Текст книги "Тайны индейских пирамид"

Автор книги: Милослав Стингл

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 18 страниц)

Глава 15. В САМОЛЕТЕ НАД БЕЛОЙ ДОРОГОЙ

Следующей задачей нашей маленькой авиационной экспедиции было ознакомление со всеми майяскими столицами штата Юкатан в этом новом ракурсе. Мы пролетели над местом, где некогда стоял Майяпан, над Кабахом и Нохкакабом, над шивским Ушмалем и наконец над великолепной Чичен-Ицей. Особенно полезно взглянуть с самолета на Чичен-Ицу. Остальные юкатанские индейские города, если не считать Цибильчальтуна, занимают не столь большую площадь, и общее впечатление можно получить с любой высокой точки. Например, в Ушмале мне достаточно было подняться на «Пирамиду волшебника». Но Чичен-Ица! Я, собственно, и увидел-то ее целиком только с самолета.

Мы скользим над центральной церемониальной площадью, над огромным стадионом, над древнейшей частью города с Акаб-Цибом и ослепительно белой «Иглесией», над рынком, «Судебной площадью» и парными банями. Особенно непривычно выглядит с самолета улитка индейской обсерватории «Караколь». Я фотографирую, пока хватает пленки, и только после этого мы совершаем поворот над правильными ступенями «Пирамиды «Пернатого змея» и направляемся туда, куда я совсем еще недавно не мог проникнуть, потому что соответствующий участок дороги – как меня тогда информировали в Чичен-Ице – можно пройти лишь в сопровождении хотя бы еще двух человек.

Теперь я взгляну на это весьма значительное и чрезвычайно интересующее меня творение майяских строителей хотя бы через окно нашего «археологического» самолета. Речь идет о самой большой из ныне известных дорог сакбе, которая соединяла майяские города Йашуна и Коба. Сейчас оба индейских центра в развалинах. И самая длинная майяская магистраль, соединявшая их когда-то, тоже спит, стиснутая во многих местах назойливой сельвой.

Сакбе начинается в городе Йашуна. Согласно моему первоначальному путевому плану, который я составил, руководствуясь специальной литературой, еще до приезда в Америку, я намеревался ехать в Йашуну верхом. Йашуна лежит в 17,8 километра к западу от Чичен-Ицы, и из соседнего Чичен-Вьехо, который я первоначально наметил в качестве исходного пункта своего путешествия, до развалин Йашуны 6 часов езды верхом. Это было в моих силах. И лошадь можно было бы найти в расположенной неподалеку индейской деревне Писте. Но отправиться дальше по сакбе в одиночку я уже не мог.

А сейчас я приближаюсь к большой белой дороге не на коне, а на крыльях «бичкрафта». В моем путевом плане отмечены и координаты Йашуны – 20°32'06" северной широты и 81°39'40" западной долготы. Итак, мы летим избранным курсом, и через несколько минут я уже вижу под крыльями самолета островерхий четырехгранный холм, под которым, несомненно, покоится центральная пирамида города. По соседству с погребенной индейской пирамидой находится сенот. А неподалеку от него я различаю остатки майяской большой белой дороги, берущей начало в Йашуне.

Мы опускаемся все ниже, замедляем вращение мотора, и «бичкрафт» движется уже прямо по трассе индейской дороги. Достаточно определить курс самолета, автоматический пилот не отклонится от него ни на йоту. Это аппарат, сделанный по последнему слову техники. После нескольких минут полета мне начинает казаться, что и строительством этого шоссе тысячелетней давности тоже управлял какой-то автомат. Ведь всякий раз, когда белая лента сакбе выступает из сумрака зеленой сельвы, шоссе находится точно под фюзеляжем самолета.

