Текст книги "Тайны индейских пирамид"

Автор книги: Милослав Стингл

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 18 страниц)

Глава 7. КЛАД ЗА 3 ПЕСО

За 10 000 долларов Морли откупил вновь найденное сокровище, погрузил его на баркас и – наконец через три четверти столетия – доставил по реке Гудзон туда, где позднее его увидел и я, – в нью-йоркский Американский музей естественной истории.

Арка, однако, осталась в Кабахе. И в Кабахе до сих пор стоит сам «Дворец тысячи масок». В тот момент, когда фасад дворца ярко осветило полуденное солнце, я увидел, что в стене зияет незарубцевавшаяся рана. Обвиняющая рана. И я подумал, что было бы лучше, если бы каменные колонны с великолепным барельефом все-таки вернулись на свое первоначальное место в Кабахе.

А Чаки, маски которых украшают великолепный дворец, как говорят, вовсе не умерли. Они живы и будто бы умеют карать святотатцев. Малярия «покарала» Кэбота, когда он вскрывал индейские могилы. Но кто, когда и как покарает тех людей, которые обкрадывают прекрасные города? Стефенс, разумеется, отнюдь не был вором. И Казервуд был не вором, а художником. Но по стопам их пришли другие – авантюристы со всех концов мира, и они грабили и грабят майяские города от Гондураса до Чиапаса. В десятках музеев, которые я посетил на пяти континентах во время своих этнографических путешествий, я вновь и вновь встречал объявления и предостережения: «тогда-то и тогда-то неизвестные преступники похитили – из Киригуа или из Йашчилана – стелу такую-то и такую-то. Цена не поддается определению…»

Так же, как спекулянты покупают похищенные картины Рембрандта или Поллока, покупают они и добычу из индейских городов. Майя, как принято считать, мертвы. Но их произведения, их искусство – это живой, чрезвычайно удачно вложенный капитал. Вот почему в центральноамериканские джунгли отправляются сейчас экспедиции, каких еще в начале этого столетия никто не знал. Они действуют тайно. Они не стремятся вписать свои имена в историю майяологии. Тайком открывают неизвестные майяские города, разбирают их по камню и на контрабандистских судах увозят целые дворцы и храмы, которые попадают затем в коллекции ловких спекулянтов.

Я осмотрел уже весь Кабах и вновь стою у ворот, через которые вступил в пуукский город. Здесь я один, только миллионы москитов звенят над моей головой. Я один – и мог бы унести арку с собой. И поэтому мне страшно, страшно за полузабытые майяские центры, подчас охраняемые одним-единственным местным сторожем. Сегодня майяские города еще стоят. Но будут ли они тут и завтра? Останется ли в Кабахе его драгоценная арка? Или тут останется лишь малярия да эти убийцы-комары?

Ответ даст будущее. Но сейчас я должен продолжать путь. Мне хотелось бы посетить развалины еще одного города, в одних сообщениях именуемого Сайиль, в других – Сайи.

Согласно карте, Сайиль находится не слишком далеко от дороги, ведущей вглубь страны Пуук. Но сейчас осень, и начинающийся период дождей на несколько месяцев сделал непроезжей эту жалкую окружную дорогу, поэтому мне опять придется отправиться на своих двоих.

На этот раз идти гораздо тяжелее, чем несколько дней назад, когда я шагал из Нохкакаба в Кабах. Неизвестно, сколько километров надо пройти, и другой дороги, кроме той, которую ливни превратили в настоящую реку из жидкой грязи, и не знаю.

И все же счастье мне улыбнулось. Местный смотритель Кабаха познакомил меня с маленькой группой индейцев, знающих дорогу, проходящую мимо тех развалин в лесах, которые сеньор (читай – сумасшедший) хочет посетить в такую погоду.

Пожилой мужчина, четыре женщины, несколько детей. Они несут продукты. Беру у самой старой женщины ее ношу – 30 фунтов соли, завязанной в головной платок. Я обвязываю полотно на индейский манер вокруг лба. (Но мне явно не хватает сноровки, я еле справляюсь с непривычным грузом.)

