Текст книги "Меня зовут Сол"

Автор книги: Мик Китсон

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 12 страниц)

Где-то далеко загавкала собака. Большой кролик трижды стукнул лапой по земле – бам-бам-бам – и все четверо бросились в нору.

Я сидела на месте. Собака снова залаяла. Хорошо, что я не выстрелила. Я не хотела убивать этих кроликов.

Я снова полезла вверх на холм, выбралась на хребет и прошла до обрыва над полянкой. Внизу виднелся лес, серо-белый от мороза, и две длинные полосы тумана, которые как будто обнимали долину, как руки. Между полосами была еле видна дорога и маленькая серая машина. Потом машина исчезла в тумане. Стало совсем тихо, и я присела на край обрыва и стала смотреть вниз. Собака снова залаяла, еще дальше, чем раньше, и послышался слабый крик:

– Арк!

Я болтала ногами, свесив их с обрыва. Мне казалось, что тишина и холод наполнили мое тело изнутри. Оно стало легким и как будто онемело. Сначала ноги и задница, потом и выше. В конце концов я превратилась просто в пустое место, которое внимательно смотрело на затянутую серебристым туманом долину. С неба падали маленькие огоньки, похожие на звезды, и я долго рассматривала их. Иногда они складывались в полосы и зигзаги, которые танцевали перед глазами, а глаза мои превратились в дыры, ведущие в ничто. Меня больше не было.

Я вернулась к реальности благодаря вороне. Она уселась на высокую сосну и каркнула прямо над моей головой. Потом к ней присоединились еще две. Я не знала, сколько времени просидела тут, но ноги у меня всерьез затекли, и мне пришлось встать и растереть их.

И тут я вдруг вспомнила про Пеппу, Мо и Ингрид и побежала. Я запаниковала, сердце у меня забилось, а голос в голове как будто твердил: «Ты этого не сделаешь». Твердил и твердил – в том же ритме, в котором я бежала. Винтовку я держала в левой руке, а подзорная труба висела на шее и колотила меня по груди. Ты этого не сделаешь. Не сделаешь. Я бежала по хребту, между огромных деревьев, топая по подмороженному снегу. Ты этого не сделаешь. Не сделаешь.

Добравшись до тропинки, которая вела к лагерю, я уже еле дышала. В груди страшно жгло, и боль отдавалась в ногах, пока я спускалась вниз, ломая ветки вокруг. Два фазана выскочили из кустов и исчезли в лесу. Потом я почувствовала запах дыма, и голос заткнулся. Последние несколько метров я прошла совсем медленно. Перепрыгнула через ручеек у пруда. Мо и Пеппа сидели, закутавшись в одеяла, и пили чай.

– Где Ингрид? – спросила я.

– Спит, – ответила Мо. – Ты в порядке?

Я тяжело дышала, и лицо у меня горело. Я зашла к Ингрид и пощупала ей лоб. Теплый.

Она открыла глаза и улыбнулась мне.

– Все хорошо, Сол, не беспокойся.

Я залезла к ней и обняла ее. Она была худая, костлявая и мелкая, как ребенок. От волос пахло дымом и соснами.

Когда Ингрид снова заснула, я вылезла наружу, к огню. Мо помешивала кашу, а Пеппа держала наготове миски и горшочек с джемом.

– Сол, что с тобой? – спросила Мо.

– Ингрид заболела.

– У нее спина болит, – сказала Пеппа, – когда она ломает ветки ногами, спине делается хуже.

– Мы за ней присмотрим, – пообещала Мо.

Мы поели каши с джемом, а потом Пеппа заявила, что хочет побегать, и унеслась в лес.

– Осторожнее там! – крикнула я, но она уже не слышала.

Я села рядом с Мо. Она свернула самокрутку. Мне еще очень многое нужно было ей сказать.

– Пошли посмотрим на барсуков? – предложила я.

– Ну пошли.

Она увидела у нашего шалаша пневматическую винтовку и спросила:

– Роберта?

– Ага. Я ее украла.

Мо долго смотрела на нее, а потом сказала:

– Ладно, пошли.

Я вытащила из костра обгоревшую ветку и нацарапала на плоском камне огромные буквы: «Ушли к барсукам» – и еще стрелку из веточек выложила.

– Она заметит, – решила Мо.