Большую белую дорогу полностью обследовал в 1931 году мексиканский американист Альфонсо Вилья. Вместе с 12 майяскими индейцами он за 21 день прошел все 99 километров от Йашуны до Кобы. Следовательно, за день экспедиция проходила менее 5 километров. Одновременно Вилья пытался очистить дорогу всюду, где ее белую поверхность покрывали кусты. Он нанес всю трассу дороги на карту и скопировал каменные памятники, которые майя воздвигли по ее краям. Пять километров за день – это в самом деле невысокая скорость продвижения. Но результаты экспедиции Вильи стоили того. Все, кто проявлял интерес к майяскому строительству, впервые получили конкретные сведения о характере и способах строительства майяских шоссе. И первое, что Вилья установил, было как раз то, что удивляет меня и теперь: индейская дорожная магистраль тянется на сотни, тысячи, десятки тысяч метров без единого поворота, и от 32-го до 99-го километра, то есть на протяжении 69 километров, она меняет направление всего один раз – и то совершенно незначительно, на каких-нибудь четыре градуса. Таких изгибов на всем протяжении дороги только шесть. Майяские дорожники допустили эти отклонения, очевидно, для того, чтобы подвести свою белую дорогу и к тем ныне уже совершенно исчезнувшим юкатанским индейским городам, которые тогда наверняка существовали на трассе сакбе.

Итак, на всем «главном шоссе» индейского Юкатана только шесть изгибов. И ни один из них не превышает десяти градусов! Как будто индейские строители ненавидели каждое отклонение от избранного курса. Дорога проходит по болотам, а неподалеку от Кобы, где на пути строителей встретилось озеро, они предпочли вести ее по гребню высокой плотины, но не нарушать прямой линии.

Но каким образом майяские строители сумели точно наметить фантастически прямую трассу своего главного шоссе, если по обе стороны сакбе тогда, как и сейчас, был густой девственный лес? Опять-таки им, по-видимому, помогли индейские пирамиды. Это еще одна тайна пирамид… Вероятно, на высоких вершинах пирамид двух индейских городов, которые должна была соединить подобная белая магистраль, зажигали ночью яркие костры. И строитель, стоящий где-нибудь посредине предполагаемой трассы, определял точное направление строящейся дороги – связующую прямую между двумя озаренными кострами пирамидами.

Несомненно, так была намечена и трасса «майяского шоссе номер один» – сакбе Йашуна – Коба. Первый ее исследователь Альфонсо Вилья и 12 индейцев, которые его сопровождали, во время своего продвижения много раз измеряли ширину этой большой белой дороги. Она всюду одинакова – 10,5 метра.

Как и сакбе в Нохкакабе и Цибильчальтуне, эта дорога находится выше уровня окружающей местности. Высота насыпи, по которой проложено шоссе, сильно колеблется. Согласно измерениям Вильи, от 60 до 250 сантиметров.

Сакбе строилась очень просто. Внешние стены насыпи образуют хорошо обработанные известняковые блоки. Между ними майяские дорожные рабочие клали необработанные камни: внизу – большие, а чем выше, тем мельче. Покрытие шоссе было из мелкого щебня, залитого раствором размельченного известняка. Эту смесь майя называли саксаб. Затем поверхность тщательно утрамбовывали и сглаживали. Чем? Так же, как на всем свете, катком! Катком? Да. Но что же удивительного в дорожном катке? – может спросить читатель, которому вдруг покажется, что я придаю какое-то особое значение обычному катку. В катке нет ничего удивительного, если не считать одной «мелочи» – того, что индейцы так и не изобрели колеса. Но при этом изобрели каток, от которого до колеса всего шаг. По иронии судьбы, майя использовали на строительстве дороги каток, хотя по ней ни разу не проехало колесо. Эта простейшая «дорожная машина» и была самым значительным открытием экспедиции Вильи. Один такой каток, пока единственный известный науке, индейцы Вильи нашли неподалеку от развалин города Кобы – конечного пункта этой белой дороги. Он вытесан из известняка, имеет более 4 метров в длину и почти 1 метр в диаметре, а весит около 5 тонн.

