Текст книги "Петербургский врач 6 (СИ)"

Автор книги: Михаил Воронцов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 19 (всего у книги 20 страниц)

Глава 22

С того дня Ростовцев стал смотреть на меня совершенно иначе.

Учить его оказалось легко. Голова у Евгения работала быстро, руки он имел хорошие, а главное – он умел молчать и смотреть. Это редкий дар. Половина беды с молодыми врачами в том, что они говорят, когда надо слушать, и лезут что-то делать, когда надо стоять и думать.

Я начал с угля.

– Смотрите, – сказал я и высыпал на лист бумаги горсть черного порошка. – Обычный аптечный уголь, толченый. От отравления им поят, знаете?

– Знаю. Считается устаревшим средством. Малодейственным.

– Правильно считается. Обычный уголь почти бесполезен. А вот этот работает.

Я развел в кружке немного синьки, вода густо подкрасилась. Потом сыпанул туда своего угля, того, что мы прокалили здесь, размешал и дал постоять. Через минуту слил через тряпку. В подставленную склянку потекла вода. Чистая, без единого следа синьки.

Ростовцев взял склянку, посмотрел на свет, поболтал.

– Куда делась краска?

– Осела на угле. Прилипла. Если уголь прокалить как следует, без воздуха, он весь изнутри делается дырчатый, как губка. Одна крупинка, а поверхности в ней с целую комнату. Все, что попадется, она на себя и цепляет. Яд, краску, гнилостную дрянь в кишке. При дизентерии, при отравлении даешь ложку такого угля на стакан воды, и он вытягивает отраву прежде, чем та всосется. Не панацея, но людей спасает.

– Интересно, – сказал он.

– Прокалили в горшке под крышкой, или в гильзе от снаряда. Я покажу как. Технология простая, любой кузнец сделает.

Он записал. Он очень многое педантично записывал в тетрадь. Так сказать, дополнительно к памяти.

Дальше пошла плесень.

Тут я знал, что будет труднее. Для образованного человека в двадцатом веке лечить гнойную рану гнилой мазью из банки выглядит как знахарство, тем более, для выпускника-отличника Академии. Но Ростовцев воспринял это нормально.

– Есть плесень, которая садится на хлеб, на дыни, – сказал я. – Особый ее род. Она выделяет вещество, которое убивает гноеродных микробов. Не всех, но многих. Мы эту плесень разводим на бульоне в банках, потом жидкость сцеживаем, фильтруем через марлю и вату, и получаем настой. Мутный, слабый, но гной он давит.

– На чем основано?

– На том, что микробы воюют между собой. Пастер это видел, Мечников про это писал. Один микроб не дает жить другому. Я всего лишь поставил это на службу. Называется микробный антагонизм, если вам нужно ученое слово для солидности.

Слово ему было нужно. С ним ему становилось спокойнее, как будто оно вставало между ним и знахарством стеной. Ну и пусть стоит. Мне не жалко.

Санитарной части я уделил времени больше, чем всему остальному. Ростовцев поначалу кривился: он хирург, его пять лет учили резать, а не контролировать сортиры. Но я его переупрямил простым счетом.

– Ваш скальпель спасает одного. Хлорная известь в отхожем месте спасает роту.

Он это принял. Не сразу, но тем не менее. И надо отдать ему должное, после этого стал сам гонять солдат мыть котлы, сам следил за кипячением воды, устроил за что-то разнос кашевару.

Разумеется, я показал ему трубку и мешок.

– Вот эта штука кладется в горло, – сказал я, показывая свою дыхательную трубку. – Когда человек без сознания и язык западает, дыхание перекрывается, и он тихо задыхается под наркозом, и никто этого не замечает. Трубку заводишь в трахею, и путь для воздуха открыт. А это, – я поднял дыхательный мешок, – это чтобы совсем дышать за него, если сам перестал. Завел трубку и качаешь, воздух идет в грудь.

Ростовцев взял мех, покачал, послушал, как хлопает клапан.

– Слышал о таком. В Петербурге разрешили этот способ. В Хирургическом обществе шли большие дискуссии, даже со скандалом. Жалею, что не попал на собрание, уезжал из города.

– Я обладатель привилегии на устройства, – последовал мой скромный ответ.

