Текст книги "Петербургский врач 6 (СИ)"

Автор книги: Михаил Воронцов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 20 страниц)

К тому времени, как я управился со всеми, за пологом посерело. Ночь кончалась. Я вышел размять спину и вдохнуть воздуху. Не хлороформного и кровяного, а простого, сырого, с залива. Светало медленно, неохотно, туман лежал по плавням, и из него торчали чёрные метёлки камыша. Где-то в отряде уже стучали котелками, тянуло дымом. Живые завтракали. Двое убитых лежали под рогожей до погребения. Могло быть и больше. Обошлось малой кровью, если так можно сказать про двух мёртвых и шестерых раненых.

Поспать удалось часа три, не больше. Разбудил меня Воздвиженский, сунулся в землянку, уже при очках и при деловой физиономии.

– Вадим Александрович, вы обещали. Насчёт трубки-то. Я гильзу нашёл, латунную, от малой пушки, как вы сказали. Даже не одну. И трубу стальную приберёг, на всякий случай. С чего начнём?

Начали с гильзы. Она была длинновата. Я отмерил, Воздвиженский отпилил ножовкой, зачистил край. Внутри вычистили, обезжирили. Он же, как человек рукастый и в металле соображающий, взялся точить шайбы. А точнее, вырубать их зубилом из латунного листа и обтачивать напильником, с дырой посерёдке, чтоб пуля прошла впритирку. Работа кропотливая, но он её любил, я видел, для него это отдых.

Прокладки резал я. Достал жгуты, толстые, немецкие, нарезал кружков. Добавил кожи, нашел старую подошву от сапога. Войлок надёргал из раскуроченного валенка, пропитал солидолом, который Воздвиженский принёс из батарейного хозяйства. Кружки резались туго, я взмок, пока навырезал сколько надо. Складывали по очереди, в трубу. Шайба, прокладка, шайба, прокладка, набивали плотно, стягивали с торца гайкой на резьбовой шпильке, которую Воздвиженский тоже где-то раздобыл. Хомут на ствол вышел не сразу, повозились с ним дольше всего. Держать он должен был крепко и трубку не косить, а то пуля пойдёт вкривь и пробьёт корпус. Наконец собрали. Насадили на наган, затянули винт.

Штука вышла увесистая, некрасивая. Торчала, тускло блестела латунью. Неэстетично. Зато дешево, надежно и практично.

– Ну что, – сказал Воздвиженский, оглядывая наше творение. – Пойдём пробовать? Только не тут.

Отправились подальше, в тыл, где стояла разбитая китайская деревня. Фанзы стояли без крыш, с провалами стен, глинобитные коробки, пустые. Место глухое, мёртвое, ни души. Печальное место. Тоска берет за душу, глядя на вокруг. Жили себе люди, работали, ели спали, гнали водку из гаоляна, а потом война, и все закончилось.

Со мной и Воздвиженским пошли Лихарёв, Стрижак, Зубелин да ещё пара офицеров. Всем было любопытно. Шли по подмёрзшей за ночь тропе, туман к утру подтаял, солнце вставало мутное, красноватое.

Выбрали фанзу поглуше, поставили в дальнем углу мишень, доску от ящика с намалёванным углём кругом. Я зарядил наган, все семь гнёзд. Оглядел своих. Они стояли поодаль, ждали. Опасно стрелять пробу с руки, лучше бы веревочкой, но рискну. Здесь такой осторожности могут не понять. Хотя свою смелость я вроде уже пару раз доказывал.

– Далеко не отходите, – сказал я. – А то не услышите, а мне надо, чтоб вы услышали, вернее, не услышали.

Сложно как-то получилось сказать, но все меня поняли.

Встал, прицелился, выстрелил.

Хлопнуло. Тихо, коротко, будто и правда ветка переломилась или слегка в ладоши ударили. Никакого грохота. Дёрнулась рука, из трубки выбило дымок, и всё. В десяти шагах, где стояли офицеры, конечно, услышали, но дальше, на расстоянии в пятьдесят шагов и не разобрали б, что стреляли.

Все замерли. Стрижак раскрыл рот.

– Это чего? – спросил он. – Это выстрел был? Пуля-то где?

Я показал на доску. В угольном круге чернела свежая дыра.

– Там пуля. Проверь.

