Текст книги "Капитал (сборник)"
Автор книги: Михаил Жаров
Жанр:
Современная проза
сообщить о нарушении
Текущая страница: 7 (всего у книги 16 страниц) [доступный отрывок для чтения: 7 страниц]
– Не проголодалась?
– Оставь! – огрызнулся паренёк голосом Ксюхи. – Ага, и Ванька с тобой.
Она дышала с присвистом, закусив зубами кончик языка. Щёки горели, глаза смотрели мутно.
– Брат цистерны ворочает, а ты с пустыми руками гуляешь, – попытался я пошутить.
Ксюха поддернула широкие кожаные ремни, на которых висел термос, и, не ответив мне, двинулась по лестнице дальше.
– В термосе ртуть, пятьдесят килограммов, – шепнул Абрамыч. – Не шути сейчас, а то набросится и не вспомнит потом. Голодная.
– Она час назад ела.
– Час. Не в коня корм.
– Я слышу! – донеслось от Ксюхи.
– Пойдём, покажу клуб, – Абрамыч дёрнул меня за рукав и попрыгал вниз.
На улице лежал тихий, светлый снег – полная противоположность заводскому грохоту и мраку. Морозный воздух больно продрал мне носоглотку, замыленную чужим потом, освежил голову, и я честно сказал Абрамычу:
– Не хочу я так работать. Лучше опять на рынок.
– Неволить грех, – просто ответил он.
– У вас хоть платят?
– У нас коммунизм.
Я сокрушённо покачал головой.
– Ксюха рассказывала, что раньше производились чудодейственные вентиляторы, а сейчас что?
– Тоже вентиляторы. Только для компьютеров.
– А толк от них какой?
– Пока никакого, но скоро будет. На изготовление было решено потратить десять лет, хотя, может быть, уже всё готово. Добиваем для верности.
– Неужели ждать суперкомпьютеров?
– Уу, не то слово. За тебя будут думать, только задачи нарезай.
Я отвернулся, чтобы Абрамыч не заметил мою ухмылку.
– Смеёшься, Вань?
– Нет, конечно, – я не удержался и хрюкнул. – Представляю, картину будущего мира, когда у вас появится искусственный интеллект. Вернее, не представляю.
– Не смейся. Я б тебя убедил, но незнаком с терминами. Не разбираюсь я в компьютерах. У нас они запрещены, как и телефоны.
– Чтобы нельзя было связаться через Интернет с ерусалимцами? Возможен сговор?– Называй их бесноватыми, – поправил меня Абрамыч. – А сговор… сговор не исключён. Вполне. В нас каждом сидит чёрт, кроме дочерей Уралова и капитала. Кстати, чтобы ты не смеялся, чтобы до конца понимал, скажу. Не мы станем пользоваться компьютерами, а капитал. Ангелы.
Клуб поражал. На его четырёх колоннах могло бы держаться небо. За каждой возможно было спрятать трактор «Беларусь», и не сразу найти. Под конусом крыши красовались серп и молот, а над ними вместо звезды – винт с пятью лопастями.
На входе широко простирался вестибюль. Вдоль его стен стояли стеклянные стенды.
– Смелей! – позвал Абрамыч, подпуская меня к ближайшему стенду. – Сначала грустные страницы.
За стеклом, в красной подсветке, громоздились доспехи, о которых рассказывал Хренов. Два котла, большой и малый, оснащённые манометрами. На большом имелись отверстия для рук и головы, дно у него было срезано. Малый котёл злобно щурился отверстиями для глаз.
Следующий стенд демонстрировал щиты. Канализационный люк и двенадцатимиллиметровый лист железа с приваренными скобами.
– Значит, правда, что говорил Хренов, – пробормотал я, разглядывая ребристые выбоины на поверхности металла.
– Кто? – не расслышал Абрамыч.
– Хренов. Старый начальник ЛПМ на станции.
– Помню его. Бездарь, трус и пьяница.
Далее шло оружие. Связка шестерёнок, подвешенная на цепь. Сплющенные с одного конца прутья арматуры – копья. Половинки циркулярной пилы с проёмами для рук. И карданный вал с усиленной шлицевой частью – палица.
– Иди, Вань, глянь, – Абрамыч потянул меня за рукав к стенду с зелёной подсветкой. – Пора рассеять твои сомнения.
… В стеклянной колбе была заспиртована «неведомая зверушка». Издалека – человеческий младенец. Голова, руки, ноги, туловище. Но вблизи я различил тонкий крысиный хвостик, два бугорка на голове и серый пушок по всему тельцу.