Ростовцев вытаращил на меня глаза.

– Вадим Александрович. Простите, если лезу не в свое дело. Где вы всему этому научились? Уголь, плесень, эта трубка, прочее. В Академии такого не дают. Нигде, черт побери, такого не дают! А вы Академию, я точно знаю, не кончали. Откуда?

Вот он, вопрос. Я ждал его давно. И ответа на него у меня нет, во всяком случае такого, который можно произнести вслух и не угодить в дом для умалишенных.

– Долгая история, Евгений Николаевич, – сказал я. – Как-нибудь потом.

– Понимаю, – ответил он, хотя конечно ничего не понимал.

Война напоминать о себе не переставала.

Обстрелы шли не каждую ночь, но регулярно. Прицельно стрелять в темноте японцы не могли, но то и дело пули кого-то доставали. Их потери от ответного огня должны быть гораздо больше, но японцев это не останавливало. Ходили слухи о предстоящей большой атаке. Дескать, раньше примерно так японцы и делали – прощупывали, а потом шли уже по серьезному, толпой.

Отряд сидел перед зарослями гаоляна. Пройти по нему было легко. Выбраться из него – тоже.

Проволоку мы, конечно, давно натянули. Как все ее сейчас натягивают: колючка в три ряда на колышках, вдоль всего фронта. Но толку от нее выходило немного. Унтер показывал мне, что японец с этой проволокой делает. Ножницы – и она перекушена, ряд обвис, проход готов. А то и проще: накинул сверху шинель, толстую ткань, доску, положил на колючки, и перебрался. Прямой ряд проволоки – это забор для скотины, а не преграда для обученного человека.

Надо было что-то придумать.

Я сел к столу и стал чертить. Это целая наука о том, как удержать позицию против пехоты. Наука страшная, оплаченная миллионами жизней в окопах. Я кое-что об этом помнил.

Первым делом проволока.

Прямой ряд никуда не годится. Он беззащитен перед ножницами. А если ту же самую колючку свить в трубу? В большую пружину, цилиндром, виток к витку, да так, чтобы витки держались друг за друга и не расходились? Тогда ее уже не перекусишь в одном месте: перережешь виток, а пружина цела, соседние держат. Не накинешь шинель: провалится внутрь, между кольцами. А человек, который в темноте ткнется в такую спираль и попробует выпутаться, только глубже в ней завязнет, потому что чем сильнее рвешься, тем крепче колючки в тебя вцепляются.

Я помнил, как эти спирали делают. Дело абсолютно нехитрое. Нужен бочонок, колючая проволока, гладкая проволока для скрепления и крепкие руки. И все!

С чертежом я пошел к Лихареву.

Он сидел в штабной землянке, курил и был не в духе – с утра пришла бумага из штаба отряда, требовали чего-то, что дать было нельзя. Я разложил перед ним свой рисунок.

– Это что? – спросил он, глядя на кривой цилиндр из спиралей.

– Проволочное заграждение, Антон Власьевич. Только правильное.

Я объяснил. Про пружину, про то, что ее не перекусишь и шинелью не накроешь. Про то, что раскатать такие цилиндры можно прямо в камышах перед позициями, в два-три ряда. Тогда всякий, кто полезет, застрянет в них с шумом на всю округу. А ночью нам, в принципе, только того и надо. Тогда пулеметы добавят еще шуму.

Лихарев слушал. Он вообще привык к тому, что я предлагаю всякие странные вещи. Относился к этому философски: непонятно, но любопытно.

К тому же они часто бывали полезны, это надо признать.

– И ты говоришь, это просто сделать? – спросил он наконец.

– Еще проще, чем канонерку утопить, – хмыкнул я. – Нужна колючая проволока, ее у нас в запасе уйма, и гладкая проволока, чтобы витки скреплять. С ней посложнее. И дайте мне десяток-другой солдат, у которых руки не из того места растут, откуда у большинства, и через несколько дней я вам оплету все позиции.

– Гладкую проволоку где взять?

– А ее тут кругом много валяется. – Я уже думал об этом. – Связисты много линий бросили. Тянут телефон и телеграф на передовую, а как отступление или обстрел, провода брошены. Лежит эта нитка по кустам, для связи негодная, а для моего дела в самый раз. Плюс старые китайские линии есть, заброшенные. Плюс те столбы, что хунхузы да японцы валили или провод срезали – там ее ее тьма. Послать людей собрать, и натаскают очень много.