В Кобе эта важнейшая из уже открытых майяских «магистральных» дорог кончается. Кончается странно: на восьмигранной площади, где сходятся и другие дороги, ведущие в Кобу. Посреди площади сохранилась маленькая пирамида с квадратным основанием. Со всех четырех сторон к ее вершине ведут лестницы, а на верхней площадке майяские строители, как обычно, расположили святилище. Очевидно, путники молились в нем, воскуряли благовонный копал в честь бога – покровителя странствующих, а потом продолжали путь по одной из четырех майяских сакбе, берущих начало от этого удивительного перекрестка.

По площади пирамиду можно обойти. Однако благородные путешественники, скорее всего, останавливали свои носилки у подножия лестницы, и пока сами они возлагали в святилище жертвенные дары, их носильщики огибали пирамиду и потом дожидались хозяев у лестницы, от которой начиналась избранная для продолжения пути дорога.

В майяского бога – охранителя путников я не слишком-то верю, для копала в нашем самолете тоже не нашлось места, тем не менее я молю судьбу, чтобы нам удалось обнаружить след еще одной майяской дороги, которая, как мы предполагаем, вела из Кобы к берегу моря, на самый крайний восток Кинтана-Роо, туда, куда мы теперь летим на нашем «бичкрафте». В окрестностях Кобы мы пролетели над несколькими заметными с самолета небольшими белыми дорогами, по которым, вероятно, до сих пор не проходил ни один майяолог, но той, которую мы ищем, пока найти не удавалось.

Коба, бесспорно, была крупнейшим перекрестком дорог сакбе во всем майяском мире. Много лет назад сюда пришел маститый английский майяолог Джеймс Эрик Томпсон, однофамилец (но отнюдь не родственник) столь же маститого покорителя «Колодца смерти», чтобы именно здесь, на развалинах окруженного сельвой майяского «дорожного» города, провести со своей отважной молоденькой женой медовый месяц. В результате этого несколько экстравагантного свадебного путешествия был составлен не только точный план ранее весьма малоизвестного майяского центра, но и открыто еще 15 «краевых» и «окружных» сакбе в его окрестностях.

Нас теперь в Кобу несет самолет. Как раз в эту минуту под крыльями «бичкрафта» убегает скрытое в сельве озеро. Оно называется так же, как близлежащий город. А потом внизу засверкали воды озера Маканшок, на берегах которого я различаю остатки развалившейся пирамиды и еще нескольких зданий, может быть, резиденции «великого человека» Кобы.

Но Джон, который сейчас управляет самолетом, не видит подходящего места для посадки. Если бы у нас был гидроплан! Озеро Маканшок словно бы специально создано для него. Однако на «бичкрафте» Джон не отваживается совершить посадку в такой болотистой местности. Продолжаем полет.

Согласно плану нашей маленькой авиационной экспедиции, предполагалось, что на следующем этапе пути мы направимся прямо на восток Кинтана-Роо. Глубинные области этой территории, ее покрытая дикой тропической сельвой западная и центральная части, вне всяких сомнений, наименее изученная зона Центральной Америки. Причем еще и сегодня индейцы составляют абсолютное большинство, впрочем, не слишком многочисленного местного населения. И как раз авиационная археология могла бы способствовать открытию новых дворцов и пирамид, которые наверняка еще скрываются в сельве Кинтана-Роо.

И раньше обследование с воздуха несколько раз помогало открыть памятники значительных доколумбовых индейских культур. Так, в 1942 году во время авиационного обследования полупустынной территории побережья Перу группа американских ученых, возглавляемых Джорджем Джонсоном, открыла ряд полузасыпанных чимусских крепостей и даже часть до той поры неизвестной «китайской стены Перу» – длинного чимусского крепостного вала в долине реки Санты.

Перуанская американистка Мария Рейче нашла и обследовала с самолета иначе это нельзя было сделать – гигантские, подчас протянувшиеся на несколько километров изображения ящериц, пауков, спрутов, птиц и рыб, которые были сооружены индейцами наски из длинных рядов камней. Взгляд с высоты птичьего полета позволил перуанским археологам, работающим в Вальеде-Пальпа открыть также сложную систему прямых, которые исходили из одного места и, как позднее установила Мария Рейче, на самом деле были каким-то огромным астрономическим календарем. (Одни прямые, например, символизировали равноденствие, другие – солнцеворот и т.д.)

