Текст книги "По краю бездны. Хроника семейного путешествия по военной России"

Автор книги: Михал Гедройц

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 14 страниц)

Выпуск 1946 года перешел к мрачному пассивному сопротивлению, которое было чем-то сродни английской work to rule, ^[60]или итальянской забастовке. Мы делали очень мало, ровно столько, сколько требовалось, чтобы избежать санкций. А я, первый ученик, Prymus, решил показательно протестовать. Я демонстративно проявлял усердие на тех предметах, которые меня сколько-нибудь интересовали – сопротивление материалов, расчет напряжений и так далее, – и получал высокие оценки. А остальные, более рядовые дисциплины я намеренно завалил. Это была глупая протестная выходка разочарованного подростка. Учителя, с которыми я отказался сотрудничать, великодушно игнорировали мои выходки. А начальство решило быть снисходительным. Меня не исключили.

Подготовка будущих «помощников прораба» довольно быстро превратилась просто в прикрытие для блаженного dolce far niente. ^[61]Рядом с нами в лагере Барбара были организованы курсы секретарей для молодых девушек из ATSв Назарете, а это предоставляло богатые возможности для сладкой жизни на пляжах Ашкалона, Газы и Тивериады. Места и обстоятельства были просто созданы для романтических отношений. Бурно расцвели первые любови. Я тоже стал недостойным объектом одной из них.

А в лагере мы экспериментировали с алкоголем. Это не было цивилизованным знакомством с выпивкой под благожелательным оком старших. Предоставленные сами себе, мы не умели останавливаться и не доводить дело до попоек. Я до сих пор помню много мучительных похмелий. Дисциплиной нас не терзали, и наше поведение становилось довольно эксцентричным. «Птах» Щигель обеспечивал нас развлечениями. Одним из них был его собственный граммофон, которым он обзавелся при загадочных обстоятельствах и который хранил под кроватью. С граммофоном появилась коллекция пластинок, с полсотни его любимых песен. Каждое утро, еще полусонный, он лез под кровать и выуживал оттуда заряд бодрости на день. Реакция в палатке и за ее пределами была неоднозначная, но в целом снисходительная. Начальство делало вид, что ничего не замечает.

Самый главный свой подвиг Птах совершил на Рождество, которое он провел в компании каких-то английских дам, возжелавших сделать что-нибудь хорошее отважным полякам. Он вернулся с огромным английским рождественским кексом под мышкой. Кекс был украшен толстым слоем твердой, как камень, глазури. Мы были воспитаны на мягких сливочных кексах Восточной Европы и не знали, как подступиться к глазури. В отчаянии кто-то – я полагаю, это был Янушек Яжвиньский – чиркнул по глазури спичкой. Сработало. С этого момента Птахов кекс, церемонно поставленный на столе в центре нашей палатки, стал магнитом для неиссякающего потока курильщиков, искавших возможности разнообразить ритуал курения.

* * *

Осенью Тереска покинула Бейрут и отплыла в Англию к мужу. Все мы по ней скучали, особенно мать. В третий раз с сентября 1939 года наша семья разлучалась. Я скучал по нашим с Тереской походам в ее любимое кафе совсем рядом с Баб-Идрис, где она угощала меня изумительно густым шоколадным напитком, chocolat-moux.

Атмосфера в польской общине Бейрута была напряженной. Даже те, кто уже подал заявление на получение статуса члена семьи военного (в их числе были моя мать и Анушка), думали о будущем со страхом. Многие стремились заявить запоздалых кандидатов на поступление в кадетскую школу, чтобы получить возможность въехать в Великобританию.