Лихарев подумал. Потом ткнул пальцем в чертеж.

– Стрижака бери. Он в округе тут все знает. И Воздвиженского попроси, у него в батарее народ рукастый, и инструмент всякий есть.

За дело взялись наутро.

Казаки оказались понятливые. Я показал одному, как вяжется спираль, и дальше можно было не объяснять. Я немного побаивался, что скажут – «это не наше, нам шашку и рубить врага», но нет. Военное дело им было интересно.

Работали так. Взяли бочонок, вкопали в землю два столба и укрепили его между ними на манер вертела, чтобы вращался. Двое казаков, обмотав руки брезентом от колючек, брали катушку и наматывали проволоку на бочонок виток к витку. Крутили бочонок, и колючка ложилась тугой пружиной, виток к витку. Потом начиналось главное, то самое, ради чего вся затея.

Пока пружина сидела на бочонке и держала форму, соседние витки надо было скрепить между собой, чтобы после снятия они не расползлись. Тут и шла в ход собранная гладкая проволока. Казак брал пассатижи, подхватывал кусок гладкой нитки и скручивал первый виток со вторым, второй с третьим, дальше по всей длине. Скрепляли не сплошь, а через промежуток, и главное – вразнобой, в шахматном порядке. Один ряд скруток пускали поверху, следующий сбоку, третий снизу, чтобы пружина держалась со всех сторон и не проседала. Я показал это один раз, старший из казаков, рябой дядька по фамилии Опанасенко, кивнул, повторил и сказал:

– Это как бочку набивают, ваше благородие. Обручами, чтоб клепка не разъехалась. Понятное дело.

Понятное так понятное.

Когда витки скрепили по всей длине, пружину стягивали с торца, как снимают кольцо с пальца. Она сходила плотным цилиндром и держала форму сама. Ее оттаскивали в сторону, а бочонок был готов под следующую. Готовую спираль можно было катить, как обруч, растягивать гармошкой втрое против ее длины и раскладывать где надо.

Провод собирали тем временем другие. Казаки и солдаты ушли проверять местность вдоль старых линий и натаскали столько спутанной проволоки, что хватило с запасом. Приволокли даже целый поваленный столб с намотанным на нем клубком – где-то его свалили не то хунхузы, не то японцы, провод срезали, а смотать поленились. Нам это на счастье. Проволоку эту разбирали, распрямляли, рубили на куски нужной длины, и она шла в дело.

Дня через три перед позициями лежали первые готовые цилиндры. Мы вынесли их в гаолян ночью, при луне, чтобы японец не разглядел, что мы затеваем. Раскатали в два ряда вдоль всего фронта, растянули, сцепили между собой концами, притоптали к земле кольями. Теперь тут стояла стена, которую так просто не пройдешь.

Но одной проволоки мне было мало. Она далеко не панацея.

Обычный хирургический шелк.

Он у меня был, его привозили обозом в мотках, для швов. Тонкий, крепкий. Японский солдат, а тем более диверсант в темноте кое-что видит. Веревку, шпагат, и тем более саперную проволоку – она блестит. Но тонкую шелковую нить, натянутую в траве у самой голени, не разглядит никто.

Пожертвовать пришлось несколькими катушками.

Дальше нужно что-то, что даст знать, когда нить заденут. Колокольчиков у нас не водилось, тем более звенеть на весь гаолян или камыш от каждого порыва ветра – нехорошо.

Я взял горсть винтовочных патронов и вытащил из них капсюли. Это несложно. Маленькая латунная чашечка с гремучим составом, та, по которой бьет боек. Стукни по ней – хлопнет. В тихую ночь очень даже слышно. А если под каждый капсюль подвести пружинку с бойком и связать этот боек с натянутой нитью? Тогда стоит человеку задеть шелк, боек срывается, бьет по капсюлю, и бабах.

Возни с этими растяжками вышло много. Мы с Воздвиженским полдня сидели, приспосабливая бойки, он в этом деле понимал больше меня. Наделали десятка два таких «сигнализаций». Ночью пластуны вынесли их в камыш и гаолян и расставили перед спиралью, натянув шелк на пару ладоней от земли, где его не видно и где нога зацепит вернее всего.