– Один из бесовских приплодов первого поколения, – несколько смущённо пояснил мой экскурсовод. – Редко, но рождались и такие. Потом человеческая природа скрыла суть. Смотри-смотри, уникальный экспонат. Врачи относили хвостатых Уралову-старшему в котельную, он и сохранил одного.
У меня рвотно перехватило горло, сердце колотилось, будто в спешке, но я не мог отвести взгляд от бесёнка.
– Иди теперь сюда, увидишь ангельскую частицу. Уралов в пятьдесят пятом отобрал у чертей. Не успели съесть.
Уже медленно, уже боязливо я подступил к голубоватому стенду. Внутри, на алой подушечке лежало, белёсое, величиной с ладонь, крыло. Оно слабо вздрагивало, точно стряхивало с себя пыль.
– Не умирает и не портится, – тихо произнёс Абрамыч. – И через тысячу лет не умрёт.
Остальная экспозиция посвящалась исключительно Уралову-старшему. В золотистом свете покоился военный китель с полковничьими погонами. Его отягощали десяток медалей, два ордена Красной Звезды, орден Отечественной войны I степени и орден Александра Невского.
– Была «Золотая Звезда», но не сохранилась, – полушёпотом сказал Абрамыч.
Отдельно представлялись грязные голицы, в которых Уралов кидал уголь, и тусклая коричневая фотография. На ней стоял в полный рост широкогрудый военный. Пятки вместе, носки врозь. Лицо выцвело, сохранился лишь контур с широкой донельзя челюстью. Мне стало ясно, кто вдохновлял художника.
За стеклом последнего стенда стояла серебристая шкатулка. На её крышке был отчеканен брутальный Карлсон… Человек по стойке «Смирно!», и за спиной у него, как крылья, огромный пропеллер.
– Рака, – едва слышно проговорил Абрамыч. – Внутри челюсть Уралова. С восемьдесят девятого её передавали из семьи в семью, так и сохранили.
– Вы же организовались в двухтысячном году.
– Мы, в отличие от бесноватых, всегда знали, кто нас родил. Уралов тайно наставлял нас.
– Разве родители не воспитывали своих детей?
– К шестьдесят пятому чертей и ангелов выкосила какая-то зараза. Или бич Божий, или новые руководители извели и тех и тех. Поняли, что пациенты их не простые, а поверить в ураловскую правду не позволяла партийная совесть. Ну и решили вопрос дедовским, большевистским способом.
– Хренов рассказывал, что у ерусалимцев…
– У бесноватых.
– Да, у бесноватых ерусалимцев с двухтысячного года находится секретное дело, из которого они много почерпнули.
– Правильно, есть. Литерное дело, накопительное. Оно дало им общее представление о происхождении, но там нет списка ангелов. Уралов предвидел худшее, и на свой страх и риск убрал страницы с именами. А то бы тебя в первый же день кастрировали, и ты бы не знал, за что.
– Пиздец, – вырвалось у меня.
– Не ругайся у раки! – Абрамыч ткнул мне в лоб указательным пальцем. – Сейчас я быстро проведу тебя по остальным местам и вернёмся в роту. Отобьёшься вместе с караул-нарядом, поспишь пару часов, чтобы голова остыла.
Вышли из клуба.
– В нём больше ничего интересного нет? – спросил я.
– Главное – вестибюль. Потом можешь сам сходить, глянуть библиотеку, тренажёрку, актовые залы. В большом зале у нас проходят собрания. В малом смотрим фильмы.
– Какие?
– Те же, что и ты, для нас нет запретного кино. Мы все регулярно проходим профилактику «Светом». Блюдём свой моральный облик, не переживай об этом. Да, вот, хочу спросить тебя. Ксюха говорит, что ты испытывал на себе вентиляторы. Мол, чуть бед не натворил. Испытывал?
В ответ я посопел носом, размышляя над тем, какие подробности содержались в Ксюхиных отчётах. Представил себе рапорт, написанный её рукой на имя Уралова: «Докладываю Вам, что вкус спермы гражданина Столбова И.С. 13.01.1981 г.р. можно с уверенностью назвать ангельским…»
– С непривычки запросто ополоумеешь, – говорил Абрамыч. – Зато после пятого-шестого сеанса, когда раскаешься и проревёшься, наступает радость. Сможешь смеяться, как ребёнок, и любить, как Бог. Правда не каждому удаётся дожить до радости. Половина вешаются.
Сходили в парк, выкурили по сигарете около безглавого памятника Иосифа Сталина.