Курсы помощника прораба меж тем потихоньку продолжались. Смесь напряженной светской жизни и уклонения от работы казалась приятной, но нереальной и деморализующей. Выпуск 1946 года уже не стремился ни к каким переменам. Мне повезло больше, чем многим. Мои увольнения в Бейрут теперь были для меня напоминанием о настоящей жизни, в которой главенствовало беспокойство матери о нашем будущем. Я понял, что теперь она зависит от моего присутствия. Я стал для нее возможностью выговориться. Я даже пытался что-то предлагать. Так мы утешали друг друга. Теперь я понимаю, как хорошо я провел Рождество 1946 года и потом Пасху 1947 года.

А в лагере отчаявшиеся командиры предприняли еще одну, последнюю попытку взбодрить нас. Нам устроили поездку в Луксор. После полугода лекций о смешивании бетона и тому подобном она внесла желанное разнообразие. Эта поездка стала захватывающим путешествием в историю. Не говоря уж о воспоминаниях о самом великолепном отеле Луксора и его неистощимом запасе тостов с джемом.

В начале лета 1947 года из Лондона пришло подтверждение, что выпуск 1946 года может рассчитывать на гранты английских университетов. Большинство из нас, в том числе и я, были счастливы; наш «год отдыха» уже начал нам надоедать. Командование было явно полно энтузиазма. Наконец-то появилась возможность немедленно избавить школу от нашего дурного влияния. После быстрых приготовлений к поездке и щедро раздаваемых увольнительных (в моем случае – последний раз в Бейрут) мы отправились в Кассасин в зоне канала на «обработку» перед отправкой. На моем приказе о поездке Газа – Кассасин стоит дата: 13 июля 1947 года.

Через два дня я был назначен командующим группы сопровождения тела молодого товарища на похороны. Кадет Ежи Дыбчиньский внезапно скончался в военном госпитале Эль-Кантары. Это стало для нас шоком: еще вчера он был среди нас. Маленький, круглый, добродушный Дыбчиш, с широкой улыбкой, всегда при деньгах и всегда готовый дать в долг. В моем приказе на командировку Кассасин – Эль-Кантара значилась группа из десяти человек, и у меня не было проблем с добровольцами. Мы ехали по дороге вдоль канала в полном молчании. На печальной и краткой церемонии присутствовали один или два врача, несколько плачущих медсестер и обезумевший от горя отец нашего Дыбчиша, сержант польской армии. Это скорбное задание стало моим «прощанием с оружием».

Где-то через десять дней мы прибыли на посадку в Порт-Саид, откуда должны были отплывать. Военный корабль Empire Ken(«Империя Кен» – этот «Кен» и по сей день остается для меня загадкой) был красивым судном не первой молодости. Я отчетливо помню три его трубы и серо-стальной камуфляж. Позже мы обнаружили плохо закрашенные таблички  Herrenи Damen. ^[62]Из этого мы заключили, что наш добрый корабль был трофейным лайнером.

Утомительная процедура посадки оживлялась присутствием капитана Дзедушицкого, семья которого, достойная во всех остальных отношениях, отличалась эксцентричностью. Было обнаружено, что он с трудом несет невероятно тяжелую ручную кладь. На вопросы он отвечал, что несет наковальню, с которой никак не может расстаться. «Если ударить по ней, – сказал он, – она отзывается прекраснейшим звуком!» По-видимому, он пронес ее через Сибирь и Среднюю Азию. Англичане, умеющие ценить эксцентричность, позволили ему взять ее на борт.

Польский контингент был многочисленным, и капитан потребовал постоянного переводчика. Выбор пал на меня, и я получил работу и удобный угол в рубке, рядом с капитанским мостиком. Мне было велено все время быть наготове и дублировать все объявления на английском по громкой связи. Этого было достаточно, чтобы уклоняться от учебных тревог, соревнований по перетягиванию каната и тому подобного. Зато была масса возможностей читать, болтать с девушками и наблюдать за летучими рыбами с шезлонга на палубе. По ночам в баре валлийские гвардейцы начинали петь по любому поводу. Их спонтанный хор был великолепно согласован. Гладь Средиземного моря могла сравниться с деревенским прудом, и я, зная, что мать и Анушка должны последовать за мной в ближайшие месяцы, чувствовал себя в гармонии с миром, каково бы ни было наше будущее.