Теперь оставалось еще кое-что.

Нужен удар по площади, разом, широким веером, направленный туда, откуда пойдет атака.

Материал – под рукой. У Воздвиженского в батарее скопились пустые латунные гильзы от трехдюймовых снарядов, и еще у нас были прочные жестяные ведра. Начинка: обрезки гвоздей, куски проволоки, железо, любой металлический хлам, который только нашелся.

Устройство было проще некуда. В гильзу или ведро на дно клали заряд пороха. Сверху плотно засыпали железо. К пороху выводили запальный шнур. Готовую банку вкапывали в землю под наклоном, открытым концом наружу, в сторону зарослей, и маскировали, чтобы не видно. Наведешь ее раструбом на предполагаемое направление атаки, и она ударит всем содержимым по вееру, шагов на полсотни, скосив все живое на этом пути.

Дежурному оставалось в нужный момент поджечь шнур. Дернул, поднес спичку – и в заросли уходит сплошная стена железа.

– Это же картечница получается, – сказал Воздвиженский. – Только неподвижная. Одноразовая картечница в ведре.

– Именно. Дешево и сердито. Одну штуку разрядил, вкопал следующую.

Мы наделали таких банок с десяток и вкопали их вдоль всего фронта, наведя раструбами в сторону врага. Шнуры вывели в окоп.

Провозились со всем этим хозяйством несколько дней. Спираль, растяжки, банки в бруствере. Я валился с ног, но фронт наш стал не тот, что прежде. Снаружи все то же: землянки, вал, гаолян. А внутри зарослей теперь пряталась стена из колючей пружины, невидимые шелковые нити со сторожками. А еще дальше, десяток жестяных банок, готовых выстрелить железом.

Японцы, конечно, видели нашу возню. Заметили проволоку. Даже может поняли, что в гаоляне теперь нити. Насчет картечниц – не знаю, эта штука не очень понятная, если смотреть издалека. Но все равно, до конца эффективность нововведений была для них неясна. Наверняка прикидывали, как преодолевать проволоку, но по-настоящему узнать, что работает, а что нет, можно только в бою.

Через несколько дней они все-таки полезли. Погнали командиры солдат вперед.

Ночью я не спал. Не спалось. То ли от усталости, то ли еще из-за чего-то. Забегался. Лежал, дремал, и услышал хлопок в гаоляне. Капсюль? Мой сторожок сработал?

Я вскочил. Сон слетел мгновенно.

Не успел я натянуть сапоги, как началось по настоящему. Треск, крики. Похоже, кто-то все-таки запутался в проволоке.

С поста ударил один выстрел, за ним второй, а потом пулемет.

Наши открыли огонь по тому месту, откуда шел шум. Японцы ответили – из темноты захлопали их винтовки, засвистели пули над бруствером.

Затем полыхнуло. Картечница. В гаолян ушел веер железа. Гвозди, обрезки, все разом. Широким снопом на полсотни шагов. В ответ – жуткие крики боли. Попали.

Еще один взрыв, и новая порция железа ушла в заросли. Снова крики.

Слева хлопнула третья банка. Опять железный веер, опять крик.

Японцы поняли, что дело плохо, и покатились назад. По ним продолжали стрелять. Ушли наверняка не все.

Все закончилось быстро. Несколько минут, и все. Стрельба стихла, только изредка кто-то из дежурных посылал пулю, если видел какое-то шевеление.

Я стоял в окопе, прижавшись к стенке, с кольтом в руке, и слушал, как прекращается бой. Стрелять мне так и не пришлось, до меня никто не добрался, и слава богу. Лихарев велел беречься, я обещание почти сдержал. Из окопа не вылез.

Он прошел вдоль вала, пригибаясь, проверяя посты.

– Все целы? – окликнул он.

– Все, ваше благородие! – отозвались с постов, один за другим. – Целы!

Появился Стрижак, дошел до меня, глянул на кольт в моей руке, хмыкнул.

– Живой, доктор?

– Живой. И, кажется, без работы остался. Некого латать.

– Это ты верно подметил. – Он оскалился в темноте. – Своих латать некого. А ихних, поди, в гаоляне тьма валяется.