– Любил он покурить, – заметил Абрамыч, будто говорил о свояке.
– Любил, – тоже по-свойски согласился я.
– Бесноватые, суки, искалечили, – Абрамыч погладил разбитый постамент суетливой еврейской рукой.
Пришли к котельной, постояли под мемориальной доской «Здесь жил, работал и погиб святой полковник КГБ…» Абрамыч плакал.
Напоследок побывали у Дома Детства. Два этажа, оранжевые стены, бумажные снежинки на окнах. Во дворе песочница, качели, полоса препятствий, турник и брусья.
– Внутрь не пойдём, скоро тихий час, – сказал Абрамыч, такой серьёзный, что на его лысине выперли мышцы. – Здесь наш капитал!
– И что, настоящие ангелы? – спросил я. – С крыльями?
– Без крыльев, – Абрамыч развёл руками и цыкнул языком. – Ждём, что вырастут, но пока обычные дети. Не знаем, чего не хватает. Видимо, время не пришло или условия не те. Думаем.
– Абрааамыч! – донёсся с неба женский писк. – Мы тууут!
За Домом Детства возвышался бетонный параллелепипед пожарной вышки. С её балкона, примерно, с двадцатиэтажной высоты, махал рукой человечек.
– Ты опять с Никиткой?! – проорал Абрамыч.
– Дааа!
– А ну слезь! Простудитесь!
– Но он сам проситсяааа!
– Слезь, сказал! Отцу скажу!
– Щаас! Ещё пять минууут!
– Глупая несусветно, – виновато улыбнулся Абрамыч. – Надя Уралова. Таскает на верхотуру Никиту, самого маленького из капитала. Ему полтора года отроду. Дура-мать.
– Может быть, хочет, чтобы он летать захотел? Чтобы крылья выросли?
– А хуй ё знает, – мотнул головой Абрамыч. – Мальчишка и без того каждый месяц болеет. Завтра Уралов прилетит, доложу ему. Ты, к слову сказать, смотри, запоминай местность. Ту же вышку у нас в случае нападения занимают два снайпера. С неё можно вести прострел по всей территории звезды и, главное, защищать Дом Детства. Теперь погляди туда, – Абрамыч показал на курган в метрах тридцати от Дома. – Бомбоубежище, куда в случае вторжения неприятеля эвакуируется капитал. Сюда же из роты немедленно выдвигается специальная группа отражения нападения и, вообще, большинство народа, включая женщин. Поэтому знай, случись, не дай бог, что серьёзное, ты тоже должен быть здесь. Ясно?
– Да, но разве здесь нет круглосуточного поста?
– Обязательно, Вань! Обязательно. В Доме Детства всегда пост из двух человек. Плюс Колёк, наш проверенный боец, который трудится по хозяйству. У него ноги болят, на завод ему нельзя.
Пока возвращались в роту, сделали зигзаг, чтобы пройти мимо жилых корпусов, бани, водонапорной вышки и продуктового склада.
– Провианта у нас достаточно, чтобы выдержать годовую блокаду, – учил Абрамыч. – Воду очищаем сами, чтобы из города не пустили яд.
В роте я не стал с ним спорить. Разделся, разобрал свой второй ярус и запрыгнул, радостно посучив в воздухе голыми ногами. Простынь была холодная, одеяло – колючее, кровать качалась и истерично скрипела. Словом, наличествовали все условия для крепкого солдатского сна. Бессонница в подобных условиях невозможна, сон наступает рефлекторно, как слюноотделение при виде поедаемого лимона.Сквозь сон я слышал бесцеремонный топот и вялый мат парней, вернувшихся с завода. Они не тихарились ради меня, нового человека, и это означало, что я уже свой, нечего из-за меня соблюдать хорошие манеры.
4. Приём
Проснулся, как родился. Голова пустая, лежу, не помню, где я. Орут: «Караул-наряд, подъём! Подъём, суки рваные!» Вокруг скрип железа, вздохи, кряхтенье. Открыл глаза и вспомнил. Автобус, Сашка-рыжий, Абрамыч, клуб, чертёнок… Зажмурился, думая: «Уходите на фиг, и я встану».
– Гляди-ка, молодой-то щемит, – бросил кто-то в меня словесные камни. – Расслабленный боец.
– Оставь, пусть спит, – ответили ему. – Успеет охуеть от нас.
«Уматывайте, говорю!» – послал я из-под сомкнутых губ заклятие.
Снова сон.
Разбудила Ксюха. Пнула по кровати.