Вскоре мы вступили в густой лес, где, я надеялся, будет лучше. Но даже ветви деревьев не защищают тропу от непрестанного дождя. И мы идем, утопая в жиже. Шаг за шагом, час за часом, все на восток. Грязь глубокая, в ней вязнут ноги, а лес все гуще и гуще, непроглядная зеленая тьма и почти полная тишина. Птиц не слышно. И даже дождь перестал. Совершенно неожиданно лес расступился, и передо мной – Сайиль!

Редко в минуту глубокого волнения я вспоминаю чужую мысль, цитату. Но сейчас в моем сознании мгновенно и автоматически возникла фраза Стефенса, которую старательно переписывали многие авторы. «Развалины города лежали перед нами словно корабль, потерпевший крушение посреди моря, его мачты сорваны, название стерто, команда погибла, и никто не знает, откуда он приплыл, кому принадлежал, как долго был в пути, что послужило причиной несчастья».

Да, словно корабль, потерпевший крушение посреди моря, – это Стефенс написал о Копане. Но у меня сейчас точно такое же ощущение: зеленое море лесов вокруг. А из него – откуда ни возьмись – неожиданно возникает обширный четырехэтажный дворец.

Первое впечатление просто не опишешь. Две эти стихии – массив зеленого леса и вздыбленный массив каменной постройки – сейчас так чужды друг другу, как будто постройка никогда не имела ничего общего с этим пейзажем, а пейзаж – с этой постройкой. Раньше, в эпоху Шив, когда Сайиль жил полной жизнью, корабль и море, город и окружающее его пространство составляли гармоничное целое. А теперь! Да, корабли майяских городов потерпели крушение. Но и по обломкам кораблей порой можно судить об их былой красоте. Так же стоит дело и с Сайилем.

Развалины города разбросаны в непроходимом лесу на большом пространстве.

Доступен, собственно, лишь сайильский дворец, ради которого я сюда и направился. Ведь это строение, далеко не относящееся к числу самых блестящих образцов майяской архитектуры, наиболее точно свидетельствует о ее тенденциях, целях и достижениях в Пууке. Города, которые я посетил позднее, – Чичен-Ица, старый Чичен и многие другие – майя строили уже не одни и руководствовались при этом не только собственным вкусом.

Стиль Пуук значительно отличается от предшествующих «классических» стилей и не только знаменует собой кардинальный поворот в самом развитии майяской архитектуры, но одновременно свидетельствует и об изменениях в шивском образе жизни.

Эволюция от городов храмовых пирамид и календарных стел, от городов, которые, как Паленке, были центрами почитания богов и священного календаря, к метрополиям, служившим прибежищем не только для богов, но и для людей, пусть даже это были люди «голубой крови», завершилась именно здесь, в Пууке, где-то в конце первого тысячелетия. И самым наглядным отражением «очеловечения» майяских городов является четырехэтажный сайильский дворец.

Это невысокая пирамида, приспособленная под «жилое здание».

Я определяю основные размеры корабля, потерпевшего крушение в лесах. Ровно 150 шагов в длину, то есть примерно 85 метров. Над «корпусом корабля» возвышаются еще три «палубы».

Основной жилой частью, вероятно, была первая ступень индейской пирамиды. До сих пор можно посетить ряд помещений, особенно с западной ее стороны. В остальном первый этаж сильно поврежден, и прежде всего – задняя, северная его сторона. Тем не менее я беру на себя смелость утверждать, что в первом этаже, и основной жилой части дворца, находилось 52 помещения. Все они имели дверные проемы, в центральное же помещение вел своего рода парадный вход, разделенный посредине массивной колонной.

Вторая ступень, второй этаж, покоится на цоколе первой ступени. Она намного меньше, так что перед помещениями второго этажа открывается просторная терраса примерно 10 метров шириной. Помещения здесь гораздо презентабельнее. Между тем как в первом этаже дворца, очевидно отведенном служителям, главные несущие стены гладкие, неукрашенные, второй этаж украшен богатой, весьма тонко обработанной каменной облицовкой. Вход в каждое из четырех помещений переднего пролета образуют дверные проемы, по бокам которых находятся две несущие колонны высотой примерно 2 метра и полметра толщиной. Каждый вход отделен от соседнего восемью каменными полуконами. Над дверными проемами впервые в Пууке мы встречаем символическое изображение Цонтемока – «Опускающегося бога», по следам которого я позднее отправился далеко на восток, в посвященный его культу город на территории Кинтана-Роо. Изображения «Опускающегося бога» стерегут с двух сторон фантастические животные, несколько напоминающие пауков. А на каменном фризе мы видим привычные маски носатого бога дождя.