С помощью аэрофотосъемок археологи обнаружили в джунглях северной

Панамы близ коста-риканской границы остатки большого индейского города, в Калифорнии – вырытые в земле изображения людей, по всей вероятности воинов. Первым с подобной целью отправился на самолете в дотоле не исследованные области Кинтана-Роо и Британского Гондураса полковник Линдберг. Но его ориентировочный разведывательный полет не принес сколько-нибудь ценных результатов.

Сейчас «бичкрафт» несет нас в ту же область. У нас здесь две конкретных задачи. В сельве западного и центрального Кинтана-Роо мы пытаемся зарегистрировать неровности местности, которые могли бы скрывать в себе постройки еще не известных, не обнаруженных майяских городов. Это, во-первых. А во-вторых, мы постараемся найти остатки сакбе, которая, по нашим предположениям, вела из

Кобы на восточное побережье Кинтана-Роо. Нам кажется нелогичным, чтобы Коба, связанная таким множеством дорог с окрестными майяскими областями, не имела прямой связи с индейскими городами, лежащими на берегу моря. Особенно интересует нас Тулум – самый большой майяский центр Кинтана-Роо. Тулум расположен к юго-востоку от Кобы; мы медленно и очень низко летим прямо к побережью. «Бичкрафтом» управляет автопилот, и мы все трое можем сосредоточить свое внимание на бесконечном зеленом океане внизу. Но «затонувшие корабли неведомых городов» и гипотетическую сакбе закрывают тяжелые ветви непроницаемой, как туман, сельвы. 5, 10, 20 километров… «Бичкрафт» тихо рокочет, мы напрягаем зрение. И вдруг – монолитное пространство сельвы действительно разбивают «подозрительные» возвышенности. А через несколько минут еще такие же. Руины? Отмечаем их точное местонахождение. На авиационной карте Билла появляются два красных крестика. Совершить посадку мы, разумеется, не можем, но крестики со специальной карты уже никто не сотрет. Билл с Джоном хотят когда-нибудь снова отправиться в сельву Кинтана-Роо, простирающуюся ныне под нами. Отправиться пешком, с мачете в руках. – А как вы, Мило?

– Вы еще спрашиваете! Если это будет в моей власти и вы возьмете меня с собой, я, конечно, с радостью пойду.

«Подозрительные» возвышенности остались позади. И из зеленой плесени сельвы неожиданно пробиваются серовато-белые остатки сакбе! Да, мы не ошиблись. По прямой, проведенной из Кобы к побережью Кинтана-Роо, когда-то в самом деле проходила белая дорога. Эта неисследованная майяская дорога могла бы стать темой нашей будущей экспедиции.

Теперь уже нет сомнения, куда ведет полуразрушенная сакбе. Прямо перед носом нашего «бичкрафта» только что открылся вид на лазурное Карибское море. Оно омывает прекрасные пляжи восточного побережья Кинтана-Роо. Насколько хватает взгляд, их окаймляют кокосовые пальмы. А между синими волнами моря и зеленым прибоем сельвы мы действительно находим развалины небольшой индейского города.

Итак, вот куда вела сакбе. Судя по карте, это Шельха. Первый майяский порт, с которым я знакомлюсь. И не только порт. Мы летим очень низко, и я могу рассмотреть крепостные валы, да, настоящие крепостные валы, которыми окружили майяский город, как можно предположить, его майяско-тольтекские строители.

От Шельхи сакбе поворачивает на юг, поворачиваем самолет и мы. Через несколько минут под нами город, с которым оба мои приятеля и я так хотел познакомиться. Да, это Тулум. Авиационная карта говорит, что в Тулуме есть полевой аэродром. Проходит немного времени, и мы замечаем его на краю сельвы. Так белая дорога и наш путь одновременно заканчиваются в этом самом большом индейском городе на востоке Кинтана-Роо, в городе, который носит название Тулум.