На Гибралтаре мы надели боевую форму, и к Бискайскому заливу нам велено было подтянуться. Но даже Бискайский залив был к нам добр. 1 августа 1947 года корабль «Империя Кен» вошел в Саутгемптон. Потом мне сказали, что это был «банковский выходной». Из утреннего тумана вынырнула высокая фигура в форме и в цилиндре в тон. Я ткнул английского соседа у борта и поинтересовался, что это за загадочный тип.

Он с гордостью ответил: «Это наш полицейский».

Это туманное утро банковского выходного в доках Саутгемптона ознаменовало начало моей новой жизни.

Послесловие

Стах, муж Терески, встретил меня в Англии. Он тут же отвел меня к портному, чтобы с меня сняли мерки на твидовый костюм. Это был очень щедрый жест, потому что помимо расходов он тратил на меня свой собственный драгоценный талон на одежду. Но это было только начало. Осознав, что моя заявка на университетский грант застопорилась в византийских коридорах комитета по образованию поляков в Великобритании, он сам обратился по моему делу к властям на основании моих успехов в кадетской школе. Результат последовал быстро. Мне предложили не просто грант, а выбор между британской армией и британским университетом. Моя мать позаботилась о том, чтобы я выбрал второе. Я получил диплом по аэронавтике и прикладной математике в Лондонском университете.

Без помощи Стаха начало моей гражданской жизни было бы гораздо тяжелее. Но он на этом не остановился: когда мать и Анушка наконец переехали в Англию, он предложил им пристанище в своем скромном доме в пригороде Лондона.

В 1951 году моя старшая сестра Анушка вышла замуж за Адама Перепечко, агронома из Вильно, бывшего офицера польской армии на Западе. Они скоро уехали в Южную Родезию в поисках лучшей жизни. Спустя два года за ними последовали Тереска и Стах.

В 1948 году мы наконец получили определенные известия об отце. Произошло то, чего мы боялись; надежда, которую мы так долго лелеяли, наконец угасла. В течение последующих сорока лет, повзрослев и пережив тот возраст, до которого дожил он, я сложил воедино драгоценные фрагменты последних месяцев его жизни.

Первого апреля молодого польского курсанта офицерской школы по имени Юлиуш Ясевич бросили в застенок Минского централа, в камеру, каких много. В письме, которое он написал мне из Рединга 24 сентября 1957 года, он рассказывает, что увидел: «Около 120 заключенных на площади 20 на 25 футов, одно маленькое окошко под потолком, почти полная темнота, невероятная жара и духота (несмотря на попытки закачивать воздух насосом). Днем истощенные, полуголые заключенные регулярно скандируют: "Воздуха!" – когда останавливается насос; ночью мы лежим, как сельди в бочке, на каменном полу, пытаясь подальше держаться от стен, около которых люди облегчаются, потому что параша переполнена. Когда заключенных выводят на прогулку во двор, они теряют сознание от избытка кислорода».

При таких обстоятельствах 2 апреля 1940 года Ясевич познакомился с моим отцом, за тринадцать дней до того, как наш поезд остановился в Минске по пути в Сибирь. Цитирую письмо Ясевича: «На второй день я имел честь познакомиться с сенатором Гедройцем. Несмотря на обстоятельства, он еще неплохо выглядел и был полон оптимизма… Я помню его длинную шубу… Он подробно меня расспрашивал о последних новостях». К несчастью моего отца, среди заключенных были белорусские стукачи, которые, по-видимому, знали о его довоенной деятельности и положении. Они сообщили НКВД, и начались допросы в советском стиле. После первого раунда, продолжавшегося несколько дней, он вернулся в камеру сильно ослабевшим. Он рассказал, что его держали в комнате, где было по колено воды. За этим быстро последовал второй тур пыток, продолжавшийся дольше. На сей раз он вернулся в ужасном состоянии, опухший настолько, что его было не узнать. Вскоре после этого моего информанта перевели в другую камеру.