Как это ни странно, третья ступень пирамиды украшена проще. Тем не менее я склоняюсь к мысли, что именно здесь обитало самое значительное лицо Сайиля. Возможно, это был «великий человек» города, возможно, какой-нибудь наместник, представитель Шив или иной династии, включившей в пределы своей империи и Сайиль.

Некогда весь дворец был покрыт яркими красками. Краски сошли. Над вершиной пирамиды кружит одинокая птица. Может быть, с высоты она видит и другие дворцы обезлюдевшего пуукского города, которые мне одному уже не отыскать в девственном лесу.

Мне удивительно повезло, я нашел помощника. Неподалеку от развалин стоят две индейские хижины. Прибегает мальчик. Он знает несколько слов по-испански и обещает за три песо проводить меня к «Мирадору».

«Мирадор» – в переводе с испанского «наблюдательная вышка». Полчаса нелегкой дороги, и оказывается, что обещанная мальчиком «наблюдательная вышка» на самом деле не что иное, как руины еще одной сайильской пирамиды. От нее остались только развалины нижней ступени и одна высокая стена, разделенная на пять вертикальных полос какими-то квадратными окошечками. Вероятно, отсюда название – «Мирадор».

Индейский мальчик, которому истинное назначение «наблюдательной вышки» глубоко безразлично, все-таки заслужил свои три песо. Убедившись, что я платежеспособен, он тотчас предлагает показать мне за ту же цену огромного идола, каменную майяскую статую, которую якобы до сих пор не видел ни один белый.

– Quiere, senor?

[6]

[Закрыть]

Разумеется, я хотел.

Огромная каменная статуя здесь, в Пууке! И честь ее открытия будет принадлежать мне. Разве это не замечательно?! Мальчик ведет меня дальше, в глубь леса. Тропы уже не видно. Мое лицо исцарапано, хорошо еще, что глаза защищены очками.

Мы кружили по лесу несколько часов. Но я не хотел сдаваться. Мальчик мечтал получить лишних три песо, а я – узреть огромную каменную статую, которой до сих пор не видел ни один белый. Только приближение ночи заставило нас, смертельно уставших, вернуться назад к просеке у сайильского дворца. Возвращаемся мы грустные: мы потеряли надежу на счастливый случай, в который – и он и я – втайне начали верить.

Когда мы прощались перед хижиной, я все же сунул в руку мальчику три песо, с которым заранее простился. Потом мы разошлись. Мальчик был дома, а я направился ко второй хижине, где мне был обещан гамак и крыша на ночь.

Со времени моей вылазки в Сайиль утекло немало воды. Я совершил другие длительные заморские поездки и потерял в них куда больше, чем три песо. И все-таки я до сих пор подчас вспоминаю о них. Иной раз мне приходит в голову: что, если тот индейский мальчик в самом деле знает в лесу место, где стоит каменная майяская статуя? Страна Пуук, несомненно, скрывает множество драгоценных индейских чудес! И я хочу вернуться в Сайиль. У меня там свой до сих пор не открытый клад, за который я уже наперед заплатил из собственного тощего кармана три тяжелых серебряных песо.

Глава 8. ИЗ ШЛАБПАКА В ЧИЧЕН-ИЦУ

Себе на удивление через несколько лет я вернулся в этот индейский город за неведомым каменным кладом. При следующем посещении Америки и страны майя я не преминул заглянуть в уже знакомую мне часть Пуука. Снова осмотрел сайильскую пирамиду-дворец и пирамиду-«Мирадор», но мальчика, который видел в сельве удивительную статую, ожидающую своего первооткрывателя, я в Сайиле не нашел.

Во время этой второй экспедиции в глубь Пуука в отличие от первого путешествия погода мне чрезвычайно благоприятствовала. Так что из Сайиля я мог отправиться еще дальше на восток, в Шлабпак. Этот небольшой индейский центр посреди девственного леса мне пришлось обследовать самому. Без помощи специальной литературы или платных проводников. Дело в том, что название Шлабпак почти не встречается в списках майяских городов. И все же посетить его стоило. Среди развалин всеми забытых небольших зданий я обнаружил прелестную майяскую постройку – маленький храм с прекрасным фасадом, возведенный на искусственном холме.

