложить».

Квартира, в которой он встречал Новый год под ёлкой до потолка. В которой Соня рисовала «бабушку Тому». В которой Жанна фотографировала свой живот для моего мужа.

Её купили на деньги моих мёртвых родителей.