У меня есть еще лишь одно свидетельство о моем отце в это время, от Влодзимежа Хаютина-Хатвина, его сокамерника, с которым я встретился в Лондоне в 1978 году. Отец говорил с ним о своих детях и признался, что был с ними слишком суров: «Вот о чем я жалею больше всего в жизни». Он сказал это со слезами на глазах…

Гражина Липиньская в книге Jeśli Zapomnę о Nich… ^[63]( Paris1988 , рр.122,129) сообщает, что в начале 1941 года сенатор Гедройц содержался в камере смертников. НКВД не торопилось с казнью. Затем, в воскресенье 22 июня 1941 года Германия нанесла свой удар. Наступление Вермахта на восток было стремительным, и остававшихся в живых заключенных Минского централа погнали по дороге на Могилев. Сегодня эта дорога называется Дорогой смерти. На ней, не доходя до небольшого городка Игумена (советская власть переименовала его в Червень), отец погиб от пули энкавэдешника. Об этом имеется свидетельство очевидца, подполковника Януша Правдзиц-Шлаского, опубликованное в сборнике Zbrodnia Katyńska(«Катынское преступление»). «По дороге мы помогали (Тадеушу) Гедройцу, председателю регионального суда Луцка, сильно страдавшему от астмы. Наконец, увидев, что он подвергает нас опасности из-за остановок, он попросил нас оставить его. Поняв, что у него не осталось силы и мы уже не можем ему помочь, мы выполнили его желание и оставили его у дороги. Мы видели, как его застрелили». Убийство, по всей вероятности, состоялось 26 июня 1941 года и было одним из многих, совершенных на отрезке пути между Минском и Игуменом.

Литературным прообразом этого события – казнью крестьянина-философа Платона Каратаева при отступлении от Москвы в «Войне и мире» – мы обязаны перу Льва Толстого. Но есть одно различие: отец принял смерть, можно даже сказать, избрал ее, потому что хотел спасти своих товарищей-заключенных. Его последний акт личного мужества стал актом самопожертвования.

В начале 1960-х годов я поставил памятник отцу в нашем семейном мавзолее на кладбище Повонзки в Варшаве. Поскольку Польская Народная республика была зависима от Советского Союза, мемориал на Повонзках должен был быть лаконичным. Мемориальная доска с более подробной надписью была открыта в здании польского парламента в 1999 году в память о сенаторах Второй республики, погибших во время Второй мировой войны. Среди них имя моего отца. В 2002 году мой сын Мико поставил крест в память своего деда около белорусского города Игумена, где был убит Тадеуш Гедройц.

* * *

В этом повествовании часто упоминается имя генерала Андерса. Без него наша семья и еще 120 тысяч поляков, сосланных в советскую Россию, несомненно, погибли бы. Он был выдающимся генералом и незаменимым вождем для людей, попавших в беду. В то время как их «половина Европы» была в Ялте отдана Советскому Союзу, он сплотил вокруг себя армию и продолжал бороться. Его действия подкреплялись верой – как оказалось, ошибочной – в то, что война между Западом и Советским Союзом неизбежна.

Кроме того, Андерс оставался лидером общества, оказывавшего поддержку гражданскому населению, спасенному им от советской власти. В 1945 году Черчилль выразил желание посвятить его в почетные рыцари. Этот приказ был аннулирован новым лейбористским правительством, которое опасалось реакции Сталина. Генерал принял британское гостеприимство и поселился в Лондоне, где стал самым заметным представителем польских общин в изгнании.

Генерал Андерс умер в Лондоне 12 мая 1970 года. В соответствии с его желанием он был похоронен со своими солдатами на Польском военном кладбище Монте-Кассино.