Глава 16. НА ВОСТОКЕ КИНТАНА-РОО

Кокосовые пальмы окаймляют побережье Карибского моря от горизонта до горизонта; но внизу под нами желтый пляж непосредственно соприкасается с зеленой стеной сельвы. (Карта говорит, что всего лишь в нескольких метрах от берега начинается опасная топь.) Между морем и сельвой нет никакого перехода, никакого пространства для человека, для земледельца, вспахивающего поле. У берега я вижу одну-единственную хижину. Она принадлежит или одинокому индейскому рыбаку, или стражу этих пальмовых рощ.

Неподалеку от одинокой хижины над песчаным пляжем возвышается каменный мыс. На этом каменном постаменте лежат развалины города, который я искал. Тулум!

Для немногочисленных посетителей индейского города, майяологов, которые порой появляются здесь, в сельве за Тулумом, когда-то была выкорчевана не слишком широкая, но достаточно длинная полоса. Билл поворачивает самолет. Мы опускаемся все ниже, готовимся приземлиться. Но на «посадочной площадке» – какое громкое слово для этой бугристой полоски земли! – мирно пасется корова. Пилот налетает прямо на нее, но корова и ухом не ведет. Высовываюсь из окошка кабины, во все горло кричу на спокойное животное – безрезультатно.

Итак, дуэль между «бичкрафтом» и индейской коровой кончилась нашим полным поражением. Беспомощно кружим над Тулумом и без устали обзываем животное именем, которым пользуется для его обозначения и зоология и которое в данном случае не может даже считаться ругательством.

Наконец нас спасли какие-то дети – они выбежали на «аэродром» и увели корову. Билл быстро повернул самолет, мы снова идем на посадку, и через минуту я ощущаю знакомую тряску – самолет запрыгал по неровной площадке тулумского «аэродрома». Едва пропеллер «бичкрафта» остановился, к самолету подбежали майяские дети, избавившие нас от недружелюбно настроенной коровенки; старший мальчик немного говорит по-испански. Ему хочется заглянуть в кабину самолета. Джон с удовольствием показывает ему бортовые приборы, включает радио, пытается объяснить назначение компаса.

Поскольку нам удалось завоевать доверие детей, они сообщают, что живут в той единственной хижине, которую мы заметили с самолета. Я прошу их проводить нас к развалинам «старого города». Дети не отказываются. И через несколько минут вступаем в одни из пяти ворот, проделанных в крепостных стенах Тулума.

Да, в крепостных стенах. Потому что Тулум, так же как соседняя Шельха, отличается от всех остальных майяских городов, которые я пока посетил, тем, что лежит прямо у моря (в истории майяской архитектуры это довольно редкое явление) и окружен крепостными стенами. Могучие крепостные валы дали этой необычной майяской береговой крепости и ее современное название: на майяском языке «тулум» означает «укрепление». Стены охраняют бывшую морскую крепость с трех сторон. Четвертую сторону прямоугольника образует высокая прибрежная скала, на которой и построен Тулум. Задняя сторона укреплений тянется примерно на 450 метров, обе поперечные стены – по 200 метров каждая. Городские стены местами достигают 6 метров ширины и 3-4 метров высоты. Для своего времени это была превосходная береговая крепость. Настоящий Гибралтар индейского Кинтана-Роо. К одним из пяти городских ворот ведет и сакбе, за которой мы следили на нашем «бичкрафте» от самой Кобы. В укреплениях размещены сторожевые башни.

Тулум был защищен от врагов, вероятно, как ни один другой индейский город Центральной Америки. Вдобавок его охраняла от чужеземцев недружелюбная тропическая природа. И все же именно этот столь хорошо защищенный город был первым майяским центром, который посетили и в котором, более того, жили совместно с индейцами белые.