Он сходил, поглядел, поковырял пальцем, обернулся. Лицо у него сделалось, как у ребёнка, которому фокус показали.

– Мать честная. – Он снова потрогал доску, будто не веря. – Влепил, а слышно чуть. Ну-ка ещё разок.

Я выстрелил второй раз, третий. Второй хлопнул чуть громче, третий ещё громче, как я и говорил, резина сдавала. Но всё одно тихо, не в сравнение с обычным. Четвёртый уже щёлкнул звонко, как кнутом, а к седьмому трубка своё отработала, бахнуло почти как из голого ствола, только с хрипом. Всё сошлось, как я и обещал. Два-три первых выстрела почти немых, дальше громче и громче.

– Три тихих есть, – подытожил я, вытряхивая стреляные гильзы. – Немного, но кое-что. В идеале с собой иметь два револьвера. Три выстрела с одного, три с другого.

Стрижак был сам не свой от радости. Он взял у меня наган с трубкой, повертел, приложился, будто примеряясь.

– Всё, – сказал он твёрдо. – Всё, Антон Власьевич. С этой штукой я его беру. Тихо подойду, тихо сниму. Никакого шуму. Идём гасить японца, чего ждать. Понаделаем таких штук – и вперед.

Но Лихарёв не разделял его восторга. Он стоял, засунув руки в карманы шинели, смотрел на дыры в доске и хмурился.

– Погоди радоваться, – сказал он. – Штука славная, спору нет. Доктор молодец, она нам ещё сгодится, и не раз, в разных делах, где тихо надо. Это я запомню. Но ты, Матвей Кузьмич, за трубку эту ухватился, а про главное забыл. Револьвер твой теперь бесшумный, верно. А лодки твои по-прежнему не невидимые, давай этого не забывать. Как заметят вас на воде, так весь твой тихий наган гроша ломаного не будет стоить. Постреляешь не ты своих японцев тихонько, а батальон тебя из винтовок в решето, и громко. Не в выстреле беда теперь. Она в том, что вас увидят прежде, чем ты до фанзы доберёшься.

Стрижак насупился. Радость с него сходила.

– Так что ж теперь, совсем не ходить?

– А может, и не ходить. Может, оно того не стоит, головы класть за одного офицера, когда ещё бабушка надвое сказала, будет с того толк или нет.

– Как это не стоит? Я битый час толковал…

– Толковал, слышал. А я тебе своё толкую.

Я смотрел на них и видел, что дело плохо. Не в глушителе дело, глушитель они уже приняли, а вот дальше пошло вразнос. Стрижак упёрся, вбил себе в голову этого офицера и теперь ни в какую не отступит, хоть кол на голове теши. А Лихарёв гнул своё, осторожничал, и правильно делал, за людей он отвечал.

Казацкая вольница на дисциплину нашла. И то, и другое по-своему верно, а вместе не сходится. Ещё немного, и сцепятся не на шутку, а куда это заведёт, бог знает. Стрижак человек горячий, ему что в голову взбрело, то и вынь да положь, а субординация – дело далекое.

Надо было их разнимать, пока не поздно. А как разнимешь, если у обоих своя правда. Разве что дать им третью.

Я и сам не был уверен, что убить японского начальника сейчас самое важное. Может, и правда, не стоит оно риска. Но раз уж Стрижак закусил удила, а Лихарёв упёрся, то пусть хоть спор их выйдет не пустой. Была у меня одна мыслишка, ещё смутная, но была. Про лодки. Вернее, про то, как без них обойтись.

– Погодите-ка, – сказал я. – Есть идея. Как к нему подобраться безо всяких лодок.

* * *

А теперь давайте немного поговорим о кольте Вадима.

Историческая справка

Останавливающее действие, или почему вернулись к 45-му калибру

В конце 19 века американская армия, поддавшись общемировой моде на уменьшение калибров (что позволяло снизить вес оружия и увеличить точность), отказалась от своих старых револьверов 45-го калибра времен Дикого Запада. В 1892 году на вооружение был принят современный револьвер Кольта под патрон .38 Long Colt (9 мм). Он был легким, точным и почти не имел отдачи. На полигоне генералы были в восторге.

А потом началась Филиппино-американская война (1899–1902) и последовавшее за ней восстание на острове Минданао. Там американская армия столкнулась с моро – воинственными исламскими племенами.