Глава 23

Верхового заметили с северного поста, когда до него оставалось версты полторы. Солдат прибежал к штабной землянке, запыхавшись.

– Одиночный, вашбродь! Гонит вовсю, конь в мыле!

Один всадник, среди бела дня, по открытой дороге. Так ездят только те, кому положено торопиться, и с бумагами, которые жгут карман. Лихарев вышел наружу, я тоже. Работы в лазарете с утра не нашлось: после ночного боя не прибавилось ни одного раненого. Я слонялся без дела, что на войне само по себе подозрительно. Но на самом деле решил немного отдохнуть. Без этого нельзя.

Всадник подошел к валу рысью, уже усталой, спотыкающейся. Конь был загнан – бока ходили, как кузнечные мехи, с морды хлопьями летела пена и тут же схватывалась на холоде. Сам верховой оказался молоденьким хорунжим, заиндевевшим до бровей (у нас поднялся мороз). Усы, брови, башлык – все белое, в инее. Он сполз с седла, не сполз даже, а отвалился, устоял на ногах и козырнул.

– Господин подполковник! Срочный пакет из полевого штаба армии. Приказано вручить лично и получить расписку.

Из-за пазухи он вытащил плоский пакет. Серая казенная бумага, шпагат крест-накрест, на узлах сургуч. Печати целые, я видел, как Лихарев машинально провел по ним пальцем. Привычка: сначала проверь сургуч, потом читай.

– Коня примите, – сказал Лихарев казакам. – Вываживать полчаса, не поить сразу. А вы, хорунжий, в землянку, к печке. Стрижака найдите, пусть ко мне идет. Чует сердце недоброе… и слухи разносятся. Боюсь, это по его душу. Да и вы, доктор, придите.

Хорунжего я по дороге в землянку осмотрел, благо шли рядом. Обмороженного на нем не нашлось, только обветренное. Нос и скулы содраны ветром до красноты, губы потрескались. Я велел ему смазать лицо мазью, которую сейчас принесет по моей просьбе фельдшер (не пенициллиновую, такого, слава богу, не надо), и не соваться к печке вплотную: с мороза к жару нельзя, кожа слезет. Он кивал.

О том, что в пакете, он не знал.

– Не могу ведать, – сказал он, отогреваясь у печки и обхватив кружку с чаем обеими руками. – Мое дело довезти. Скажу одно: я такой пакет не первый везу. Нас, посыльных, вторую неделю гоняют по всему фронту, как борзых. И все больше по конным частям.

Стрижака искать не пришлось, он уже шел сам. Новости в отряде разносятся быстро.

Лихарев разрезал шпагат, развернул бумагу и стал читать. Читал он молча, и по мере чтения лицо у него мрачнело. Закончив, он положил лист на стол, разгладил ладонью и подвинул к нам.

– Полюбуйтесь.

Бумага была короткая.

«Начальнику Приморского отряда подполковнику Лихареву. Предписываю немедленно по получении сего выделить из состава вверенного отряда сотню подъесаула Стрижака в полном вооружении и снаряжении, при лошадях. К сотне прикомандировать зауряд-врача Дмитриева с необходимым медицинским имуществом. Сотне форсированным маршем следовать в район деревни Сыфантай, где поступить в личное распоряжение генерал-адъютанта Мищенко. Об исполнении донести».

Подпись, номер, число. О том, зачем мы понадобились генералу, ни слова. Ни намека даже.

– В личное распоряжение, – повторил Лихарев вслух и постучал пальцем по листу. – Понимаете, что это значит? Это значит, что Мищенко вас затребовал поименно. Не сотню казаков вообще, а твою, Матвей Кузьмич. Не врача какого-нибудь, а вот его. Запомнил, стало быть, смотр.

– Выходит, запомнил, – сказал Стрижак. По голосу было слышно, что он не огорчен. Скорее наоборот.

– Тебе, вижу, нравится. – Лихарев глянул на него исподлобья. – Конечно. Застоялся ты тут, в камышах. А мне каково? Я на чем остаюсь? Лучшую сотню забирают. Полфронта у меня на твоих казаках держалось, если считать по делу, а не по спискам.

Он встал, прошелся по землянке.