Шлабпак дал мне еще кое-что. Лишь изредка, может быть раз в месяц, забредает к его развалившимся памятникам майяский охотник. За многие дни и недели здесь не встретишь человека. И если тебе, путник, того хочется, здесь, в Шлабпаке, ты можешь любоваться красотой города в полном одиночестве. Можешь смотреть и понемногу постигать не только эту красоту, но и бесконечность времени, законы которого более всего господствовали над майя. Из очаровательного Шлабпака я после долгого изнурительного похода через густые сохнущие заросли добрался до Лабны – города весьма своеобразного.

Впервые я вижу майяский город, который целиком зависел от милости дождя. В нем не было ни одного естественного источника воды. Если бы дожди прекратились, жизнь этого майяского города должна была совершенно замереть. Вот почему раньше всех других сооружений Лабны я посещаю чультуны – водоемы, каких до сих пор еще не встречал в майяских городах. Чультуны в Лабне являются спутниками почти каждой постройки. Самый большой чультун, скрытый в земле, сохранял воду для «великого человека» Лабны в его роскошном дворце. С крыши террасы перед дворцом правителя желоб отводил воду в большое метровое отверстие и через него прямо в королевскую цистерну. Отверстие, через которое дождевая вода стекала в водоем, можно было закрыть чем-то вроде пробки, в буквальном смысле закупорить, как пивную бутылку. Цистерна правителя была способна вместить 30 000 литров воды. Такого количества воды хватило бы «великому человеку» Лабны на дюжину лет. (Естественно поэтому, что чультуны были первой целью всякого, кто готовился напасть на этот индейский город. Достаточно было проделать отверстие в цистерне, и защитники Лабны умерли бы от жажды.)

Чультун правителя – этот главный водоем вечно жаждущего города – богатое место находок маленьких археологических сокровищ. Ведь из «королевского» водоема брали воду не только слуги «великого человека» Лабны, но и многочисленные жители этого города, и все, что они уронили в цистерну или бросили туда в качестве жертвы богу воды, интересует и не может не интересовать исследователя истории и культуры индейцев майя. Такого здесь немало: нарядные подвески из прекрасно отшлифованного камня, нефритовые бусы, предметы из перламутра и, разумеется, керамические сосуды, которые так и остались в осадке на дне чультуна.

По иронии судьбы, чуть было не оказался похороненным на дне индейской цистерны и первый исследователь, которого заинтересовал этот разрушенный водоем и вся Лабна, – Эдвард Герберт Томпсон. По стопам этого человека, по местам его золотых находок в другом водоеме – в прославленном «Колодце смерти» – мы, читатель, еще отправимся. Находки Эдварда Герберта Томпсона в чультуне правителя города Лабны не столь уже богаты. Но и за них, так же как позднее за улов в священном колодце, Томпсон мог заплатить жизнью. Когда через отверстие в проломанной стене он пошел в высохший резервуар, дорогу ему преградила огромная гремучая змея. Что делать? Змея уже поднимает голову, глаза ее зеленеют, пасть раскрывается, хвостом она вызванивает отходную своей жертве. Ученый не размышлял. Схватил тяжелый кусок обвалившейся майяской каменной кладки и со всей силой швырнул его в пресмыкающееся, которое готовилось к нападению. В голову он не попал, но перебил змее позвоночник. Она еще раз попыталась поднять голову, но два других куска обвалившейся стены добили ее. Томпсон смог спокойно закончить обследование самого большого здешнего чультуна. На его стенах он обнаружил достопримечательные и весьма реалистические рельефные изображения лягушек, черепах и других водяных животных. О своих открытиях он написал позднее обширное сообщение в «Бюллетене Музея Пибоди» Гарвардского университета.

Итак, большой чультун находится в комплексе «Дворца правителя» Лабны. Я осмотрел и дворец столь же обстоятельно, как водохранилище. Дворец этот – своеобразная постройка, собственно, комплекс построек. Резиденция «великого человека» Лабны, очевидно, строилась долго. Каждый очередной властитель добавлял что-то от себя. Комплекс зданий, который я вижу теперь перед собой, занимает более 120 метров в длину. А поскольку я в стране Пуук, то и на фасадах мне снова прежде всего бросаются в глаза маски бога Чака, в этом вечно жаждущем городе, несомненно, пользовавшегося особенно большим почетом.