Кошмар «Хураментадо»

Воины моро практиковали ритуальные самоубийственные атаки, которые испанцы называли «хураментадо» (поклявшиеся умереть). Религиозный фанатик давал клятву забрать с собой как можно больше неверных, принимал наркотические вещества (жевал бетель), а затем делал страшную вещь.

Он туго перетягивал себе руки и ноги кожаными жгутами или мокрыми веревками. Это снижало отток крови от конечностей, вбрасывало в кровь адреналин, болевые ощущения снижались. Если пуля пробивала ему руку или ногу, кровопотери снижались.

С диким криком, размахивая тяжелым волнистым мечом (крисом) или жутким тесаком (баронгом), такой фанатик бросался на американский патруль из джунглей.

Провал 38-го калибра

Тут-то и выяснилась катастрофическая слабость 9-миллиметровых револьверов. Американские офицеры всаживали в бегущего моро весь барабан (шесть пуль 38-го калибра) точно в грудь, но легкие пули не имели достаточного останавливающего действия. Они прошивали фанатика насквозь, не вызывая немедленного шока.

Моро с пробитым сердцем или легкими успевал пробежать еще десять-пятнадцать шагов, одним взмахом криса сносил голову стрелявшему американцу и лишь после этого падал замертво. Армию охватила паника. Офицеры начали массово писать рапорты о том, что табельное оружие не способно защитить их в ближнем бою.

Возвращение Кувалды

В отчаянии армейское командование приказало вскрыть арсеналы и срочно отправить на Филиппины старые дедовские револьверы Colt Single Action Army 45-го калибра (знаменитые «Миротворцы»). Разница оказалась колоссальной. Тяжелая тупоконечная свинцовая пуля калибра 11,43 мм весом в 16 граммов, летящая с относительно небольшой скоростью, не пробивала тело насквозь. Она отдавала всю свою чудовищную кинетическую энергию цели. Удар такой пули буквально сбивал бегущего фанатика с ног, ломая кости и вызывая мгновенный шок, от которого практически не спасали ни наркотики, ни жгуты.

Появление Colt New Service

Проблема старых «Миротворцев» была лишь в том, что перед каждым выстрелом нужно было взводить курок пальцем (одинарное действие). Армии требовался современный револьвер двойного действия, но со старым добрым убойным 45-м калибром.

Именно ответом на эту потребность и стал Colt New Service (револьвер Вадима), выпущенный в 1898 году. Это был массивный, невероятно надежный револьвер, стреляющий патронами.45 Colt. Он бил так же мощно, как дедовский «Миротворец», но стрелял быстро, как современные модели. В 1909 году армия США официально закупит именно эти револьверы, чтобы вооружить офицеров до появления легендарного пистолета Кольт М1911.

Интересный факт.

В 1904 году американские военные врачи Луис ЛаГард и полковник Джон Томпсон провели официальные испытания на скотобойнях в Чикаго. Они стреляли по животным и медицинским кадаврам из разных калибров, затем исследовали ранения. Их официальный вердикт гласил: «Никакой калибр меньше 45-го не способен надежно остановить решительно настроенного противника».

Это крис.

А это баронг.

И теперь представьте, что на вас с таким бежит находящийся под наркотиками фанатик-островитянин.

Глава 6

– Лодки нам не нужны. В этом вся хитрость.

Стрижак и Лихарёв повернулись ко мне. Один с надеждой, другой с недоверием. Воздвиженский поправил очки и подался вперёд. Любопытно, похоже стало.

– Вспомните плоты, – начал я. – Те, с минами. Как они шли. Течение само их несло, а японец на них и не глянул. Мусор и мусор, камыш оторвался, плывёт себе. За месяцы по Ляохэ этой дряни проплыло столько, что часовому и в голову не придёт присматриваться к каждой кочке.

– Так то мина, – сказал Стрижак. – Ей холодно и мокро не бывает. А тут человека надо доставить, живого.

– Человека и доставим. Только не на плоту. На плоту человек не усидит, перевернёт да потонет. Плот маленький, а пластуны у тебя вон какие лбы.

– Ну так и я про то.

– А ты не сажай его сверху. Пусти его в воду.

Лихарёв поднял бровь. Стрижак нахмурился, не сразу понимая, к чему я клоню.