* * *

В 1958 году моя мать начала работать в Maison Galin ^[64] итаким образом вошла в лондонский мир высокой моды. В 1964 году, в возрасте 70 лет, она приняла предложение Леона Колонна-Шосновского исполнять обязанности хозяйки и экономки [в доме] для польских ученых, посещающих Англию, и таким образом вернулась к службе на благо общества. В январе 1976 года она была награждена медалью 50-летия Католического университета в Люблине в знак признания «многих лет беззаветной службы» польскому академическому сообществу. В феврале того же года она ушла на пенсию, а через три месяца умерла.

После войны мать разыскала Мартечку в Польше. Они встретились в Торуне (где жили сестры матери) в 1960 году, и с тех пор Мартечка в числе прочих стала получать помощь непосредственно от моей матери. Мартечка умерла ровно на неделю раньше матери. До войны в нашем доме был обычай, что во все важные поездки Мартечка отправлялась перед хозяйкой, чтобы все приготовить. Этой традиции они последовали и уходя в последний путь.

* * *

После нашего отъезда из Деречина в сентябре 1939 года польская община была уничтожена немцами. Семнадцатилетний старший сын Казимира Домбровского Янек был казнен вместе с девятью своими сверстниками. В какой-то момент 1942-го или, может быть, 1943 года деречинских евреев согнали в одну колонну и отвели к уже вырытым канавам, куда они и упали, скошенные немецкими пулеметами. Этой судьбы избежал только пан Шелюбский: по дороге у него случился обширный инфаркт, и он скончался на месте. Моя мать узнала об этом кошмарном событии в Лондоне в 1960-х годах от Юзефа Домбровского, еще одного беженца, оказавшегося в Англии.

В 1944 году Вермахт решил дать бой наступающей Красной армии в Лобзове. Это было разумно, потому что особняк стоял на месте старой крепости. Во время боя советская артиллерия стерла с лица земли дом, парк (точнее, то, что от него оставалось) и служебные постройки. Это был финал в духе Götterdämmerung ^[65]– финал, который представляется вашему летописцу и де-юре наследнику Лобзова гораздо более приемлемым, чем судьба, постигшая другие особняки в регионе: медленное и унизительное разрушение из-за осознанно пренебрежительного отношения режима, провозглашавшего себя прогрессивным. В 1945 году советские власти включили остатки ферм Лобзова и Котчина в новый колхоз под названием «Щара».

В 1990 году мы с женой нанесли краткий визит в старый дом моего детства. Это было мучительно. Деречин, где когда-то кипела работа и бурлила жизнь, превратился в полуразрушенный город-призрак. Там, где прежде стоял господский дом Лобзова, мы увидели полуразвалившиеся колхозные постройки. Деревьев вокруг не было, тщательно осушавшиеся в былые времена низинные пастбища были затоплены водой, а поля, щедро питавшие нас пшеницей и рожью, были запущены, заброшены и тверды как камень.

В начале 1920-х годов Новогрудский район, а с ним и окрестности Деречина были разорены веком российского управления и Первой мировой войной. Деревни вокруг Деречина боролись за выживание, а особняк был на грани банкротства. И все же лобзовские фермы пережили кризис 1930-х годов и к концу десятилетия начали постепенно выправляться. В деревнях появились велосипеды, а в домах швейные машины, классические – по словам моей матери – знаки прогресса. Эра автомобильного транспорта наступила в Деречине с появлением одного личного автомобиля (у Зенцаков), как минимум двух мотоциклов и автобуса, ходившего до железнодорожной станции.