Случилось это так. В 1511 году из недавно основанного первого испанского поселения на Американском материке – панамского Дарьена – бежало несколько десятков поселенцев, недовольных тамошним наместником – известным Васко Нуньес де Бальбоа, позднейшим первооткрывателем Тихого океана. Недовольные, возглавляемые офицером Вальдивией, тайно покинули Дарьен и хотели вернуться на остров Эспаньолу, который был тогда основной испанской базой в Америке.

Но на Отмели змей судно Вальдивии разбилось. Лишь 20 человек спаслось с тонущего корабля. Они успели вскочить в бот без парусов и без каких-либо припасов. Несколько недель их носило по Карибскому морю, пока благоприятное течение не прибило бот к берегам Кинтана-Роо. Когда 10 умирающих от голода людей, перенесших плавание, вступили на берег в Кинтана-Роо, опасность для них еще не миновала. Их захватил в плен властитель одного из майяских городов (сейчас уже трудно определить, какого именно) и, как записал автор испанской хроники, «принес Вальдивию и еще четырех человек в жертву своим идолам».

Когда оставшиеся в живых несчастные пленники поняли, что их ждет, то бежали из города и отправились дальше на юг по пустынному побережью неведомой страны. Через несколько дней они дошли до еще одного города, властитель которого по имени Кинич (буквально «Солнечный лик») хотя и не приказал их убить, но сделал своими рабами. Сломленные столькими страданиями, белые рабы быстро умирали, пока наконец из всей команды корабля не осталось двое – Гонсало Гереро и Херонимо де Агиляр.

Гереро позднее был отпущен Киничем на волю. Чудом спасшийся испанец продолжал свою вынужденную экспедицию по побережью современного Кинтана-Роо в одиночестве и в Тулум никогда больше не возвращался. В резиденции Кинича остался лишь Херонимо де Агиляр. «Великий человек» города со временем очень полюбил испанского моряка. Он даже выбрал ему одну из тулумских девушек в жены. Но Агиляр, верный своему обету

[16]

[Закрыть], решительно отказался жить с женой. И тогда Кинич, как нам рассказывает известный американский историк Прескотт, «подверг его строгому испытанию различными другими соблазнами, подобными тем, которыми дьявол якобы искушал святого Антония». Но Агиляр мужественно устоял против всех плотских соблазнов. А поскольку индейцы чрезвычайно ценят сдержанность и самообладание, испанец благодаря своей холодности к женским прелестям снискал абсолютное доверие нового хозяина. «Великий человек» Тулума даже поручил ему надзор за своими многочисленными женами.

Резиденция Кинича первоначально называлась Сама, что значит – «Рассвет». Ведь она расположена на побережье Карибского моря, из которого каждое утро поднимается солнце.

В отличие от всех остальных городов Нового царства, в которых я до сих пор побывал (исключая тысячелетний Цибильчальтун, не вмещающийся в рамки какого-либо одного периода), майяская Сама была обитаема индейцами еще в пору прихода европейцев в Америку.

Первый майяский город, который увидел белый человек и в котором он жил, никогда не был – так мне по крайней мере кажется – объектом нападения белых и никогда не был ими завоеван. Со времен открытия и колонизации Америки до нас дошло лишь одно сообщение о Тулуме. Оно принадлежит перу Хуана Диаса, духовника одной из первых экспедиций к берегам земли майя. Корабельный капеллан вспоминает, как 7 мая 1518 года «перед заходом солнца их корабль проплыл мимо столь обширного города, что в сравнении с ним даже сама Севилья не показалась бы особенно достопримечательной и красивой». Город, по словам Диаса, защищали мощные укрепления. А посреди крепости высилась диковинная башня: как мы сейчас знаем, это был главный дворец, построенный на вершине скалы. На берегу моря тогда толпились индейцы, которые жестами приглашали испанцев посетить город. Но осторожные белые не бросили якоря. Так первая, единственная, испанская экспедиция, приблизившаяся к Тулуму, отплыла, не вступив в город.