Я взяла одеяло. Ветер дул с северо-запада, так что мы немного прошли вдоль реки, прежде чем перейти ее. Мо шла и прыгала без всяких проблем. Я думала, она будет вести себя как девчонка и ныть, что у нее ноги промокли и что она не хочет лезть в грязь, но она была прямо как я: сильная, быстро лезла вверх по склону и легко прыгала по камням. Серое пальто при этом развевалось. Помогать Мо было не надо. Мы прошли по плоскому дну долины, где все еще висел туман. Здесь росли дубы, густой орешник, а кое-где еще ольха и береза.

– Давай медленно поднимемся наверх и встанем с подветренной стороны. Вдруг они выйдут.

– Хорошо, – прошептала Мо.

По берегу реки мы прокрались к норе и встали под большим дубом, метрах в пятнадцати от нее. Снаружи лежала куча земли и сухой травы, а на снегу виднелись следы. Барсуки зимой не такие активные, как летом, но они все-таки иногда выходят, особенно если поблизости есть мягкая земля, в которой можно поискать червей и слизняков.

Мы расстелили одеяло и сели за деревом, так чтобы видеть нору. Край одеяла я накинула нам на плечи. Я показала Мо, как настраивать подзорную трубу, и она долго смотрела в нее. Ветра почти не было, и нора еле виднелась сквозь туман – так, черное пятно на снегу.

Мо опустила подзорную трубу, обернулась и посмотрела на меня. Улыбнулась.

– Пеппа говорит, что у тебя начались месячные.

– Она всем это рассказывает. Офигеть, как смешно.

– Ты нормально себя чувствуешь?

– Да. Ингрид мне все показала. Правда, пришлось сжечь трусы. Ингрид дала мне таблетку и горячий камень, чтобы приложить к животу.

– Прости, что меня не было рядом. Все было ужасно?

– Да нет, нормально. Ингрид сказала, что я теперь женщина.

Мы посмотрели на нору, но там было тихо. Даже вороны молчали, и листья не шуршали. Ни движения, ни шороха. Мо сидела и смотрела вперед. Потом она меня обняла, и мы еще долго так сидели.

Вдруг из норы показалась барсучья голова с двумя черными полосами. Мо напряглась.

– Сол…

Барсук вылез и остановился, принюхиваясь. Потом вылез еще один и еще. Третий немного побегал вокруг, а потом они все замерли, нюхая воздух. Первый был больше всех. Я раньше никогда не видела барсуков вживую, только в Интернете, и они оказались гораздо больше, чем я думала, и двигались очень легко и плавно. Два барсука поменьше опустили носы к земле. Один время от времени отбегал и возвращался обратно, как будто хотел поиграть. Большой барсук еще понюхал воздух и затопал по старой цепочке следов прямо к нам. Остальные пошли за ним. Мо схватила меня за руку и разинула рот. Глаза у нее горели, она лыбилась, как будто никогда ничего подобного не видела. Барсуки подходили все ближе к нашему дереву, и мы застыли на месте. Наконец мы услышали, как они скребут когтями по снегу, разглядели серые и черные шерстинки у них на спинах, которые шевелились на ходу. Примерно в четырех метрах от нас большой барсук остановился, поднял голову и посмотрел в нашу сторону. Он смотрел нам прямо в глаза, а другие двое ковыряли снег носами и лапами. Потом и они подняли головы. Теперь на нас смотрели три барсука. Было очень смешно, потому что у них стали испуганные морды, а ушки встали торчком. Мо медленно выдохнула. Еще какое-то время мы так и сидели, мы с Мо и трое барсуков.

Потом послышался топот и тяжелое дыхание – я знала, что это Пеппа несется по лесу, так что я обернулась на нее посмотреть. Большой барсук медленно развернулся и потрусил обратно к норе.

– Мо! Сол! – завопила Пеппа издали, а потом подбежала к нам. Барсуки уже спрятались.

– Глазам не верю, – рассмеялась Мо.

– И я. Они обычно ведут ночной образ жизни. Я думаю, что это самка и два детеныша. Им уже почти год, потому что барсуки размножаются в феврале.

Пеппа, подбегая, услышала, что я говорю.

– Прямо как я! Я тоже родилась в феврале! – заорала она и врезалась в нас. Мы упали в кучу листьев.

– Пеппа! – вскрикнула Мо.

Я села и сгребла Пешту в охапку.

– Ингрид сказала бы, что это магия.

– Это и есть магия, – возразила Мо, – я никогда такого не видела.