– Смотри. Человек лежит в воде почти весь, по горло. Наружу торчит одна голова да руки. А держится он за такой же камышовый плот, только без мины. Плоту всего дел – придержать башку над водой да оружие. Такой груз он выдержит, ему много не надо. Со стороны это будет всё тот же клок камыша, что несёт течением. Ни лодки, ни весла, ни силуэта. Кочка и кочка.

– В воде? – Стрижак хмыкнул. – Да человек в этой воде околеет минуту. Она ледяная. Не дойдёт, судорога сведёт, и поминай как звали.

– Не околеет, если сделать так, чтоб вода его не достала. Наденем на него костюм, – продолжил я. – Из брезента, из парусины, из чехлов, чем вы пушки от дождя укрываете, всё сгодится. Костюм глухой, до шеи, с рукавами и капюшоном, с варежками, и наглухо промазанный, чтоб не пропускал ни капли. Человек внутрь под брезент нацепит всё тёплое, что найдётся. Тепло от тела никуда не денется.

Я говорил, а сам уже представлял это. Брезентовые штаны-чулки до шеи, глухие и просмолённые. Что-то среднее между рыбацкими сапогами и водолазным снаряжением, только гораздо примитивнее. Водяной костюм армейский, образца 1904 года. Можно так назвать.

Воздвиженский снял очки.

– Термос, – сказал он тихо. – Вы про термос говорите, доктор. Я слышал это слово, его немцы недавно придумали. Стеклянная колба, а снаружи защитный чехол. Так и у нас. Одежда, а снаружи непромокаемое. Верно ведь?

– Верно. Только термос этот на ногах носить придётся, и грести в нём час, если не два – три.

Лихарёв слушал, тёр щетину, молчал. Потом задумчиво сделал несколько шагов и вернулся.

– А если протечёт? – спросил он наконец. – Где-нибудь по шву. Зальётся студёной водой, ноги сведёт, и человек ко дну.

– Значит, шить надо так, чтоб не протекло. И проверить каждый костюм, прежде чем пускать. Водой окатить, залезть в реку у берега. Хорошо проверить.

– Занятно, – сказал Воздвиженский. Он уже загорелся, я видел. – Занятно и просто. А поверх лица чем прикроем? Голова-то торчит. Часовой в бинокль разглядит белое пятно.

– Лица вымажем, – ответил Стрижак. – Это дело известное. И камыш на плотик навяжем погуще, чтоб голову спрятать. Издали ничего не разберёшь. Плывёт себе куча камыша, а под ней глаза. Наган в чехол, промасленный, глухой. Снимем чехол у берега, перед самым делом. Патрон в нагане воды не особо боится. Но всё же лишний раз мочить ни к чему.

– А потом как? – спросил Зубелин.

– Просто. На берег выбрались, костюм с себя долой, тут же, в камышах. В нём по суше точно не походишь. Бросить у воды, дело сделать, вернуться, снова надеть. Лапы мягкие снизу пришить, чтоб из воды вылезти, в ил не увязнуть, и одежу эту не порвать, – ответил Стрижак. – Мне все уже понятно!

Стало опять тихо. Стрижак смотрел на меня, потом на Лихарёва, потом опять на меня.

– Мать честная, – сказал Зубелин. – Да ведь и правда. С воды нас так и так ждать не станут. А тут и вовсе не человек плывёт, а куст. Такое можно часто делать, не только чтоб того японца уконтропупить.

– Погоди радоваться, – осадил его Лихарёв. – Сперва сшить, потом проверить, а после уж скалиться будешь.

Он ещё походил, подумал. Потом махнул рукой.

– Хорошо. Попробуем. Шейте свои костюмы, доктор, раз выдумали. И вот ещё что. – Он повернулся к Воздвиженскому. – Аркадий Игнатьевич, глушителей надо теперь не один, а пять. По штуке на человека, кто пойдёт. Они нам ещё не раз пригодится, не в этом деле, так в другом. Вы теперь знаете, как их клепать. Вот и давайте.

– Сделаю, – кивнул Воздвиженский. – Тут дело привычное уже. Гильзы латунные у нас есть.

На том и порешили.