Это было в 1518 году. С той поры индейский центр, «не уступающий по красоте Севилье», полностью исчез из истории Америки. Только в середине XIX века, более чем через 300 лет после пребывания здесь Агиляра, появилось сообщение о существовании на побережье Кинтана-Роо майяского города. Историк Хуан Пио-Перес в письме, датированном 1840 годом, вспоминает о некоем Хуане Гальвесе, который на пути от залива Вознесения к мысу Каточе прошел побережье Кинтана-Роо и посетил древний майяский город, который местные индейцы называют Тулумом. Какова была судьба Тулума между 1518 годом, когда мимо города проплыл испанский корабль, и 1840 годом, когда и пришел Хуан Гальвес, мы, вероятно, никогда не узнаем.

Не сумеем мы, видимо, и достаточно точно определить, когда город был основан. На одной из сохранившихся стел (ее привез из Тулума и передал в Британец музей Томас Ганн, колониальный врач из соседнего Британского Гондураса и одновременно отличный знаток майяских древностей) мы отчетливо читаем дату 9.6.10.0.0., что соответствует нашему 564 году, но, поскольку в Кинтана-Роо не найдено никаких иных доказательств, что в ту пору здесь жили майя, нам приходится предположить, что тулумская стела с этой древней датой происходит из другого майяского города, вероятно существовавшего на близлежащей территории нынешней центральноамериканской республики Гондурас, и была перенесена сюда по какому-то торжественному случаю. Такие перенесения стел в майяских городах действительно иногда имели место.

Раз эта стела не может быть основой датировки, попробую поискать соответствующие указания в самом характере построек, в стиле каменных рельефов и фресок. При посещении Тулума более всего привлекли мое внимание его могучие городские стены, каких, насколько мне известно, не было ни в одном майяском городе той ранней эпохи, на которую указывала датировка стелы. Укрепления предполагают войну. Не столько завоевания, сколько оборону. А все, что связано с войной, в майяской истории появляется только с приходом «Пернатого змея», с приходом тольтекских воинов

[17]

[Закрыть]. Нет, не может быть никаких сомнений. Крепостные валы майяской Самы построили тольтеки. Бесспорно, и Кинич происходил из местной майяско-тольтекской династии.

Поэтому я пытаюсь найти какой-нибудь след тольтекского влияния непосредственно в строениях Тулума. Так же как в Чичен-Ице, я нахожу здесь колонны в форме пернатых змеев. На прославленных тулумских фресках, которыми я любовался в нескольких зданиях города Кинича, тоже сказывается влияние тольтекского образца.

Самые роскошные здания майяско-тольтекского Тулума были построены по обе стороны главного проспекта, пересекавшего весь город от ворот в южной крепостной стене до северных ворот. По сей день из этих построек на главном проспекте сохранились каменный храм и четыре дворца, в которых, очевидно, жила местная знать. Особенно великолепен был дворец «великого человека» города, построенный на самом высоком месте обрывистого берега. Так же, как и множество других тулумских зданий, дворец многократно перестраивался. Первоначальные стены сохранились лишь на северной и южной сторонах здания. Центральная, главная его часть была позднее реконструирована. Вначале центральную часть дворца составляли две галереи – внутренняя и внешняя. Обе были соединены тремя проходами. Посредине внешняя галерея разделялась рядом колонн, которые украшали и вход в нее. Крыша дворца была плоской. Во второй период все здание было надстроено. Над средней частью возвели еще один этаж, служивший главным святилищем. Вход в это святилище охраняют две колонны, изображающие пернатых змеев; их каменные тела первоначально покрывала краска. На внешних стенах святилища имеется три ниши. В средней была помещена статуя «Опускающегося бога», который, так же как ацтекский Цонтемок, очевидно, отождествлялся с заходящим солнцем.