Пеппа уже встала и отряхивалась от снега и сучков.

– Вы их видели? – спросила она.

– Ага.

Мы встали, вытряхнули одеяло и пошли назад. Мо рассказывала Пеппе про барсуков, и Пеппа немедленно захотела вернуться и посмотреть на них. Я сказала, что они наверняка напугались и больше не выйдут и что нам надо прийти посмотреть на них вечером, когда взойдет полная луна.

– Мо, они хотели на тебя поглядеть, – решила Пеппа.

– Это уж точно. На меня трезвую посмотреть не всем удается.

Ингрид все еще лежала в постели. Мы зашли к ней, она села и сказала, что ей плохо и что спина так и болит. Мо с Пеппой разожгли костер и сходили за дровами, а я вскипятила чайник и пошла к Ингрид. Она полулежала, подложив под себя одеяла. Лицо у нее было серое и усталое. От еды она отказалась, так что я дала ей последние четыре таблетки ибупрофена с кодеином и налила соснового чаю с сахаром.

Я рассказала ей про барсуков.

– Я их часто вижу днем, – улыбнулась она. – Они почему-то любят солнечный свет. Детенышей я видела в июне, пока они были еще совсем маленькие. Они обожают играть. А самец приходил по ночам ко мне в лагерь. Знаешь, что они делают зимой? Спускаются по реке, копают песок и глину и переворачивают камни, под которыми могут быть насекомые. Они очень сильные. Им даже холод не помеха.

– Они умеют плавать?

– Да, очень хорошо. Летом детеныши играют в реке. Я видела.

– А можно мы покажем Мо, как печь хлеб?

– Конечно, пусть она знает.

Ингрид плохо себя чувствовала и не вышла, так что мы с Пеппой и Мо замесили тесто в большой миске и испекли хлеб на огне. Мо смеялась и спрашивала:

– Вы уверены, что это так делается? – а я ходила к Ингрид показывать тесто, и она говорила мне, что делать дальше. Месить тесто было ужасно тяжело, так что мы делали это по очереди. Мо с Пеппой перекидывались комком теста, как мячиком. Пока тесто подходило у огня, я сунула картошку в золу и разожгла хлебную печь. Пеппа рассказала Мо про новую книжку. Там был мальчик и его мама, которая умирала от рака, и каждую ночь к нему в комнату приходил монстр и рассказывал страшные сказки. Мо сказала, что это очень грустная книга, но Пеппе почему-то нравилось.

Еще она пересказала Мо «Похищенного» и вспомнила все шотландские слова оттуда. Мо смеялась.

Когда тесто поднялось, я разгребла угли, и мы поставили его в печь. Мо сидела на земле и смотрела, как хлеб готовится.

– Он поднимается! И такой румяный стал! – кричала она. Когда мы вытащили хлеб и положили на камень остывать, она разволновалась. Хлеб был очень красивый и пах лучше всего на свете.

Мы отвели Ингрид в уборную и там оставили, потому что она сказала, что хочет справиться сама. Когда она крикнула, мы привели ее назад. Она попросила нагреть воды и налить в большую миску, чтобы она могла помыться. Когда стало темнеть, мы зажгли у нее в шалаше несколько свечек.

Мы с Мо и Пеппой поели картошки, сыра и хлеба, а Ингрид сказала, что не голодная, и осталась в шалаше. После чая я взяла фонарик, пошла в лес, нашла там еще один молоденький ясень и вырезала из него жердь длиной метра два. Потом я села у костра и стала обстругивать ее ножом. Я хотела склеить две жерди плоскими сторонами при помощи сосновой смолы, а потом связать их паракордом и сделать лук. Я видела на «Ютубе», как это делается. Надо просто снимать стружку, пока палка не станет совсем тоненькой на конце и потолще в середине. Резать дерево ножом Беара Гриллса было совсем легко. Несколько слоев дерева всегда прочнее одного, так мне Иэн Леки говорил.

Пеппа читала книжку при свете фонарика, а Мо пошла к Ингрид. Было совсем тихо, только огонь потрескивал. Это я люблю больше всего на свете. Сидеть ночью у костра, слушать его и резать по дереву. Подул легкий ветерок, довольно теплый, с запада.

Я слышала, что Мо с Ингрид разговаривают, но слов не различала. Потом я почувствовала запах дыма – они курили. Ингрид кашляла. Мо просидела там целую вечность, пока Пеппа читала, а я резала деревяшку.