– Вставай, девица красная! Второе пришествие проспишь, – заголосила она, стаскивая с меня одеяло. – Ужинать пора.
Я сел на кровати и сгорбился, скрывая незваную эрекцию. Жалкий, в белом наряде Пьеро.
В окно пусто смотрела синяя, зимняя темень.
– Отойди! – пробубнил я. – Не мешай, оденусь.
– Больно нужен ты мне, тьфу на тебя! – Ксюха встала ко мне спиной, осанистая, с кобурой на круглом бедре.
Пока ходил умываться, встречал бойцов и ждал, что сейчас остановят и спросят: «Ты что за чмо? Сигареты есть? Упал, отжался». Однако они улыбались и тянулись здороваться.
К моему возвращению Ксюха уже заправила кровать и набила на одеяле квадратный кантик.
– Ладно тебе, я бы сам, – сказал ей, чувствуя, что начинаю стесняться её, человека здешнего, опытного – не то, что я, прирученный против воли.
– Тебе понравилось у нас? Только честно!
– Не знаю, – потупился я. – Коллектив, вроде, неплохой…
– Ну и слава богу!
Между казармой и столовой было метров двести. Я вмиг замёрз, влез в бушлат по глаза, а Ксюха вышагивала в кителе с расхристанным воротом.
– Тебе не холодно? – спросил её. – Минус двадцать, наверное.
Она запустила мне за ворот ладонь, горячую, как свежеиспеченный пирог.
– Я же не мёрзлик в отличие от тебя. Я наоборот. Чертовка.
Из столовой били музыкальные басы.
– Что это? У вас праздник сегодня? – сбавил я шаг.
– Ты ещё не проснулся, Вань? Я же тебе говорила, что вечером устраивается огонёк. И у нас, а не у вас.
– Может быть мне не ходить? Неудобно…
– Возьму сейчас за яйца и поведу, – пригрозила она ледяным голосом.
Столовая преобразилась. По углам гремели высокие дискотечные колонки. Пел «Ляпис Трубецкой» – «Капитал».
В левой руке «Сникерс»,
В правой руке «Марс».
Мой пиар-менеджер – Карл Маркс.
Капитал!.. Каапитал!…
Расставленные вдоль стен столы беспросветно изобиловали закусками, от разноцветья которых у меня зарябило в глазах и захотелось два пальца в рот.
За столами сидело человек сто.
– Рановато мы! – проорала Ксюха громче «Ляписа». – Половины людей нет.
Мы уселись, как молодожёны, на центральных местах, и Ксюха, отставив от себя чистую тарелку, придвинула блюдо, на котором возвышалась гора куриных ножек.
– Не могу ждать! – брызнула она мне в щёку слюнями. – Ем!
Передо мной стояла трёхлитровая банка томатного сока, коробка кефира и коробка топлёного молока.
– Гу-гу-гу! – полным ртом пробубнила Ксюха, показав обглоданной ножкой на банку и коробки.
– Понял, что для меня! – крикнул я, искоса любуясь другими ёмкостями, бутылками с водкой.
Люди прибывали. Мужчины и женщины, молодые и всякие. Кроме, разумеется, стариков. Все в военной форме и у всех дыбом – после бани – волосы.
Спустя две песни свободные места закончились.
Прибежал вприпрыжку Абрамыч с тощим вещмешком на плече. Встал посреди зала.
Музыка стихла.
– Дорогие мои! – подпрыгнул он. – Сегодня у нас необычный ужин. Сегодня мы отмечаем удачное окончание сложного мероприятия. Попрошу всех встать!
Грянуло «Прощание славянки». Люди единым движением поднялись на ноги. Я тоже встал и, чтобы не засмеяться на Ксюху прикусил губу.
Ксюха выпятила грудь, задрала подбородок и устремила в потолок страстный взор. Идеальный воин, если бы не набитые щёки и не масляный рот.
Музыка, победно ударив барабанами, смолкла.
– Прошу садиться! – объявил Абрамыч. – Итак, с огромной радостью сообщаю. В нашем полку прибыло! Возможно, последний ангельский потомок вернулся в родные Палестины. Потомок с приоритетом ангельской крови! – Абрамыч значительно поднял палец. – Главная заслуга в этом Ксении Аркадьевны Цап. Встань, Ксюш, позволь, дочь моя, полюбоваться тобой.
– Поесть не дадут! – пропыхтела Ксюха.
Она поднялась на полусогнутые ноги, помахала отцу куриной костью и снова плюхнулась на стул.