Специалисты по экономической истории склоняются к тому, чтобы оценивать развитие Второй Польской республики 1930-х годов – а с ней и Новогрудского района – на одном уровне с Испанией и впереди Португалии и Греции. С тех пор все три страны добились прогресса, позволяющего им стать членами Евросоюза. Все они, несмотря на различные политические несовершенства и затруднения, обладали одним преимуществом: они избежали советского экономического режима. Рискнем высказать предположение, что Новогрудский район и конкретно жители Деречина – если бы у них был шанс эволюционного развития без идеологизированной экономики и социального насилия – могли бы соответствовать своим коллегам в Греции и на Иберийском полуострове или даже превзойти их.

Меня не оставляет вопрос: если бы передача лобзовских ферм в пользу местных деревень была законной и цивилизованной, а не насильственной, выиграло бы от этого общество больше, чем от сельскохозяйственного предприятия при поместье? Признаюсь, я даже не знаю, как к нему подступиться. Но различные модели, возникшие как в Западной Европе, так и за ее пределами, наводят меня на мысль, что культурно-историческая ценность столь любовно восстановленного моими родителями лобзовского дома с землей (без ферм) с годами значительно возросла бы, и хозяева и местные жители в равной степени считали бы его своим общим достоянием. Совершенно очевидно, что от его нынешнего разорения не выиграет никто.

* * *

Одна из центральных тем этой книги – смена старого порядка. Другая ее тема – выживание. Для большинства спасенных армией Андерса выживание стало длительным и, как правило, непростым процессом обновления. Мой пример – один из многих примеров возвращения к нормальной жизни.

«Новая жизнь» – жизнь после 1947 года – оказалась полезной и интересной. Я был авиаконструктором, а потом работал консультантом в развивающихся странах, что позволило мне побывать на четырех континентах. В то же время мои изыскания по средневековой истории Центральной и Восточной Европы вылились в серьезные исследования совместно с учеными Оксфордского университета.

Сегодня, на восьмидесятом году жизни, я счастлив обществом своей жены и нашим гостеприимным домом, который может поспорить с салонами моей юности. Я с интересом и даже с некоторой тревогой наблюдаю за рискованными занятиями моих детей и с неизменной надеждой продолжаю делать заметки для продолжения этой книги.

Благодарности

Эта книга вызвала интерес у множества людей, которые снабжали меня информацией, читали первые черновые варианты и предлагали свои замечания. Я не смогу здесь перечислить их всех. Привожу имена лишь тех, без кого я не смог бы дойти до конца. Пусть они представляют и всех остальных.

Хьюго Брюннер прочитал первую версию книги «На краю кратера», длинную и подробную, от корки до корки и пришел ко мне с предложениями по структуре следующей версии. Моя дочь Коки внесла ряд удачных предложений, как значительно сократить текст. Хьюберт Завадский терпеливо помогал мне с исторической канвой. Им троим я обязан превращением громоздкой махины в нечто компактное – «версию 2004 года».

Ее я с робостью представил Питеру Стэнфорду, и он предложил сделать мой достаточно академический текст более доступным для тех, кто не так хорошо знаком с нравами, обычаями и событиями, происходившими к востоку от Одера. Норман Дэвис тоже читал «версию 2004» и назвал ее «полезным взглядом на другую половину Европы», пусть экзотическую, но часть единой Европы. Его участие в самый драматичный момент этой саги побудило меня продолжить работу.

Спустя четыре года ныне покойная Мэгги Эванс мудро и терпеливо объяснила мне, куда двигаться дальше. Ей я хотел бы выразить особую благодарность.

Книге было необходимо умелое хирургическое вмешательство, и Сара Сэквиль-Уэст открыла для меня Алекса Мартина. Он, опытный редактор, писатель и переводчик, подошел к тексту со скальпелем. Получилась более энергичная версия с новой структурой – и она была сочтена годной. Энтони Уэлдон взял книгу в работу. Сейчас она перед вами. За спиной начинающего автора стоят Алекс, проделавший исключительную редакторскую работу, и Энтони, пошедший на этот риск.