Потом Мо ушла к себе в шалаш, пошел дождь, и я забеспокоилась, что ее шалаш может протекать. Я зашла к ней. Она уже спала. Еловые лапы отлично работали, внутри было тепло и внутрь не просочилось ни капли.

Глава семнадцатая

Туман

Дождь прекратился, снег весь растаял, остались только серые полумесяцы льда между камнями и за шалашами. Зато в воздухе повис густой белый туман – такой, что от входа в шалаш деревьев я уже не видела. Когда рассвело, я набрала кучку щепок и взяла дров из середины поленницы, потому что снаружи они все отсырели. Одну сухую палочку я настрогала для растопки и подложила к ней щепки и веточки поменьше. Костер сильно дымил и трещал, и над лагерем как будто повисло густое облако дыма и тумана.

А под лагерем словно лежало плоское белое море. Я едва различала деревья, которые были похожи на серые линии в тумане. Ветра не было, и на еловых крышах шалашей и на рукавах моей флиски туман оседал серебристыми каплями воды. Я положила дрова у костра, чтобы они сохли, и отправилась за водой к ручью.

Мо вышла из шалаша и пошла в уборную. Обратно она вернулась бегом, кутаясь в свое серое пальто. Села у костра и скрутила сигаретку. Я приготовила чай. Черный с сахаром, потому что у нас не осталось молока, даже пастеризованного.

Мо немного отогрелась у костра и сказала:

– Я вчера хорошо поговорила с Ингрид. Рассказала ей про нас, про квартиру, про Роберта. Про бухло. Она много об этом знает. Она лечила людей от алкоголизма. Дело в том, Сол, что я не могу оставаться здесь. И она не может. И ты. И тем более Пеппа.

– Это почему?

Мо снова закурила и потерла лоб. На пальто серебрились капельки воды.

– Понимаешь, Сол… Я знаю, что ты собиралась прятаться и жить в лесу, и у тебя получилось. И за Пеппой ты присмотрела, а я не смогла. Я все это понимаю, и мне стыдно. Я алкоголик и выживу, только если не буду пить. И для этого мне нужно жить с людьми, которые будут меня удерживать.

– Например, со мной. Тут вообще пить нечего.

– Да. Сол, я знаю, что ты хочешь мне помочь, но не можешь. Необходимо, чтобы я сама отказалась от выпивки, и для этого мне нужны люди из приюта и Иэн. Ты не должна мне помогать. Я поняла, что́ со мной не так, и не могу допустить, чтобы ты все делала и ухаживала за мной и Пеппой.

Я ничего не сказала. Я встала, взяла свой лук, села обратно и стала строгать его дальше. Мо продолжала говорить.

– И не только в этом дело. Ингрид кажется, что она серьезно заболела. Очень серьезно. Она думает, что у нее рак, и именно поэтому спина так болит. Ей очень больно, Сол. Ей нужно поехать в больницу, к нормальному врачу. Ей нужны лекарства.

– Она умрет?

– Да, наверное, если ее не лечить. Ей можно помочь, но не в лесу.

– Я не брошу Пеппу. Я не хочу, чтобы нас с ней разлучили.

– Сол, – вздохнула Мо, – я не знаю, что произойдет. Правда. Понимаешь, в приюте я должна была делать только две вещи. Не пить и быть честной. И все. Просто не пить и не врать. И мне постоянно приходилось честно рассказывать обо всем, что я сделала. Как я поступала с тобой и Пеппой. Понимаешь, Сол? Я должна была говорить правду. И если ты честно скажешь мне, что думаешь, тебе станет лучше. Мне стало.

Я поднялась и пошла к шалашу Ингрид. Она сидела на постели, закрыв глаза. Я посмотрела на нее. Она открыла глаза, улыбнулась и сказала:

– Все в порядке, – и потерла маленький шрам на щеке. Я ушла.

Поднялся ветер, который постепенно уносил туман. Внизу уже виднелись верхушки деревьев. Туман перекатывался волнами, как море. У меня быстро забилось сердце, и мне стало жарко. Грудь как будто чем-то перехватило, и я с трудом дышала. Ноги задрожали. Я отошла подальше от костра, а потом вдруг побежала.