– Ксения, рискуя жизнью, провела блестящее внедрение за стенами Старого Ерусалимска и собрала массу важной информации касательно кровных качеств объекта. По итогам задания Цап Ксения Аркадьевна награждается почётным серебряным знаком «Отличник капитала».
Воздух колыхнулся от шумных, как стая голубей, аплодисментов.
– Амра! – закричали люди.
– Амраааа!
– Ксюш, подойди ко мне для вручения, – попросил Абрамыч, дождавшись тишины. – Подойди, красавица.
– На фиг мне твой значок! Не пойду! – взвизгнула Ксюха. – Вот моя награда, – она демонстративно ударила меня локтем. – И давайте уже есть.
– Совсем распустилась, – Абрамыч покачал головой. – Младший лейтенант ангельской гвардии Цап! Ко мне!
– Говорю, не пойду, – надулась Ксюха.
По столам пронеслись смешки.
– Иди, – шепнул я. – Из-за меня стесняешься?
– Ты-то молчи, – огрызнулась она, и с её носа посыпались слезинки.
Абрамыч крякнул, потоптался с ноги на ногу и сам подошёл к нашему столу.
– Спасибо, дочь. Ты молодец, – он достал из вещмешка и положил на стол красную пластмассовую коробочку. – А к дисциплине я тебя приучу, дрянь.
– Бе-бе, – буркнула она. – Клоун.
– Эх, Вань, держись, – сказал мне Абрамыч. – Дашь слабину, она тебя живьём съест. Кстати, встань-ка.
Он вывел меня в центр зала. Я сцепил за спиной руки и упёр в грудь подбородок. Решил отличаться от Ксюхи, выглядеть серьёзным.
– Мне нет надобности представлять Ивана, – начал Абрамыч. – Мы ежедневно обсуждали его личность на совещаниях. Все знаем, кто он, чей сын. Знаем, какую он имеет ценность для капитала. Помним, как узнав о том, что в Ерусалимск приехал новый человек по фамилии Столбов, мы задумались: а не наш ли он? Помним первые донесения от Ксении, когда стали подтверждаться наши догадки. Какую испытали радость! И вот он с нами. Амра!
– Амра! – отозвались люди.
Секундой позже они скандировали в один голос.
– Ам-ра! Ам-ра! Ам-ра!
– Ксюхе амра! – перекрыл общий хор остроносый Дима.
– Амра Ксюха! – подхватил рыжий Сашка.
– Ам-ра! Ам-ра!
– Это надолго, – наклонился ко мне Абрамыч. – Держи, – вынул он из вещмешка объёмную кобуру.
– Слишком просто у вас, – сказал я, отстраняя оружие. – Хоть бы присягу от меня приняли. А допустим, я ненормальный и начну сейчас палить? Да ещё водки выпью.
– Бери, блядь! – Абрамыч ткнул меня подарком в рёбра. – Вторая Ксюша, блядь. Пошёл вон, блядь, на место, сука!
– Служу отечеству! – выпалил я, хватая кобуру.
Путь к столу не запомнил.
Люди, наконец, угомонились, и с обеих от нас сторон послышался перезвон стопок.
– Мне тоже наливай, – угрюмо произнесла Ксюха. – Полную.
Время полетело скачками. Я приосанился и наблюдал за своей большой роднёй открыто, без утайки.
Пили вероломно. Ни за чтобы не сказал, что ангелы. Хохотали, без устали орали свою амру, а потом ринулись танцевать. При этом я не слышал среди них пьяной ругани, и никто не падал ниц.
– Вон, твоя Оля, с которой тебе завтра… – указала Ксюха взглядом. – С челюстью, как у Собчак.
Через стол от нас сидела девушка лет семнадцати, одетая в старую посеревшую форму. Лицо, глаза и волосы девушки были такими же беспросветно серыми, отчего возникало желание отряхнуть её от пыли. Как невидимы ночью чёрные кошки, так и она могла сливаться с вечерними сумерками.
Челюсть же у неё, действительно, преобладала над прочей внешностью. Казалось, что девушка, шутки ради, спрятала в рот шарик для игры в пинг-понг.
– Я ещё не давал согласия.
– Не убудет с тебя, – напряжённо усмехнулась Ксюха. – Наконец-то, медляк заиграл. Пойдём танцевать!
– А пойдём. Может быть, повеселеешь, – я закрепил на портупее кобуру и поднялся.
Яркий свет и люди с большими тараканами в головах смущали меня. Я уткнулся носом в Ксюхину шею и закрыл глаза. Пел неизменный «Ляпис»
Когда эта девочка рядом со мной,
Мне нет под солнцем страха и нет под луной.