К шитью приступили быстро. Место выбрали поодаль, всем видеть не надо, чем мы тут занимаемся, и работа закипела. Казаки натаскали парусины и брезентовых чехлов, тех самых, что укрывают орудия да зарядные ящики от сырости. Брезент был тяжёлый. Резали его на глаз, без всякой выкройки, не по фигуре. Не в модном магазине все-таки мы. Кроили огромные мешки-чулки, широченные, чтоб влезли поверх тёплой одежды. Снизу нашивали мягкие глухие лапы вместо ступней, чтоб можно было ступать по илистому дну и не порвать при этом брезент об коряги.

Шили в два ряда, стежок к стежку, толстыми трехгранными иглами. Хорошо, что те были. Шло тяжело. Брезент – штука очень прочная. Ругань вполголоса не прекращалась. Вместо наперстка – кожаная полоса, надетая на ладонь, с металлической бляшкой посредине. Ей упирались в ушко иглы и вдавливали её в брезент. Самые тяжелые места (где «лапа» подошвы в несколько слоев) протыкали шилом, а затем крючком протягивали нить насквозь.

Оказывается, человека зашивать не так уж и сложно, мрачно про себя шутил я. Кожа у него, к счастью, не такая прочная, как брезент.

Вслух этого не произносил. Услышат, покрутят пальцем у виска все, даже офицеры.

Но главным делом была не кройка и не шитьё. Надо запечатать швы! Тут любая микроскопическая дырка, любой непромазанный стежок мог стоить жизни. В котелках на огне растапливали адскую смесь – сало, деготь, воск. Всё это плавили вместе, помешивали, и полз такой смрад, что глаза слезились. Горячим варевом густо промазывали каждый шов, потом весь брезент целиком, изнутри и снаружи. Втирали жир до тех пор, пока брезент не начинал лосниться. Казаки морщились, отплёвывались, но терпели. Дело того стоило.

– Ну и запах, – сказал один, отворачивая нос. – Хуже, чем в дёгтярне.

– Зато сухой будешь, – буркнул Стрижак, который работал наравне со всеми. – Мажь давай, не отлынивай.

Кто-то приспособил старую малярную кисть, кто-то работал прямо ладонью, обмотанной тряпкой. Скоро руки у всех были в жиру по локоть. Зато брезент вроде выходил непромокаемый.

Я следил, чтоб промазывали на совесть, не халтурили, не оставляли сухих мест по швам.

– Брезент вас от воды бережёт, – объяснял я. – Мокрыми, дай бог, не будете. Но вода и через сухой брезент выстудит вас до костей, если под ним ничего не надето. Тепло держит не брезент, а воздух. Значит, под низ надевайте всё самое тёплое, что есть. Ватные штаны и портянок, сколько влезет, только чтоб ноге не тесно было. Вот в этом тепле и продержитесь.

Первый костюм проверять взялись тут же, не откладывая. Один казак залез в него и стоял в этом мешке, как гриб, руки в стороны. Глядел по сторонам смешно и растерянно. Его начали обливать водой – так, чтоб голову не зацепить. Вроде сухо.

Стрижак довольно оскалился.

– Сухой! – сказал он. – Ей-богу, сухой! Ты глянь, доктор, брезент ни капли не пропустил!

– Это хорошо – сказал я. – Но теперь к воде пойдём, там проверим по-настоящему. Ведро – это не залив.

Туда пошли под вечер, когда стемнело настолько, чтоб нас особо не разглядеть. Казак залез в воду по грудь, постоял несколько минут, потоптался по дну своими мягкими лапами. Вылез. Посмотрели, пощупали изнутри – сухо. И не холодно ему было. Правда, стоял всего несколько минут, а вода имеет привычку просачиваться.

– Жить можно, – повторил я. – Вот и славно.

Пока шили остальные костюмы, другая группа казаков занималась плотами. Ну тут дело было простое, привычное. Из речного камыша вязали подковой, разомкнутым кольцом плоские снопы, чтоб пловец мог просунуть голову и лечь на камыш предплечьями. Держать такому плотику надо всего ничего. Тело в воде, а плот только придерживает голову с оружием да прячет лицо. Со стороны выходил всё тот же обрывок камыша, оторвавшийся от берега и плывущий по своей надобности. Ничего живого, ничего опасного.