– И доктора забирают, – продолжил он. – Вот это хуже всего. К тебе, Вадим Александрович, я, грешным делом, привык. Привык, что у меня люди с дырками в животе выживают. Что тиф не косит роты и раны стоят чистые. Другие отряды хоронят, а я в строй возвращаю.

– Лазарет остается, Антон Власьевич. И Ростовцев остается. Он теперь справится.

– Ростовцев твой неглуп, спору нет. Но он – не ты. – Лихарев махнул рукой и сел обратно. – Ладно. Приказ есть приказ, через голову не прыгнешь. Отписал бы я Куропаткину, что доктор мне самому нужен, да кто меня спросит. Бумага генеральская, из полевого штаба. Тут не поспоришь, тут исполняют.

Он помолчал, глядя на предписание, потом заговорил более-менее спокойным тоном.

– Любопытно, зачем вы им. Мищенко – кавалерия. Вся конница правого фланга под ним. И вот он стягивает к себе сотни отовсюду, даже из такой дыры, как наша. Значит, конный кулак собирают, и большой. А раз большой, значит, дело затевается серьезное. Я так понимаю: готовят наступление. Ударят конницей в стык, следом пехота, и попробуют наконец продавить японца. Может, и пора. А может… Знаете, чем это кончается, когда конницу пускают в лоб на окопы?

– Догадываюсь, – сказал я.

– Вот и я догадываюсь. Сгноят вас там, Вадим Александрович. Бросят лаву на пулеметы, положат половину, а вы со своим скальпелем будете по снегу ползать от одного к другому. – Он поморщился. – Прости, Матвей Кузьмич, каркаю. Может, и обойдется.

– Бог не выдаст, – сказал Стрижак равнодушно. – Не казачье это дело, помирать раньше времени.

Я слушал и молчал. Лихарев рассуждал как окопный офицер, и по-своему логично. Но тут другая картина. Конницу не собирают в кулак для удара в лоб, для этого есть пехота и артиллерия. Лошадь против окопа с проволокой не пойдет. Конную массу копят для одного: чтобы бросить ее в обход, в глубину, по тылам. Дороги, мосты, склады, станции. Налететь, сжечь, взорвать и уйти раньше, чем противник развернется. Рейд.

Вслух я ничего этого не сказал. Догадки при себе держать полезнее, целее будешь.

– Когда выступать? – спросил Стрижак.

– Написано «немедленно». Значит, завтра затемно, раньше не соберетесь. Сегодня перековка, вьюки, довольствие.

Лихарев поднялся, давая понять, что разговор окончен.

– Все, господа. Времени у вас сутки, и я бы на вашем месте не тратил его на разговоры.

Остаток дня ушел на передачу хозяйства.

Ростовцев выслушал новость молча. Неделю назад он бы, пожалуй, обрадовался: вся медицина отряда переходит к нему. Теперь лицо счастливым не было. Понимал, что именно на него переходит.

– Уголь жгите, как жгли, – объяснял я, – запас держите фунтов двадцать, не меньше. Теперь главное.

Я открыл свой ящик с посевами.

– Оставляю вам все это. С собой забираю только высушенные образцы. Как выращивать и применять, помните.

Ростовцев только кивал.

Да, высушенные образцы поедут со мной. Кто знает, что случится дальше. Туда же, во вьюк, пошла зеленки, мешочек угля, шовный шелк, кетгут, хлороформ, кокаин, шприцы и прочее, весь мой хирургический набор. Инструменты я переложил ветошью и упаковал так, чтобы не гремели и не побились.

Дыхательные мешки я оставил в лазарете. Хотел взять хоть один и передумал. Резина на здешнем морозе дубеет и трескается, в седельном вьюке мешок побьется за первый же переход. Да и не для рейда эта вещь: она для операционной, для стола, для помощника рядом. Там, куда мы шли, если у человека остановилось дыхание, то, вероятно, это уже все.

– Берегите их, – сказал я Ростовцеву. – Второго завода «Треугольник» тут поблизости нет.

– Сберегу. – Он помялся, потом все-таки сказал: – Вадим Александрович. Я хотел… В общем, спасибо. Я сюда ехал учить, а вышло наоборот. Постараюсь не испортить то, что вы тут поставили.

– Не старайтесь не испортить. Старайтесь сделать лучше, это надежнее работает.