Когда эта девочка мне смотрит в глаза,
Я не чувствую боли, не чувствую зла
– Смотри-смотри, уралиха, – прошипела Ксюха. – Знай свой шесток.
Открыв глаза, я обнаружил, что мы кружимся напротив серой девушки. Она держала во рту уже теннисный мячик. Мне стало жалко её.
– Скажи, что лучше – быть ушастой, чем челюстястой, да? – уставилась на меня Ксюха.
– Вас, ерусалимцев, не поймёшь, – отклонился я, чтобы в моё лицо не вонзились ресницы. – То будь быком-осеменителем, то получи ревность.
– Давай за мной! – Ксюха потянула меня к расписной стене. – Пусть видит и завидует. Я бы с такой челюстью бороду Деда Мороза носила.
Под молотобойцем пряталась низкая дверца, которую я не заметил утром. В неё-то мы и забежали.
– Это обеденный кабинет Уралова, – пояснила Ксюха. – Сюда кроме него никто не входит. Будь спокоен.
– И ты у всех на глазах затащила меня, чужака?
– Пусть только кто слово скажет – я устрою.
В крохотном помещении умещались стол, покрытый пошлой клеёнкой с котятами, корявый стул, достойный того, чтобы вворачивать с него лампочки, не снимая обувь, и квадратный буфет, красное место которому в гараже под инструменты. Иное впечатление производила хранившаяся в буфете армада коньячных бутылок.
– Он коньяк любит, – Ксюха достала бутылку армянского «Nairi», – а мы, будто нелюди, водку пьём.
– Зря ты жалуешься, Ксюш, – возразил я. – По-моему, вы живёте, как у Христа за пазухой. При этом, если не ошибаюсь, Уралов в одиночку содержит вас.
– Не обращай внимания, я просто сильно злая, – Ксюха выудила из буфета два круглых, как дураки, бокала. – Даже сытость не помогает. Это, кстати, странно…
– Из-за чего злая?
– Да так, – она шмыгнула носом.
– Говори, про какую пакость я ещё не знаю.
Ксюха через края разлила коньяк и замарала клеёнку.
– Отвечай.
– Сначала выпьем. За встречу!
Мы осторожно, будто нас могли услышать за бушующей музыкой, чокнулись и сделали по быстрому глотку.
– Только Абрамычу не говори, – Ксюхины глаза нехорошо блеснули. – Он подстраховщик и ссыкун, а фиг ли скрывать!
– Ну?
– Ты правильно назвал себя осеменителем. Завтра тебе идти к Ольге, а потом к десяти другим. Или двадцати. И к здоровым тёткам в том числе.
Я упал на единственный стул.
– Кроме чистого, золотого капитала мы плодим капитал серебряный, – говорила Ксюха. – Старые осеменители, – у нас их четверо, – сделали своё дело. Дети ж должны быть от разных отцов, и не только Ураловские. Другим женщинам тоже надо оздоровлять потомство.
Она замолчала. В дверь билась музыка. Коньяк в моей руке чувствовал мой пульс и вздрагивал мелкой рябью.
– Отныне ты знаешь все свои обязанности, – Ксюха кисло улыбнулась. – Могу я, по-твоему, чуток приревновать? Имею право?
– Чуток? Пожалуй, ты имеешь право пристрелить меня.
– Думала. Но получится, что ни себе ни людям.
– Догадываюсь, что со взрослыми дамами придётся не по разу, – я махнул в себя весь бокал. – Хух! Всё-таки возраст.
– Может быть, год будешь трудиться или дольше.
– С другой стороны, – я потянулся до хруста в спине и стуле, – работа интересная…
– Свинья! – Ксюха жарко покраснела.
– И от вашего завода смогу отлынивать. Скажу, устал, силы нужны. Никто не поспорит. Да я здесь устроюсь, как граф! Довольно патриотизма, пора жить в своё удовольствие.
– Свинья! – Ксюха подпрыгнула, выказав родство с командиром роты ангельского легиона. – Ты мне первой сделаешь ребёнка! Прямо сейчас!
– Мы же раньше…
– Я предохранялась. Ты тогда ещё не прошёл проверку на живучесть.
– Сразу бы и проверили. Чего тянули?
– До тебя Сашка семерых проверял, и всякий раз точно в голову. С тобой решили не спешить.
– Неужто я бессмертный?
– Захотел! Со второго-третьего выстрела тебя можно убить. И не заговаривай меня! Я хочу раньше уралихи…
Ксюха легла грудью на стол, выпятила зад, и в это время оборвалась музыка.