Оружие готовили отдельно. Воздвиженский со своими молодцами клепал глушители, все пять, точь-в-точь как первый, только теперь дело шло быстрее, руку набили. Латунные трубки, шайбы, резиновые прокладки от стерилизатора, войлок с солидолом. Наганы в отряде были. Для боя в гаоляне они гораздо удобнее винтовок. Еще лучше бы подошли какие-нибудь револьверы на манер моего, с тяжелой пулей, чтоб вблизи валило наповал, но генералы во всех армиях лучше всего готовятся к прошлым битвам. Этого, наверное, не изменить.

Одежда вышла, прямо скажем, не самая красивая, но красота здесь без надобности. Надо, чтоб человек добрался до того берега сухим и тёплым, сделал то, что нужно и вернулся. Остальное абсолютно неважно.

Все готово. Группа вышла к берегу реки. Четверо казаков и Стрижак стали переодеваться.

Зрелище вышло фантасмагорическое. Казаки влезали в блестящие от жира и дёгтя бесформенные мешки с капюшонами, намазали лица черным. Стали какими-то водными демонами, иначе не скажешь. Кто не знает, что происходит здесь, увидит и убежит.

Пластуны вошли в воду. Каждый лёг грудью на свой плот, положил сверху руки, спрятанные в промасленную ткань наганы с огромными трубками-глушителями и тихо оттолкнулся от дна. Для гребли у них были маленькие деревянные весла.

Я стоял на берегу и смотрел, как в ночной туман, один за другим, уплывают несколько маленьких камышовых кочек. Ни лиц, ни тел. Ни всплеска. Течение приняло их, повернуло, потащило вдоль берега, к устью, туда, где спал в чужой богатой фанзе человек, гонявший японских крестьян умирать и убивать нас. Кочки растаяли в тумане, и залив снова сделался пустым и чёрным.

Мы отошли в камыш. Ждать предстояло долго. Воздвиженский вытащил часы, глянул на стрелки, спрятал обратно. Говорить было не о чем, и мы молчали. С воды тянуло стужей, шинель не грела. Оставалось ждать и надеяться.

* * *

Пятеро казаков скользили по чёрной глади залива. Они лежали животами на крохотных камышовых плотиках, скреплённых верёвками, и гребли руками. Тихо, чтоб не плеснуть. Холодная вода обжимала брезентовые мешки, давила на ноги, стужа потихоньку пробиралась внутрь. Но все терпели. Деваться было некуда.

Над заливом стояла тишина. Ни огонька, ни голоса, только где-то далеко, за отмелью, охала волна.

Над водой раздалось низкое гортанное кряканье. Коротко, с хрипотцой. Через секунду правее отозвалось такое же, потом ещё, и ещё. Крик морской чернети на ночной воде. Пластуны Стрижака подражали птице так, что ни один охотник не отличит. Сигнал простой. Всё в порядке, все целы, идём дальше.

Плыли долго. Залив здесь широкий, а грести приходилось тихо, чтоб не выдать себя плеском. Пальцы мерзли. Им доставалось больше всего, они коченели в ледяной воде, деревенели, и каждый гребок давался тяжелее прежнего. Стрижак держал направление по тёмной кромке камыша и шёл первым. Остальные тянулись за ним. Не кучей, а вразброс, как плывет по реке настоящий мусор. Один плотик забирал вправо, другой отставал, третий отставал совсем. Никакого строя, никакого умысла. Несёт течением мусор, и только. Рядом было много такого же.

Спустя время плотики замерли в камышах у берега. Стрижак поднял бинокль, вытер стекло, вгляделся. В лунном свете проступила богатая китайская фанза. Похоже, та самая, о которой говорил пленный. Она одна тут, не ошибешься. Высокая глинобитная ограда, изогнутая черепичная крыша – знак достатка прежнего хозяина. Во дворе горела жаровня, её красноватый отсвет ложился на стену. У ворот и на тропе к воде топтались двое часовых с винтовками. Они кутались в шинели с меховыми воротниками. Им было холодно.

Один притопывал на месте, грел ноги. Второй привалился к столбу ворот и, кажется, дремал стоя. Изнутри фанзы не доносилось ни звука. Батальон ночевал в землянках и окопах, а тут, у самой воды, было тихо и пусто, если не считать этих двоих да того, кто спал за глинобитной стеной.