От трехэтажного, надстроенного дворца я прохожу по расчищенной части города к пока единственно доступной пирамиде. Отдельные ее ступени сильно повреждены, грани их стерлись. На вершине пирамиды относительно небольшое святилище. Фасад всего «Храма», как называют специалисты эту лабнаскую пирамиду, весьма напоминающую «Пирамиду волшебника» в Ушмале, сейчас почти гол. Лишь местами мы находим остатки некогда украшавших ее штуковых рельефов с человеческими фигурами.

По соседству с этой пирамидой я осмотрел лабнаскую арку, несомненно самую большую архитектурную достопримечательность города, если не считать чультунов. В отличие от арки-ворот, которые я видел в Кабахе, лабнаская арка включена в более обширное строение, которое украшено великолепным фасадом, стилизованно изображающим хижины майяских крестьян. Эта своеобразная постройка – «Триумфальная арка Лабны» – в 1959 году была реставрирована. Но за нею опять начинаются все те же непроходимые пуукские заросли.

Пройдя через изящную лабнаскую арку, я покинул забытый пуукский город гремучих змей (одну из них я здесь видел сам), город чультунов и полуразрушенной пирамиды и, миновав потерпевший крушение Шлабпак, вернулся в Кабах.

А потом по трассе все той же майяской «белой дороги» снова направился на север, в Ушмаль, из Ушмаля в Муну (где дорога сворачивает к Тикулю), на короткое время остановился у сенота Шакмаль, посетил городок Уман и, наконец, добрался до центра штата Юкатан – Мериды, куда я затем еще несколько раз возвращался. Но дорога вела меня дальше, через сизалевые асьенды Тейя, Холактун, через Тахмек, Хоктум и Шокчель с прекрасными колониальными церквами, через Йоцонот и Кантуниль в самый блестящий майяский город, какой я только знаю, в прославленную Чичен-Ицу, в город городов майяской архитектуры, в город городов майяской истории.

Священный центр Чичен-Ица в отличие от большинства майяских городов был известен во времена испанского завоевания Центральной Америки. И уже с тех пор он притягивал европейцев. Мой путь частично пролегает по трассе, по которой некогда шли в Чичен-Ицу Стефенс, Казервуд и Кэбот. Первые ценители майяской архитектуры оставили этот самый великолепный из майяских городов на конец своего второго центральноамериканского путешествия. После краткого пребывания в Кабахе три изнуренных малярией «инглезиз»

[7]

[Закрыть], как их тут называли, начали готовиться к возвращению в Соединенные Штаты. Они наскоро один за другим посетили несколько небольших, малозначительных майяских городов в Пууке -Кевик, Чунхухуб, Шампон – и наконец остановились в Штампаке (ныне Санта-Роса-Штампак).

Развалины штампакского дворца (в его полуразрушенных залах местные индейцы теперь сушат табак) заинтересовали прежде всего Казервуда, обнаружившего на стенах дворца остатки обширных росписей.

Казервуд начал копировать дворцовые фрески, но свою работу не закончил; малярия действовала быстрее.

Однако еще до этого Казервуд поссорился с Кэботом. Доктор Кэбот за время экспедиции лишился всех своих врачебных инструментов. А здесь, в Штампаке, один из индейцев тяжело поранил правую руку. Началось заражение крови. Кэбот хотел ампутировать руку, иначе индеец умер бы. Но поскольку никаких хирургических инструментов у Кэбота не осталось, был только один выход – делать операцию ножом. Но и ножи пропали! Единственный, последний – у Казервуда. Прекрасный, богато инкрустированный – подарок еще с той поры, когда художник жил в Италии и в обществе красивейших дам проводил свои лучшие студенческие годы.

И происходит нечто невероятное. Казервуд отказывается одолжить Кэботу свой нож! Спор продолжался несколько часов, но Казервуд не уступил.

А через несколько часов после несчастного спора заболел сам Кэбот, его вновь начала трясти малярия. Проходит немного времени – и Казервуд лежит уже в горячке рядом с Кэботом.