Всей этой долгой работой, от первоначального замысла и до финальных изменений и окончательной отточенной версии, я обязан своей жене Рози. Все это время она оставалась строгой нянькой для автора и суровой повивальной бабкой для проекта, коротко говоря, моей музой и animatrice. ^[66]Она – мой невидимый соавтор.

Оксфорд, 23 апреля 2009 года

Иллюстрации

Михал Гедройц. 1933 г.

Лобзовское поместье, вид на правое крыло дома. 1929 г.

Семья на крыльце в Лобзове. 1935 г.

Аня с дочерьми Анушкой и Тереской (на руках). «Дом под лебедем», 1922 г.

Тадзио Гедройц. Вильно. Ок. 1920 г.

Фамильный княжеский герб рода Гедройцев.

Ян Маурицио Гедройц, отец Тадзио.

Профессор Францис Гедройц, кузен Тадзио. 1930-е гг.

Тетя Софи, сестра Тадзио. 1930-е гг.

Аня. 1919 г.

Леон Шостаковский, отец Ани. Ок. 1904 г.

Аня, 1930-е гг.

Дядя Хенио (слева) и дядя Стефус, братья Ани.

Михал. Николаевка. Начало 1940-х гг. Рисунок Ани.

Родион Самойлов, «Хозяин». Ок. 1942 г. Рисунок Ани.

Польские дети в сибирской ссылке. 1940–42 гг.

Михал. Тегеран Осень 1942 г.

Польская гимназия (Михал в центре) Тегеран. Конец 1942 г.

Эвакуация по Каспийскому морю. Август 1942 г.

Польские дети, эвакуированные в Иран. 1942 г.

Аня с дочерьми Анушкой (в центре) и Тереской в делегатуре. Тегеран. 1944 г.

Михал – молодой солдат (юнак). Лагерь Барбара. Начало 1944 г.

Пятая рота на параде в честь генерала Андерса. Лагерь Барбара. Июнь 1946 г.

Занятия по боевой подготовке. «Аристократы» шестой роты. Фото из Album JSK (1972).

Михал в Луксоре. 1947 г.

Оркестр JSK.

Генерал Андерс поздравляет старшего кадета Михала Гедройца. Лагерь Барбара, июнь 1946 г.

Генерал Владислав Андерс.

Дядя Хенио. Каир. 1945 г.

Михал. Бейрут. 1947 г.

Анушка (справа) и Тереска, Бейрут. Ок. 1946 г.

Памятный крест Тадзио. Второй слева – Мико, сын Михала. На заднем плане видна полицейская машина. Игумен. 26 июня 2002 г.

notes

Примечания

1

Искусство жить ( фр.).

2

Искусство выживать ( фр.).

3

Так в Польше называется экзамен на аттестат зрелости.

4

Летнее пальто.

5

Самоуважение, чувство собственного достоинства ( фр.).

6

Тадзио нашел жемчужину ( пол.).

7

Роза на день, а вы навсегда ( фр.).

8

Игра слов: quelque chose de bonозначает «что-то хорошее» ( фр.), а bonbon – «конфета».

9

На благо общества ( лат.).

10

Никаких нервов ( фр.).

11

Так в некоторых областях Белоруссии называют обход.

12

Так в Польше называют незамужних женщин.

13

Гоголь-моголь с сахаром ( идиш).

14

По-видимому, имеется в виду ЦК КПСС.

15

Рассказ об этой депортации читайте в главе 6.

16

Авторитетный атлас мира, выпускавшийся газетой «Таймс». В настоящее время называется The Times Comprehensive Atlas of the World.

17

В авторской орфографии «единоличник».

18

Первой встает пани Надзя, / Берет метлу и метет, / И от шороха старой метлы / Просыпается вся хата ( пол.).

19

Литература, беллетристика ( фр.).

20

Добросовестность ( лат.).

21

Сесил Битон (1904–1980) – знаменитый английский фотограф, известный в том числе своими фотопортретами.