– Не мешаем друг другу! Строимся по взводам! – заполонил столовую голос Абрамыча. – Первый взвод, шагом марш на выход! Второй взвод…
– Нападение, – сказала Ксюха, выпрямляясь. – Что-то они рано сегодня. До полуночи ещё час. Не к добру.
Мы вышли.
Абрамыч, размахивая рацией, строил женщин:
– Курицы, бля! Завтра строевую подготовку вам устрою. Уралова, ты-то! Ты-то! Вставай в конец, если не помнишь своего места. На выход, пизды!
– Абрамыч! – позвала Ксюха.
– Вы здесь? – он подпрыгнул выше обычного. – Я ёбну вас обоих, ей-богу! Ксюша, блудня, бери Ваньку и бегом на седьмой участок!
– Штурмуют ворота, – шипела в его руке рация, – как большевики Зимний.
5. Боевое крещение
Седьмой участок тянулся вдоль парка.
– Абрамыч специально послал нас сюда, – тихо, одним паром изо рта, говорила Ксюха. – Никогда здесь не назначалось усиление.
Ворота теперь находились в километре от нас, в противоположном конце звезды. Там мягко ухала стрельба, и, казалось, что наступил Новый год, народ радуется, пускает салюты, а мы, двое, никем не позваны.
По одну сторону от нас спал парк. Сосны сквозь сон скрипуче всхлипывали и качали заиндевевшими шевелюрами. Черный мороз кусал их.
По другую сторону возвышалась безразличная к холоду бетонная стена.
– За ней чистое поле, – поучала Ксюха. – Оно хорошо просматривается часовым. Никто не полезет, а если и полезет, то зря.
Мы шли друг за дружкой по узкой тропинке, Ксюха впереди. Во мне не осталось ни косточки, которая бы не промёрзла до хрустального звона.
Раза три мы проходили мимо вышки, и Ксюха приветственно взмахивала рукой часовому. Тот не отвечал ей, молодец. Нёс службу согласно уставу, «ни на что не отвлекаясь».
– Нет, не представляю жизни у вас, – бубнил я в поднятый ворот. – Шутки шутками, но не представляю. Странные вы.
– Привыкнешь, понравится, – густо парила Ксюха. – У нас весело. Много праздников, много вольностей. Много любви. Больше, чем в обычной жизни.
– За любовь отвечают осеменители?
– При чём тут они? У нас мальчики с мальчиками, девочки с девочками.
Моя нога соскользнула с тропинки, и я рухнул лицом в сугроб. Руки остались в карманах.
– Повтори, – сплюнув снег, прохрипел я.
– Вставай, чучело! – Ксюха переломилась от смеха. – Что повторить-то? Про любовь? Привыкай, у нас это нормально. Даже рекомендуется. Даже обязательно.
Я выкарабкался из снега, набрав его за воротник.
– Скажи, что врёшь, – шагнул я к ней, не отряхаясь, – или побью.
– Ничего не шучу, – она заблаговременно сжала кулаки. – Не паникуй ты. Тебя никто неволить не станет. И вообще, мог бы сам догадаться. Во-первых, того требует чёртова кровь, а во-вторых, нельзя нам плодить себе подобных. Наша цель – ангельский капитал.
– Хочешь сказать, все мужчины, которых я сегодня видел…
– Кроме осеменителей, – Ксюха виновато улыбнулась. – Надо будет вам познакомиться.
– Ну а брат твой, Сашка?
– Сашка мой порядочный! Ты про него гадостей не думай, – ответила она басовито. – Он не блядун, как многие здесь, он однолюб. У него уже три года парень из второго взвода. На них приятно посмотреть. Увидишь, согласишься.
– А Абрамыч, отец ваш?
– Ооо, вот это блядун так блядун! Но только, когда выпьет, а пьёт он раз в полгода. За ним надо день и ночь смотреть, чтобы в Новый Ерусалимск не сбежал.
– Зачем в Новый Ерусалимск?
– Мужиков снимать, зачем ещё ходят.
– Тьфу! – я сорвал с себя шапку и бросил её под ноги. – Угораздило меня попасть к вам. Ты-то у меня хоть без этого?
– Без! – Ксюха самодовольно задрала подбородок. – До тебя я жила с женщиной старше меня на десять лет, но мне было скучно. Моё – чтобы с мужчиной.
– Чем же вы лучше их? – я вскинул руку, показывая за стену забора.