У ложа больных – теперь, собственно говоря, врагов – сидит слуга Альбино, а возле него – последний член экспедиции Стефенс, которого на этот раз приступ малярии не затронул.

Стефенс чувствует себя несчастным, опасается, что экспедиция окончательно потерпела крах. И он уже не увидит Чичен-Ицу, город, о котором столько мечтал. В эту минуту вновь, как ангел-хранитель, на сцене появляется добрый патер Карильо. Тот самый, который за несколько недель до этого высвободил Стефенса из Ушмаля, тот самый, кого разгневали члены экспедиции, «ограбив» тикульское кладбище, тот, кто и сам был «наказан» приступом малярии якобы за то, что допустил такое святотатство.

Тем временем малярия у него прошла, и добросердечный падре вновь отправился следом за экспедицией. Нашел он ее в еще худшем состоянии, чем в Ушмале. Карильо оставил обоих больных в Штампаке под охраной Альбино, а к себе в тикульский приют увел одного Стефенса, который явно нуждался скорее в психотерапии, чем в хинине. Опытный священник избрал самое надежное, хотя и не самое святое средство. На деньги Филиппа Пеона, одного из членов семьи крупных помещиков, которым принадлежал весь этот индейский край, он устроил в Тикуле большой танцевальный праздник. Единственный почетный гость на нем – Стефенс. Юкатанки кружатся в танце. И Стефенс, который месяцы провел в тропических лесах среди развалин мертвых городов в обществе двух столь же уставших мужчин, чувствует себя на седьмом небе. Танец, короткий бой быков, домашний фейерверк и снова танец. И везде столько красивых девушек. Одна и из них, приемная дочь тамошнего вождя, смотрит только на Стефенса.

Стефенс потерял голову. Но тут вмешался вождь и предложил ему выбрать любую другую из местных майяских девушек. «Выберите себе, какую хотите, и я тотчас доставлю ее к вам в приход!» Свою же воспитанницу он Стефенсу не дал.

И Стефенс, который, по представлениям тикульского священника, должен был отдохнуть душой во время фьесты с девушками, покидает Тикуль еще более несчастным, чем пришел туда.

Когда затем Казервуд, Кэбот и Стефенс на несколько дней остановились в Болончене (этот городок в стране Чен я проезжал на пути из Кампече), чтобы попытаться обследовать знаменитый местный сенот, душой экспедиции стал Казервуд, уже успевший помириться с Кэботом.

После кратковременного обследования болонченского сенота все трое все-таки отправились в Чичен-Ицу. Они поселились на асьенде дона Хуана Сосы, владевшего обширными землями на полуострове, включая территорию, на которой расположены пирамиды и дворцы Чичен-Ицы.

Дон Хуан отвел гостям роскошные покои, потчевал их изысканными блюдами, предоставил в их распоряжение слуг. Тем не менее члены экспедиции провели в Чичен-Ице всего несколько дней. Они взяли на заметку все главные здания великолепного города, отметили, что нашли в Чичен-Ице, «бесспорно, свои непримечательные развалины, какие им когда-либо доводилось видеть». Казервуд зарисовал прославленную «Иглесию» (которую я позднее также посетил и о которой поэтому скажу впоследствии несколько больше) и руины нескольких площадок для игры в мяч. Особенно его заинтересовали «корзины» главного стадиона – богато украшенные кольца, помещенные на боковых стенах игровой площадки. Копией одной из этих «корзин» Казервуд украсил позже титульную страницу новой книги, которую они со Стефенсом издали через несколько лет после второго путешествия в Центральную Америку.

А затем они садятся на корабль и после краткого пребывания в Гаване возвращаются в Соединенные Штаты.

Итак, «первооткрыватели майя» недолго пробыли в Чичен-Ице, и важнейшие сокровища этого самого великолепного из майяских городов ожидали своих исследователей. В распоряжении Стефенса с Казервудом и Кэботом был господский дом дона Хуана. Мне пришлось довольствоваться кампаменто. Археологи сейчас не работают в Чичен-Ице, и я в кампаменто провожу ночи в полном одиночестве. По крайней мере по вечерам мне никто не мешает вести путевой дневник. Я записываю впечатления от более чем сотни индейских пирамид, дворцов, обсерваторий, площадок для игры в мяч и прочих памятников архитектуры, которые так щедро предлагает посетителю Чичен-Ица.