Из воды поднялись фигуры. Медленно, беззвучно, огромные и бесформенные, блестящие от обмазки, они вставали из чёрной воды, как водяные лешие из сказок. Казаки стянули с себя костюмы прямо у кромки, оставили их в камышах и сразу сделались лёгкими и быстрыми.

Прячась в тенях, они двинулись к фанзе.

Стрижак поднял наган с тяжёлой латунной трубкой на конце. Прицелился в затылок под меховым воротником. Короткий глухой хлопок. В нос ударило порохом и горелым медицинским каучуком. Часовой у ворот осел, будто ноги под ним подломились. Второй пластун в тот же миг снял второго, у тропы. Казаки подбежали, наклонились и добили кинжалами. Чтоб наверняка. Так надёжнее.

Двое остались страховать у ворот. Остальные во главе со Стрижаком поддели щеколду ножом и бесшумно вошли в дом.

Комната командира.

Огромный кан, подогреваемая кирпичная лежанка, застелен дорогим шёлком. В углу устроен алтарь, синтоистская камидана. Перед ним в плошке тлели благовония, пахло сладко и непонятно. На стене прибит белый шёлковый свиток с чёрной каллиграфией. На столе аккуратно разложены штабные карты, а рядом с ними толстая бамбуковая палка, покрытая бурыми пятнами засохшей солдатской крови. А над всем этим, на особой деревянной подставке, покоился древний фамильный меч в чёрных лаковых ножнах. Командир спал не на перине, а на жёстком деревянном топчане, как подобает истинному самураю. Рядом под рукой лежал револьвер.

Полная тишина. И всё же японец каким-то звериным чутьем вырвался из сна, распахнул глаза и схватился за револьвер. Но Стрижак оказался быстрее и вскинул наган. Глушитель, из которого пуля уже вырвала кусок резины, хлопнул громче прежнего. Будто щёлкнули кнутом, но всё равно еще тихо. Тут же выстрелили и другие. Командир дёрнулся и обмяк. Рука с револьвером так и не поднялась.

Дальше действовали быстро, без слов. Один пластун сгрёб в мешок карты и прочие бумаги со стола. Стрижак взял с подставки фамильный меч, а с пола поднял револьвер убитого. Он оглядел комнату напоследок и мотнул головой к выходу.

Группа так же тихо растворилась во дворе. Мимо жаровни, вдоль стены, к воротам, где ждали двое. Оттуда бегом к берегу. Влезли в брезентовые костюмы, затянулись, плюхнулись на свои камышовые плотики и погребли изо всех сил, вжимаясь в холодную и спасительную чёрную воду, сливаясь с ней воедино.

Они успели отплыть далеко, когда тишину над заливом разорвал истошный крик. То ли сменный караул наткнулся на тела, то ли денщик сунулся к командиру, то ли еще что-то. Казаки обернулись на плотиках. Над японским берегом с шипением взлетали магниевые ракеты, люсткугели, заливая воду и берег мертвенным светом. Там суетились, кричали, раздавались команды. Берег озарился десятками вспышек, японцы принялись беспорядочно палить в темноту залива, в камыши. Вода вдалеке вскипала от пуль. Но пластуны уже растворились во тьме, вне досягаемости, и белый свет ракет до них не дотягивался.

– Поздно спохватились, черти, – усмехнулся Стрижак.

Через час изнурительной гребли плоты ткнулись в родной берег. Здесь их уже ждали. Из камышей поднялись фигуры в шинелях.

* * *

Пластуны вываливались из воды на берег и падали на колени прямо в грязь. Адреналин спал, и силы ушли. Руки тряслись от чудовищного перенапряжения и холода. Мы и солдаты стягивали с них тяжеленные костюмы, стоявшие колом от ледяной воды. Из-под брезента казаки выходили еле двигающиеся, но живые и целые. На плечи им набрасывали тулупы, совали в руки фляжки с разведенным спиртом. Пейте, согревайтесь. Заслужили.

Стрижак вытащил из снятого костюма свёрток в чёрном лаке и протянул мне.

– Твоя задумка сработала, доктор, – сказал он, тяжело дыша.

Я взял меч. Он был тяжелее, чем казался. Уставших, шатающихся от слабости казаков бережно, под руки, повели через камыш в тепло землянок, где уже топились печи и грелась вода. А за спиной, за чёрным заливом, всё не унималась и била в пустоту беспорядочная японская пальба.