Мо закричала: «Сол!» – но я бежала вперед, по лагерю, потом побежала вниз, в лес, к траве, папоротникам и круглым камням. Внизу туман был намного плотнее, и я не видела, что впереди, просто бежала и хватала ртом влажный воздух. Земля намокла, под ногами булькало и хлюпало, между листьев текли ручейки. Я держала в руке нож и краем глаза замечала его блеск, когда отмахивала руками на бегу. Я бежала и бежала, и кровь грохотала в ушах в такт шагам.

Я добралась до реки и сбежала к ней, перепрыгнула ее в узком месте и побежала дальше между камней, и тут какое-то дерево выступило из тумана прямо передо мной.

Я остановилась.

В голове шумело, ноги тряслись, в груди гудело. Я стояла и вдыхала туман. Я как будто оказалась в белой пещере, окруженной туманом и сероватыми стволами берез. Постепенно шум в голове умолк. Я глубоко дышала и слушала тишину.

Воздух плавно втекал в легкие. Кожу покалывало, мне стало тепло. Я как будто продолжала слышать слова Мо. Трезвость. Рак. Нельзя. Прятаться. Выжить. Честный. Правда. Боль.

Потом залаяла собака, где-то совсем близко. И я услышала голос. Кричал какой-то мужчина. И другой голос. Из-за тумана они казались плоскими. Потом послышались шаги. Мелькнуло ярко-желтое пятно. Что-то затрещало и пискнуло. Кто-то заговорил по рации, и мужской голос с ним согласился.

Я повернулась и побежала назад. Собака снова залаяла. Я рванулась вперед, промчалась через реку и побежала наверх. Туман немного рассеялся, и кровь опять зазвенела в ушах.

Я взбежала вверх по самой крутой части тропинки. Туман почти исчез. Мо с Пеппой сидели у костра. Увидев меня, Мо закричала:

– Сол! Опусти нож!

Я поняла, что до сих пор сжимаю нож. Пеппа подбежала ко мне вся в слезах. Я обняла ее, и мы вместе подошли к костру.

– Я ей рассказала, – объяснила Мо.

Туман снова поднимался вверх, и все вокруг заблестело от мелких капель воды. Я зашла к Ингрид, которая сидела на постели.

– Сол, тут в лесу люди и собаки. Я чувствую запах.

– Знаю, – отозвалась я.

Лица ее я не видела, поэтому зашла в шалаш и опустилась на колени. Она подняла голову и улыбнулась. Я увидела ее длинные белые зубы и шрам на щеке. Она смотрела на меня и улыбалась. А потом сказала:

– Боюсь, Сол, тут ты ничего не сможешь сделать. Ты уже сделала все возможное, но иногда ни на что повлиять нельзя.

Откуда-то появились слезы, но я не шевельнулась. Они просто потекли по щекам. Ингрид погладила меня по голове:

– Ты принесла мне свет. Спасибо.

Я встала и вышла, продолжая чувствовать тепло ее ладони. Вытерла слезы, чтобы Пеппа ничего не увидела. Она стояла у костра вместе с Мо и кусала губы. Костер почти погас. Только тоненькая струйка дыма тянулась вверх.

Я оглядела три шалаша: наш, Ингрид, Мо и навес из еловых лап над костром, и хлебную печь, и поленницу. С паракорда свисали трусы и футболка, в большой миске у костра стояли горшки и чашки. Винтовку я прислонила к нашему шалашу, а удочку – к шалашу Мо. Обструганные кусочки дерева, которые я приготовила для лука, лежали на плоском камне. Чашечка сосновой смолы притулилась у холодного очага. Было тихо. Мо положила руку на плечо Пеппе, и они обе смотрели на меня.

Вертолет появился внезапно. Мы не услышали даже, что он приближается. Он просто показался из-за деревьев. Винт свистел так громко, что приходилось кричать. Полиция. Я видела копов, которые выглядывали из вертолета и говорили что-то в рацию. Я схватила Пеппу за руку и велела ей бежать, а Пеппа закричала: «Мо!» – и мы побежали все вместе.

– Наверх! – крикнула я Пеппе. – К пустоши!

Пеппа вырвалась вперед, я бежала за ней, а Мо за мной. Она кричала мое имя.

Мы попыталась забраться наверх. Пеппа бежала впереди и все время оборачивалась. Мо тяжело дышала и отставала. Я подождала немного и потянула ее вверх за руку.