Он грустно улыбнулся.

Вечером зашел проститься Воздвиженский. Принес флягу с коньяком, мы выпили по глотку.

– Завидую, – сказал он. – Честное слово, завидую. У Мищенко вся конная артиллерия сейчас, забайкальские батареи, поговаривают. Настоящее дело будет. А я тут сиди да жди, пока японец в проволоке запутается.

– Тут уже ничего не поделаешь.

– Да. – Он спрятал флягу. – Возвращайтесь, доктор. С вами тут не скучно было.

Кузьма Лукич прощался последним, уже у коней. Долгих слов у него не нашлось, да я их и не ждал. Он проверил, как увязаны мои вьюки, подтянул ремень, который и без него держал, и сказал только:

– Вы там, ваше благородие, поперек пуль не становитесь. Ваше дело после пуль начинается, а не до.

– Постараюсь, Лукич. Ты тут Ростовцева придерживай, если понесет.

– Не понесет. Обтесался. – Он подумал и добавил: – Хороший из него врач выходит…

Выступили затемно, часа за два до рассвета.

Сотня вытянулась по дороге длинной темной лентой. Сто с лишним всадников, вьючные лошади с овсом и сухарями. Все перекованы на зимние подковы с шипами, и теперь копыта не скользили по обледенелой дороге, а вгрызались в нее с хрустом. Казаки сидели в седлах по-хозяйски, одетые тепло. Стрижак свое войско в дорогу собрал так, что придраться было не к чему.

Лихарев вышел проводить. Стоял у ворот, засунув руки в рукава, смотрел, как сотня проходит мимо. Мне на прощание сказал коротко:

– Вернешься – приму. Место твое тут никто не займет. Все, езжай.

Дорога пошла на северо-восток, прочь от залива, от камышей, от нашей соленой грязи. Грязь, кстати, не так давно кончилась. Вместо нее началась зима, настоящая, маньчжурская, о которой меня когда-то предупреждали.

Ветер тут был как наждак. Он шел с севера, сухой, колючий, и драл любой открытый кусок кожи. Снега лежало немного, его сдувало с промерзшей земли и несло понизу белыми змеями, через дорогу, между конских ног. Лошади заиндевели с головы до хвоста, у морд висели сосульки от дыхания. У казаков усы и брови стояли белые, ледяные, и все лица до глаз были замотаны башлыками.

Я в первый же переход понял, что мороз на марше – противник посерьезнее хунхузов, и объявил Стрижаку свои правила. На каждом привале десятникам осматривать людей: щеки, носы, уши. Белое пятно на коже – отогревать, снегом не тереть, им только кожу сдерешь. Ноги переобувать, портянки перематывать сухим концом, кто поленится, тот без пальцев останется. Не пить водку на морозе в седле: тепло от нее короткое и обманное, а замерзают с ней быстрее.

– Слыхали, черти? – гаркнул Стрижак сотне. – Доктора слушать, как меня! У кого нос отвалится, тому я второй не пришью, и он не пришьет!

Казаки смеялись, но правила соблюдали. Народ они были тертый, забайкальцев среди них хватало, и что такое зимняя дорога, понимали без лекций. За три перехода проблемы были только у двоих: у одного прихватило щеку, появилось белое пятно с пятак, отогрели вовремя, у второго замерз палец на ноге, первая степень, пузырей нет. Оба остались в строю. Для такой дороги – почти ничего.

Мороз, между прочим, воевал не только с людьми. На первой же ночевке казаки разобрали винтовки и стали протирать затворы насухо, от смазки. Я спросил зачем. Оказалось, ружейное масло на таком холоде густеет в мазь, и затвор к утру можно не открыть. Смажешь щедро, останешься с дубиной вместо винтовки. Забайкальцы это знали с дому и учили остальных. Я взял себе на заметку: с кольтом та же история, протер и его.

Ночевали в китайских деревнях, в фанзах. Фанза – жилье так себе, стены из глины с гаоляновой соломой, окна бумажные. Но у китайцев есть кан, лежанка во всю стену, а под ней дымоход от очага. Топишь очаг, и глиняная лежанка греется, как печной бок. На горячем кане, вповалку, в тесноте, ночь проходила терпимо. Китайцы на постой пускали без радости, но и без скандала: казаки платили. Стрижак за этим следил строго. Умный человек: нам через эти деревни, может, еще обратно идти.