Этому богу посвящен еще один храм Тулума – трехэтажный «Храм «Опускающегося бога». Весь фронтон храма украшали фрески: в нижней части стен были изображены двуглавые змеи, в верхней – майяские боги дождя, кукурузы и соли. И внутри храм был богато украшен. Широкая полоса, покрывающая всю восточную стену святилища, изображает ночное небо, на котором я различаю Венеру и прочие звезды, а между ними опять-таки нахожу двуглавых змеев.

Настенная живопись украшает также самое достопримечательное здание Тулума – прославленный, хотя и небольшой по размерам «Дворец фресок», к которому, как и к главному тулумскому дворцу, позднее был пристроен дополнительный этаж. «Храм фресок», стоящий на восточной стороне главного проспекта города, собственно, был основной целью моего полета в Тулум. Ведь майя были лучшими мастерами изобразительных искусств, и прежде всего лучшими живописцами древней индейской Америки. И то немногое из их наследия, что дошло до нашего времени, подтверждает это. По музейным коллекциям я знаком с майяской полихромной керамикой, часто украшенной обширными и весьма драматичными живописными сценами. В Дрездене, Париже и Мадриде я имел возможность познакомиться с тремя кодексами – единственными майяскими книгами, которые сохранились до наших дней. И теперь, когда я смотрю на произведения майяских художников в тулумском дворце, в «Храме «Опускающегося бога» и в «Храме фресок», у меня почти полное впечатление, что эти тулумские фрески представляют собой лишь копии индейских кодексов. Настолько очевидна здесь взаимосвязь.

Майяские настенные рисунки – вершина индейского изобразительного искусства. Одни из них были обнаружены в Штампаке, другие Эдвард Томпсон нашел в городе Шкичмоок, третьи были найдены в Чакмультуне и так далее. Но обширные фрески, имеющие основополагающее значение для изучения культуры майя, были открыты в трех местах: это настенная живопись в Тулуме, в Чичен-Ице и городе Бонампак среди Лакандонских джунглей.

В каждой из этих трех индейских «галерей» есть нечто, отличающее ее от других. Поэтому, когда я отправился знакомиться с сокровищами майяских городов, в мои намерения входил обязательный осмотр этих индейских центров.

Поездка в Бонампак так и не состоялась. Этот город, повторяю, лежит и самом сердце Лакандонского девственного леса. На огромных просторах джунглей живет ровным счетом 166 лакандонских индейцев, принадлежащих к наиболее примитивному из всех говорящих по-майяски племен. Обычно люди отправляются в негостеприимные джунгли лишь за каким-либо из их сокровищ. Какие же клады может предложить девственный центральноамериканский лес подобным смельчакам? Их три: дровосекам – редкое красное дерево, сборщикам чикле – смолу сапотового дерева, необходимую для производства жевательной резинки, и, наконец, майяологам – еще не обнаруженные, скрытые в джунглях индейские города.

В сущности, Бонампак нашли сборщики чикле. Весной 1946 года один из опытных предводителей чиклерос, американец Карл Фрей, добрался со своим помощником Джоном Баурном (оба находились на службе у известной «Юнайтед фрут компани») до реки Лаканхи. Их проводником был индейский сборщик Акасио Чан. Индеец показал Фрею остатки каменного города, которые он в свое время нашел в долине Лаканхи. Для Чана, разумеется, килограмм чикле имел большую цену, чем город его предков. Но Фрей тщательно осмотрел объекты и индейском городе посреди джунглей; его приятель Баурн затем столь же тщательно зарисовал все здания города, кроме одного. Так случилось, что крупнейшую индейскую галерею Америки открыл уже позднее коллега Фрея Джайлс Хили, тоже служащий «Юнайтед фрут», который, основываясь на сообщениях Фрея, спустя несколько недель посетил этот дотоле неизвестный майский город. Хили, уже до этого нашедший в лакандонских дебрях развалины нескольких других индейских городов, например Ошлахунтуна на реке Святого Петра, заглянул во все здания Бонампака и даже вошел в последнее из них, казалось бы наименее достопримечательное, которое Фрей забыл посетить, а Баурн не зарисовал.