Вертолет сначала завис над лагерем, а потом поднялся выше. На боку у него было написано «Полиция». Мы забрались в рощу высоких сосен, где земля была покрыта толстым слоем иголок. Они насквозь промокли и хлюпали под ногами.

В голове крутились мысли: «Свали, не попадись», «Не бросай Пеппу», «Не бросай Мо». А потом я подумала об Ингрид.

Пеппа уже миновала сосны и остановилась на краю пустоши. Мы с Мо продрались к ней и встали. На пустоши неровными кусками лежал снег. Выше и ближе к Магна Бра его становилось больше.

– Куда? – спросила Пеппа.

– Нам не убежать, – сказала Мо, – нас поймают.

А я просто стояла и смотрела на камни, где снег был чистым и нетронутым, а кое-где рос вереск. Наверху снег казался особенно ярким. На мгновение ветер разогнал облака, и вся пустошь вспыхнула под солнцем, а потом снова стала серой и мрачной. Я глубоко дышала и думала. Надо остановиться и составить план. Мне нужен план. Небольшой и понятный, чтобы сразу начать воплощать его в жизнь.

– Куда, Сол? – спросила Пеппа. – Они близко.

Снег был серый и мокрый, и я не могла сделать ни шагу, и все звуки доносились откуда-то издалека. Иглы лиственницы под ногами казались совсем желтыми, а холодный воздух будто замер под серым небом. Что-то во мне менялось. Как будто внутри поселилась тишина. И белизна.

– Я не брошу Ингрид, – сказала я.

– А я тебя. – Мо обняла меня.

– Мы разделимся? – деловито спросила Пеппа.

– Нет.

Я все еще сжимала в руке нож Беара Гриллса. Я посмотрела на него и со всей силы швырнула вдаль. Он пропал в снегу и вереске.

Мы стали спускаться вниз, прошли мимо сосен и по лесочку вышли на склон. Туман почти исчез, ярко светило солнце, и все вокруг стало золотым.

Когда мы спустились в лагерь, вертолет все еще висел над полянкой, а внизу торчали трое копов. Один стоял у шалаша Ингрид и что-то говорил в рацию. Еще одного таскала по всему лагерю собака на поводке. А третий оказался женщиной, она заметила нас, буркнула что-то в рацию и пошла нам навстречу.

Глава восемнадцатая

Дом

Пеппа танцевала по всему дому в одних трусах. Мо разговаривала по телефону, а я смотрела в окно на маленький садик. Потом Пеппа включила «Солт-энд-Пепу» на «Ютубе» и завыла: «Вперед, детка! Давай, детка!» – тряся при этом задницей.

Снова пошел снег, и улица побелела – скамейка перед дверью, садик, забор. Солнце клонилось к закату.

Мо повесила трубку.

– Иэн придет через пять минут, – пояснила она. – Пеппа, надень джинсы и новые кроссовки.

– Йо! – согласилась Пеппа, пытаясь изобразить американский акцент.

Машина Иэна загудела под окнами. Я увидела, как он выходит из машины, и пошла открыть ему дверь.

– Красотка Сол! – сказал он и обнял меня. Потом обнял Мо и спросил: – Ты как?

– Нормально.

Из комнаты выбежала Пеппа в джинсах и сказала:

– Иэн Леки похож на крекер…

– Привет, Пеппа.

– Поехали, – сказала Мо, – туда целый час добираться. Сол, холодно, надень флиску.

Я ушла в свободную комнату, где оставила шмотки. Там стояла кровать и вешалка из шалаша Ингрид, на которой висела вся ее одежда, включая китайский жакет. Пластиковые коробки с туфлями громоздились у кровати.

Пеппа села впереди, а мы с Мо сзади.

За дом заплатили социальные службы. Там было три спальни, прямо как в нашей квартире, и не было никаких лестниц. Иэн постоянно приезжал и возил нас повсюду. Он ходил с Мо на собрания группы, а со мной – к психологу и на допросы. Завтра он должен был отвезти меня в суд, где мне скажут, сколько времени я должна провести в тюрьме. Я собиралась туда с Иэном, и Мо беспокоилась, что мне будет одиноко. Я отвечала, что у меня есть адвокат, два работника социальной службы, психолог-педагог, полицейский психолог, психиатр и координатор из полиции. Да еще Иэн. И как мне тут может стать одиноко?