22

Знаменитым делом ( фр.).

23

Политехническая школа ( фр.).

24

В 1916 году это учебное заведение носило название Демидовский юридический лицей.

25

Комиссару Временного правительства.

26

Современное литовское название – Карвис.

27

Великая армия ( фр.).

28

Джон Фуллер (1878–1966) – английский военный историк и теоретик, известный, помимо прочего, трехтомным исследованием «Решающие сражения Западного мира и их влияние на историю» (1954–1956).

29

Бельэтаж ( ит.).

30

«Синий путеводитель» – серия путеводителей, выпускаемых издательством Hachette Livre.

31

Земли вокруг называются «Августовская пуща» и, особенно к северу от города, изобилуют ледяными озерами, которые славятся своей красотой ( фр.).

32

Городской театр ( пол.).

33

Ай да седой сенатор! Хорошо говорит! ( пол.).

34

Улица Лондона, издавна известная своими дорогими и модными магазинами. Состоит из старой, «северной», и новой, «южной», частей.

35

Завсегдатай (фр.).

36

Оперетта Зигмунда Ромберга, либретто Оскара Хаммерстайна II.

37

«Победа в пустыне» (1943) – документальный фильм британского министерства информации о североафриканской кампании.

38

Дословно: юноша ( пол.) В армии генерала Андерса были сформированы Oddziały Junaków(«юношеские части»).

39

Высшая школа ( фр.).

40

ATS – Auxiliary Territorial Service– женские подразделения британской армии.

41

Young Men's Christian Association– Юношеская христианская ассоциация ( англ.). Известна благодаря организации клубов, библиотек, магазинов.

42

General Certificate of Secondary Education– экзамен, который сдают школьники Великобритании в 14–16 лет, примерно соответствующий выпускным экзаменам за курс средней девятилетней школы в России.

43

Экзамен, который школьники Великобритании сдают по желанию после двух дополнительных лет обучения, по его результатам происходит прием в университеты.

44

Родиной ( нем.).

45

Генри Мейтленд Вильсон (1881–1964) – военачальник Великобритании времен Второй мировой войны, фельдмаршал, имевший прозвище «Джамбо» (слон).

46

Традиция специфической студенческой благотворительности (от varsity– университетский ( разг.) и Rag– название благотворительных организаций) Великобритании и Ирландии, связанная в том числе с неумеренными возлияниями.

47

Navy, Army and Air Force Institutes– военно-торговая служба ВМС, ВВС и сухопутных войск Великобритании, именно ей принадлежат войсковые лавки, кафе, рестораны и пр. на военных базах Соединенного Королевства.

48

Официальное название двора британских монархов.

49

Поздний ужин ( фр.).

50

Владелица поместья ( фр.).

51

Золотая молодежь ( фр.).

52

Здравствуйте, юнаки! ( пол.).

53

Здравия желаем, господин полковник! ( пол.)

54

К Средиземному морю (дословно – нашему) ( лат).

55

Временно ( лат).

56

Шестой флот США – оперативный флот американских военно-морских сил, дислоцирующийся на Средиземном море.

57

Entertainments National Service Association– Ассоциация государственной службы развлекательных мероприятий – армейская служба Великобритании, обеспечивавшая британскую армию развлекательными мероприятиями во время Второй мировой войны.

58

Удар молнии ( фр.).

59

Служба помощи пострадавшим в войне ( англ.) – религиозная гуманитарная организация.

60

Работе строго по правилам ( англ.).

61

Сладостное ничегонеделание ( ит.).

62

«Мужчины», «Женщины» (нем.),таблички на туалетах.

63

«Если я забуду о них…» ( пол.).

64

Небольшой, но заметный в мире моды Дом моделей. Располагался в Кенсингтоне.

65

«Сумерки богов» ( нем.) – опера Рихарда Вагнера.

66

Вдохновительница (фр.).