На второй ночевке работа нашлась и мне. В той же деревне заночевал попутный обоз, и обозные привели ко мне солдатика, ездового. Тот днем промочил ноги на переправе через ручей, постеснялся доложить и доехал до ночлега в обледенелых сапогах. Сапоги с него снимали вдвоем, с трудом. Обе ступни белые, твердые на ощупь, чувствительности нет. Обморожение, и глубокое.

Растирать такое нельзя, поломаешь отмороженные ткани, как стекло. Греть у огня тоже нельзя, сожжешь то, что еще можно спасти. Я велел налить два ведра воды, чуть теплой, едва-едва, и грел ему ноги в воде, понемногу подливая горячую. Час возни. К концу ступни порозовели, вернулась боль, ездовой скулил сквозь зубы, и это было хорошо: болит, значит, живое. Пальцы на левой оставались сомнительными, два побагровели и вздулись. Я перевязал их сухо, с ватой, велел обозному унтеру везти парня в этап, в тепло, и не вздумать ставить его на ноги неделю.

– Довезу, – сказал унтер и посмотрел на меня с сомнением. – А пальцы как же? Отвалятся?

– Может, и обойдется. Через три дня будет видно. Черное отрежут, остальное заживет.

Унтер покрутил головой и увел своего ездового. А от меня полночи не отходила невеселая мысль: если так выглядит обычный марш, то что будет там, куда нас ведут.

На второй день дорога стала оживать. Сначала попался встречный обоз, пустой, потом еще один. Потом мы стали обгонять попутных: пехотная рота на марше, вереница саней с сеном. Все это тянулось в одну сторону с нами, к правому флангу. У колодца в большой деревне поили коней рядом с чужой сотней, оренбуржцы, шли откуда-то из-под Мукдена. Их есаул на вопрос «куда» пожал плечами: туда же, куда и вы, а зачем – господь ведает и Мищенко.

– Что же это такое, – сказал мне Стрижак, когда мы отъехали. Он держался рядом со мной весь марш, не то охранял, не то разговором спасался от скуки. – Со всей армии конницу гребут. Уральцы, слыхал, идут, донцы. Это ж какая силища собирается. Куда столько?

– А сам как думаешь?

– Думаю, наступать будем. – Он пожевал ус, вытащил его из-под башлыка. – Только чудно. Для наступления конницу при пехоте держат, по дивизиям. А тут ее в одно место сгребают, в кучу. Кучей на окопы не ходят.

Он соображал в своем деле. Но я говорить на эту тему не хотел.

– Поживем – увидим, – сказал я.

К вечеру третьего перехода мы вышли к долине Хуньхэ.

Сыфантай мы почуяли раньше, чем увидели. Сначала над краем равнины поднялся дым. Не столб, а сплошная низкая пелена, какая бывает над большим селом в мороз. Потом донесся гул – слитный, живой, из тысячи звуков сразу. А потом дорога поднялась на пологий холм, и внизу открылось все целиком.

Я такого скопления войск еще не видел. Ни на станциях, ни в Харбине, нигде.

Большая китайская деревня, а вокруг нее на заснеженном поле – лагерь без конца и края. Коновязи тянулись рядами, сотнями рядов, и у каждой стояли лошади. Тысячи лошадей. Между коновязями горели костры, и дым от них стелился по всей долине. Ржание, звон котелков, стук топоров, чей-то мат, чья-то песня, и все это сливалось в тот самый гул, слышный за версты.

Мы спустились и пошли через лагерь шагом, разыскивая коменданта. По сторонам было на что посмотреть.

Народ тут собрался со всей империи. Уральцы в лохматых папахах, бородатые, спокойные. Забайкальцы на своих мохнатых низкорослых лошадках, неказистых с виду, но эти лошадки, я уже знал, жуют гаолян и идут по морозу там, где строевой конь ложится. Донцы. Драгуны в касках-фуражках, регулярная кавалерия, у этих все по уставу, даже костры горели в линеечку. А у крайних фанз бурки, черные папахи, кинжалы в серебре. Кавказцы. Горцы, за десять тысяч верст от своих гор.