Меня четыре раза допрашивали в полиции, четыре раза я говорила с психологами и три – с социальными службами. Я узнала, что Мо ни в чем не обвинят, и рассказала полиции все с того момента, как я решила убить Роберта, и до побега в лес. Мне пришлось рассказать, как Ингрид угнала «роллс-ройс», потому что они все равно про это уже знали и поэтому нас и нашли. Правда, у них все равно ушло три дня, и первый день они просто шарили вдоль дороги и даже близко к нам не подошли. Я спросила, не выдал ли нас Адам, но они про него никогда не слышали. Меня допрашивали две женщины, и они были довольно милые. Не такие мерзкие, как мужики.

Меня постоянно сопровождал адвокат – Фиона Маккензи. Я ей понравилась, и она добилась того, что меня отпустили под залог. Она сказала, что в таких случаях это редко бывает, но суд прочитал отчеты психологов и социальной службы, и мне разрешили жить дома под наблюдением.

Она говорила, что меня не посадят в тюрьму, а отправят в специальное заведение для психически нездоровых детей, и что там можно кататься на лодке и лазать по скалам, и я даже решила, что это не так и плохо. Мы не знали, сколько времени я там проведу. Она говорила, что это зависит от мнения психологов, социальных работников и судьи.

Приставленных ко мне социальных работников звали Кэтрин и Нил. Они все время торчали рядом со мной и расспрашивали меня про Роберта. Они говорили, что я могу тыкать пальцем в куклу, если мне тяжело произносить слова «член» или «яйца», но я их легко говорила. Они спрашивали и про Мо, и тут мне приходилось быть осторожнее, потому что я не хотела, чтобы ее обвинили в пренебрежении родительскими обязанностями. Так что я сваливала все на Роберта и говорила, что Мо ничего не знала, готовила нам еду и даже пекла хлеб. Я даже не совсем врала, потому что она правда пекла хлеб в лесу. Они спрашивали, злюсь ли я, и я говорила, что нет. Но на самом деле я начинала злиться, когда они упоминали Пеппу. Я говорила, что с Пеппой ничего не случилось. У меня был план, и я все так рассчитала, чтобы с ней никогда ничего не случалось.

Еще меня много спрашивали про Иэна Леки. Его проверили, и судья вроде как назначил его нашим опекуном, и он мог везде нас возить и не давать Мо выпить.

Про Ингрид тоже все время спрашивали. Я рассказала им про ее жизнь с самого начала и до встречи с нами. Нил все время зевал. Я не стала говорить, что она нас обнимала, и что я заходила к ней в шалаш и даже лежала с ней в одном спальнике, и что я ее поцеловала. Иначе они бы решили, что Ингрид – старая лесбиянка, которая пыталась нас изнасиловать. Я только рассказала, что она за нами присматривала, учила нас всякому и водила разговаривать с Богиней. Я сказала, что она помогла мне, когда у меня начались месячные, что она делала свечки, пекла хлеб, сшила Пеппе шапку и купила мне подзорную трубу. Тут я заплакала и сказала им, что люблю Ингрид и лучше ее вообще никого не встречала.

Кэтрин и Нил были вроде ничего, но полные кретины. Кэтрин носила вытянутый свитер, как хиппи, и в волосах у нее были зеленые пряди, а Нил был светловолосый, все время зевал и говорил: «Угу». Он носил походные ботинки в городе, совсем новые и чистые. Они говорили, что работают над планом реабилитации для меня и Пеппы. Я хотела сказать, что у меня давно есть план, но не стала.

Пеппа до сих пор называла богиню «Шерил» и говорила о ней как о живом человеке. Она считала, что богиня выполняет все ее просьбы. Если я что-то теряла или Иэн не мог найти место для парковки, Пеппа твердила: «Просто помолись Шерил, и она все сделает…» Я понимала, что она несет какой-то бред, но Иэн считал, что она всерьез. Однажды он спросил, правда ли она настолько религиозна, и я сказала, что типа того. Когда Иэн в первый раз вез нас на собрание психологической группы, нам негде было встать, и Пеппа сказала, что будет молиться Шерил. От здания тут же отъехала машина, и мы запарковались у самой двери. «Это все могущество Шерил», – заявила Пеппа. Иэн задумался.

Они много допрашивали Пеппу и Мо, а иногда надолго оставляли нас в комнате с настольными играми, книгами и журналами. Мо говорила, что они наверняка подглядывают, не станет ли она плохо с нами обращаться. Но она ничего плохого нам не делала.