– Ванька! – Ксюха щёлкнула зубами. – Начинай сам понимать. Мы пытаемся исправиться и народить новое поколение, которое будет не такое, как мы. Капитал!
У неё затряслись губы. Голос сорвался на хрип. Она царапала перед моим лицом ногтями воздух, и пар из её рта вырывался горячий.
– Извращения – цветочки, Вань. Ты не знаешь, как это, когда в тебе просыпается живая чертовщина. Да ты и ангела-то пока не ощутил в себе.
– Ксюш, остынь, – попросил я. – Вроде бы, сытая…
– Хочешь, расскажу, как оно? – она рванула ворот своего кителя, и мне в щёку попала пуговица. – Ходишь, особенно, если натощак, улыбаешься и мечтаешь: вот бы украсть ребёночка годков трёх, связать его…
– Замолчи! – у меня свело челюсть, и голос мой изменился, завибрировал.
– Ты спрашиваешь, я отвечаю, – Ксюха отвернулась от меня и пошла дальше по тропе. – Пойми, нам не спастись ни при жизни, ни на том свете. Что делать? В церковь идти? Попам руки целовать?
– Ангельские гены разве не помогают?
– Неа. Мало. Они слабые, – Ксюха вздохнула, и пар вышел из неё прозрачный, медленный. – Вентиляторы, да, помогают на время, очищают. Тихо!
Она остановилась и задержала дыхание. Пар исчез.
От забора в сторону парка бежали по снегу следы двух человек, а наверху самого забора торчали, как чертополох, обрывки колючей проволоки.
– Я рацию не взяла… – шепнула Ксюха. – Ты дорогу помнишь? Беги, сообщи!
– И тебя оставить? – моё сердце переключилось на высокую передачу и погнало кровь вдвое быстрее. – Их двое, нас полтора. Справимся.
Я вынул из кобуры пистолет, снял его с предохранителя. Пальцы потно скользили, в них появился электрический зуд.
– Полтора? – прошипела Ксюха, направив в сторону парка тульский Токарев.
На миг я вспомнил другую Ксюху. С которой учился в школе милиции. Единственная девчонка в группе, она стреляла из ТТ лучше пацанов. Укладывала тяжёлые, как мысли об убийстве, пули в центр мишени, одну на другую.
В парк мы тронулись плечом к плечу. Немые, чуткие.
– Что надо делать, когда найдём их? Задерживать? – не утерпел я, спросил.
– Стреляй на поражение. Не думай ни секунды, – получил чёткий инструктаж.
Слова мы произносили без дыхания, отчего со стороны могло показаться, что нам хочется пить и слиплось в горле.
Снег лежал недавний, проминался тихо, как вата, хотя и слабый хруст портил нам радиофон, создавал помехи, за которыми легко было пропустить жизненно важный FM-сигнал. Звуки дальних выстрелов, долетавшие до нас на длинных АМ-волнах, мы игнорировали, не слышали их.
Тьма в парке царила чернее ночи. Деревья приходилось определять как на глаз, таки на ощупь.
– Если часовой не заметил их, значит они в маскировке, одеты в белое, – проговорил я в самое Ксюхино ухо. – Сейчас, в темноте, мы увидим их раньше, чем они нас.
Ксюха судорожно вздохнула.
Мы замирали после каждого шага, и тишина, будто пёрышко, щекотала барабанные перепонки.
Следы тянулись прямо, уверенно, а если и меняли направление, то под строгими углами, словно диверсанты бежали днём и с компасом.
Страх мой забился в кишки, урчал там, намекая: «Ты не забывай про меня, я с тобой».
Иная погода стояла в груди. Беззвучно хохотали лёгкие. Сердце раскалилось до того, что при ударах обжигало рёбра. Я испытывал боевой азарт, который подобен оргазму. Его можно ощущать, но потом нельзя ощутимо вспомнить.
Сосны впереди осветились. Парк заканчивался.
– Понятно! – шепнула Ксюха. – Они у продовольственного склада. Быстрее!
Мы остановились на грани фонарного света и парковой тьмы. В метрах двадцати от нас под дверью длинного одноэтажного здания сидели на корточках и отрывисто лаялись два человека.
– Ебучая зажигалка! Пьезовая, хули. Снег попал, когда ползли по полю.
– У меня обычная и тоже хуй зажжёшь! Промокла.
Перед ними стояла вереница бутылок с торчащей из горлышек ветошью.
– Ты стреляешь в левого, я – в правого, – невыносимо спокойно произнесла Ксюха. – В бутылки, смотри, не попади.