Юкатан, летом мучимый жаждой, утолял ее здесь – в отличие от Лабны – лишь из сенотов – естественных водоемов, образовавшихся в карстовых трещинах полуострова. Так что я начинаю свой путь по прославленной Чичен-Ице как раз от главного сенота, дававшего майяской столице столь необходимую ей воду. Сенот этот был посвящен богу Штолоку, имя которого он носит.

Хотя сеноты играли в майяской религии важную роль, этот колодец индейского бога был просто хранилищем воды для жителей города. К тому же сам город назывался Чичен-Ица, буквально – «У колодца (племени) ица».

Название «ица» носило майяское племя, которое в 455 году (по другим источникам – на 20 лет раньше) нашло живительный сенот и основало рядом с ним город.

В стене сенота вытесана лестница. По ней женщины Чичен-Ицы спускались к воде, чтобы набрать ее в глиняные сосуды.

Не более чем в 200 или 300 шагах к югу от колодца высится, очевидно, древнейшее здание Чичен-Ицы. По-майяски его называют Акаб-Циб («Дом черных Письмен»). Названо оно так по изображению майяского жреца, находящегося в центральном помещении южной части Акаб-Циба; дело в том, что фигура жреца украшает венок из рисованных черной краской майяских иероглифов. Кроме «черных письмен», стены внутренних помещений Акаб-Циба имеют красные оттиски человеческих рук, какие нельзя увидеть нигде в другом месте. Вероятно, эти оттиски оставили на стене строители здания, которые таким способом хотели послать приветствие своему покровителю – богу.

«Дом черных письмен» производит впечатление незаконченной, или, скорее, преждевременно покинутой, постройки. В среднюю часть здания ведет широкая лестница, но до постройки следующего этажа очередь уже не дошла. Из 18 помещений только одно украшено рельефом.

К древнейшему периоду строительства Чичен-Ицы относится, видимо, и здание, которое непосредственно соседствует с «Домом черных письмен». Называют его, как и в Ушмале, «Женским монастырем». Это обширная четырехэтажная постройка со множеством помещений. В «кельи» можно было входить с галерей, окаймлявших отдельные этажи.

Впрочем, так «Женский монастырь» выглядит сегодня. Таким его вижу я. Но сейчас мы уже знаем, что первоначально это здание было значительно меньше. Этот факт более чем «оригинальным» образом установил исследователь Ле-Плонжом, о котором я еще буду говорить. Он заложил в кладку нынешней стены «Женского монастыря» небольшой динамитный заряд, взорвал его, и в образовавшемся отверстии обнаружилась более древняя, первоначальная кладка.

Возле восточного крыла «Монастыря» находится еще одна постройка ярко выраженного пуукского стиля. Ввиду близости к «Монастырю» ее называют «Иглесия» (по-испански – церковь). Огромный прекрасный фасад «Иглесии» украшает трехчастный антаблемент. Небольшой дверной проем, единственный проход в западной стене здания, почти теряется под тяжестью этого тройного антаблемента. Вероятно, мне даже не нужно добавлять, что и здесь главный сюжет богатейшего фасада составляют маски Чака.

Однако между носатыми лицами Чака я вижу и животных: черепаху, краба, морского моллюска в раковине и броненосца. Что они здесь делают? Очевидно, изображают четырех животных, на телах которых, по майяским представлениям, держалось божественное небо.

Но броненосец, краб, черепаха и морской моллюск так и не удержали небо над Чичен-Ицой. Однажды индейцы племени ица покинули свой главный центр. По какой причине – мы не знаем. Почему в 692 году они ушли из города, уже тогда величественного и прекрасного, из города, который и посреди жгучего юкатанского лета всегда имел в достатке и даже в избытке питьевую воду.

Достоверно лишь то, что с конца VII столетия на Чичен-Ицу опускается мгла забвения.

Акаб-Циб, «Иглесия» и «Монастырь», все здания, все храмы, выросшие за 200 лет вокруг сенота Штолок, пришли в запустение. И только под поверхностью земли, глубоко внизу, под известняковой корой Юкатанского полуострова, я, может быть, еще смогу найти ответ на вопрос, что стало впоследствии с городом племени ица, с городами майя.