Они спросили у Пеппы, откуда у нее шрамы на руке, и она рассказала им про щуку. Тогда они задали вопрос, не было ли ей страшно в лесу, и она ответила, что боялась только, как бы нас не нашли копы.

Иэн Леки ездил в полицию и социальные службы вместе с Мо и рассказывал всем, что она болела, но теперь ей лучше, и она не пьет.

Психологи часто спрашивали, как я себя чувствую. Один из них постоянно интересовался, сержусь ли я на Мо и Пеппу, а я не понимала, почему должна на них сердиться. Еще он расспрашивал меня про убийство, и что ощущаешь, когда убиваешь кого-нибудь. Я сказала, что это зависит от объекта. Я рассказала про убийство Роберта, кроликов, рыбы и куропатки. Что я не хотела убивать оленя, хотя видела одного, и не хотела больше убивать кроликов, потому что они умеют друг друга предупреждать. Он ответил, что я говорю о событиях, а не о своих чувствах, а я сказала, что это одно и то же.

На самом деле я вообще ничего не чувствовала и не чувствую, разве что боль в груди или в голове, или то странное ощущение, когда я как будто исчезаю и смотрю на мир из пустоты. Этого я говорить не стала. Не понимаю, почему все так носятся со своими чувствами. Какой в них смысл? Важно только то, что ты знаешь и умеешь.

В машине Пеппа болтала с Иэном по-немецки. То есть тыкала пальцем в разные детали и говорила, как они называются. После возвращения из леса она выучила в Интернете очень много новых слов и иногда даже говорила целые предложения по-немецки. Когда Мо задавала ей вопросы, она иногда отвечала на другом языке, и Мо злилась.

«Warum bist du böse Mutti?», – спрашивала она, то есть «Мамочка, почему ты сердишься?» Она почти перестала ругаться по-английски, перейдя на немецкий. В машине она перечисляла Иэну немецкие матерные слова. Потом она попросила его сказать «Lecken mein Hoden».^[10] Я не знала, что это значит, и Иэн тоже, но Пеппа чуть не описалась от смеха. Потом она встала на колени и посмотрела на нас с мамой. Она скакала на сиденье, глаза у нее сияли и зубы тоже.

Если социальные службы считали, что Мо и Роберт ее мучили, и ей было плохо в нашем доме, и она страдала без отца, им стоило бы посмотреть, как она ржет, прыгает и кричит: «Знаете, что он сказал?» – и как мы тоже смеемся, хотя вовсе этого не знаем.

Кэтрин и Нил, конечно, были дебилы, но сказали одну очень важную вещь. Они сказали, что мы будем вместе. Даже когда меня увезут в детскую психушку, Пеппа останется с Мо, пока Мо не будет пить.

Через неделю мне должно было исполниться четырнадцать. Пеппа пообещала, что будет петь «Тихую ночь, святую ночь» по-немецки, потому что день рождения у меня в Сочельник, но я знала, что не останусь на свободе еще неделю. Мо тоже знала, но не плакала при Пеппе. Когда утром приехал Иэн, Мо сказала, что Джеки из приюта придет подстричь ее и Пеппу. У Мо уже отросли темные корни.

Иэн сбросил скорость и начал оглядываться, а потом увидел вывеску хосписа. Шел снег. Мы молча сидели в машине. Я не видела входа, потому что снег танцевал в воздухе и над землей как будто висели серые и серебряные тени. Зато видела теплый золотой свет впереди. У парковки росло деревце, тоненькое, без листьев, а на нем висела гирлянда серебряных огоньков. Деревце качалось от ветра. Рядом с ним виднелся пруд. Снежинки падали на воду, а потом исчезали.

Мы вышли из машины и вошли внутрь.

Благодарности

Я очень благодарен своей прекрасной жене Джилл, без которой я никогда бы не задумал эту книгу, не начал ее писать и уж тем более не закончил бы. Она лучший человек, которого я встречал в жизни. Так же как ее, я люблю своих чудесных детишек Джимми, Молли и Сьюзи. Спасибо всей моей семье, особенно моему старшему брату Джиму и его жене Бев, а еще Падди, Мелике, Сету, Эзре, Сэди, Дэйву Пакеру, Дженни Фрай, Ричарду и Тамсин, Эндрю, Клэр и всем Финниганам и О’Брайанам из Уэльса.