Текст книги "Петербургский врач 6 (СИ)"

Автор книги: Михаил Воронцов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 20 страниц)

Глава 3

Со стороны плотики – обыкновенный хлам, какого по Ляохэ плыло без счёта, но внутри каждого чернело пустое гнездо. Туда ляжет заряд, затем его замаскируют.

Воздвиженский занимался взрывчаткой.

Я заходил поглядеть, как у них идёт. Шло, в общем, неплохо. Они брали подрывные пироксилиновые шашки, складывали в плотную холщовую обмотку, обвязывали, обмазывали густой колесной мазью, чтоб вода не добралась, и получался ком пуда на два с лишним, тяжёлый, как чугунная гиря. Воздвиженский с трудом поднял один такой и остался доволен.

– Проломит, – сказал он. – Если ткнётся куда надо, проломит наверняка.

Из снарядной ударной трубки он вынул боёк с капсюлем, приладил к заряду, а спереди насадил решётку из тонких реек. Рейки торчали вперёд, в стороны, на пол-аршина дальше самого кома, и от них шла проволочка к чеке. Плот несёт бортом, усы первыми тычутся в железо, гнутся, дёргают проволоку, та выдёргивает чеку, боёк срывается и накалывает капсюль. Капсюль поджигает пироксилин. Простая механика, грубая, но в этом и достоинство. Чем меньше в такой штуке хитрых частей, тем меньше поводов ей отказать.

– Один боком пройдёт, другой в камыше застрянет, – говорил Воздвиженский, прилаживая усы к третьему заряду. – А пятый, глядишь, носом в борт. Хоть один из пяти. Больше не прошу.

– А если все мимо?

– Значит, не повезло, что сказать. Но очень жаль будет, если эти красавцы промахнутся.

Он театральным жестом показал на готовые заряды. Тёмные, мрачные, оплетённые верёвкой. От каждого торчала растопырка реек. Со стороны не разберёшь, что это и для чего, какой-то мусор, выловленный из реки, даже без маскировки камышом.

– Только вот что меня грызёт, – тихо сказал Воздвиженский. – Усы. На воде их водой и зальёт, чека разбухнет. Дерево есть дерево. Намокнет, и боёк не сорвётся.

– Так смажьте салом и чеку.

– Смазал уже всем чем можно. – Он вздохнул. – А всё одно не поручусь. Вода есть вода. Не угадаешь, на что она способна.

Ну, пусть сам разбирается. Артиллерийское и подрывное дело – его вотчина.

А моя – медицинская. Много что надо сделать, и первым на повестке стоял пенициллин.

У меня лежали раненые. Те, кого я вытащил в ту ночь, после штыковой и обстрела. Пахомов с зашитой кишкой, казак Лагута с дырой в бедре, ещё двое. И каждый из них держался лишь до того часа, когда под повязкой начнёт собираться гной. А он может начать. Тут не Петербург. Тут грязь, солончак. Рана может нагноиться сама собой, что с ней не делай.

С Лагутой это, возможно, уже начиналось. Я снял с его бедра повязку поглядеть и не обрадовался. Рану я оставил открытой, как и положено, затампонировал марлей с йодом, и пока она держалась чистой. Но края припухли, покраснели, и кожа вокруг стала горячее, чем надо. Казак морщился, когда я нажимал рядом с раной. Пока ничего страшного, обычное воспаление, такое идёт почти у всех. Но я знал, во что оно может перерасти. Сначала под марлей собирается гной, желтоватый, потом серый, потом зеленоватый и зловонный. А дальше по бедру вверх ползёт краснота. Человек начинает гореть, и спасти его можно уже только ножом, отняв ногу выше колена. А то и не спасти.

– Жжёт? – спросил я.

– Дёргает, ваше благородие.

– Терпи. Перевяжу.

Я сменил тампон, присыпал, замотал заново. Больше пока сделать было нечего. Зеленку я на такое тратить не стал, её мало, но самое главное, она тут без толку. Нужно другое.

Мне нужен пенициллин. Его надо выращивать. Примерно так, как я это делал в Петербурге.

Но этому были препятствия. И главное из них – холод.

Плесень растёт в тепле. Не в жаре, а в умеренном, постоянном тепле, градусов под двадцать пять, и держать его надо неделю, а то и полторы, без провалов. Но тепла тут не было нигде. В землянках с потолка дул ледяной сквозняк, печи из снарядных гильз грели только того, кто сидел вплотную. Поставить банки в такую землянку всё равно что выставить их на улицу. Простынут, плесень захиреет, и вся моя затея пойдёт прахом.

Значит, тепло надо сделать самому. Как – я уже знал. Натренировался на гаоляне, опыт получил.

– Антон Власьевич, мне нужна ещё одна землянка.

– Землянка. – Он искоса посмотрел на меня. – Так вроде ж сделали столько, сколько вы просили.

– Не под раненых. Особая. С тёплым полом. Для лекарств. Иначе нельзя.

Лихарёв тихо засмеялся. Смех у него вышел усталый.

– С тёплым полом, – повторил он. – Доктор, вы случайно еще и не строитель? Всех солдат в землекопов перевели.

– Перевёл, – согласился я. – Зато гаолян теперь горит, и вода кипячёная. Согласитесь, что выгодно.

Он кивнул. Возразить было нечего, и это его, кажется, забавляло.

– Ладно. Под что хоть землянка-то? Для каких лекарств?

– Есть у меня с собой одно средство, экспериментальное, из Парижа. Только что испытывать начали, в дело ещё толком не пошло. Но действует так, что от заражения крови вытаскивает человека, которого иначе хоронить. Его надо растить в тепле. Не вырастет, нечем мне будет серьезные раны лечить. Да и вообще, любая царапина здесь убить может.

Никакого Парижа, разумеется, тут не было, но так поверят мне быстрее. Париж звучит солидно. Париж внушает доверие. Что я могу поделать!

– Из Парижа, – сказал Лихарёв с уважением. – Ишь ты. Ну что сказать. Берите людей, ройте.

Рыли так же, что и траншеи для сушки гаоляна. Узкую длинную канаву под полом будущей землянки, с устьем для тяги с одного конца, как дымоход в блиндаже. Внутрь огонь, сверху земляной свод. Снизу идет тепло. Сверху уже сама землянка. Накат, гаолян, глина.

Солдаты, которые рыли, посматривали на меня косо. Я слышал, как один сказал другому вполголоса, не особенно таясь.

– Ишь, барин-доктор. Себе хоромы с тёплым полом ладит. Небось босыми пятками тут ходить хочет.

– Не для пяток, – сказал я громко, и тот вздрогнул, все-таки не ждал, что услышу. – Тут лекарство храниться будет. То самое, которым вас, дураков, случись что, отхаживать. Так что рой старательнее. Для своего здоровья роешь.

Он промолчал и продолжил копать. Не знаю уж, поверил или просто не захотел связываться.

Затем я зашел к Демину. С ним у нас уже была история, когда я в первую же ночь вытряхнул его из землянки, и он этого, понятно, не забыл. Но после того, как гаолян пошёл сушиться и котлы перестали стоять в дыму, Дёмин ко мне потеплел. Должно быть, кипяток и тепло перевесили обиду. Понял, что не ерунду я говорил. Здесь, на отшибе, всякий, кто облегчает жизнь, быстро делается своим. Да и в целом человек он вроде весьма здравомыслящий. Возможно в том, что отряд был более-менее обеспечен всем необходимым, была его заслуга.

– Картошка у вас есть? – спросил я с порога. Вот так, без предисловий. Пусть, черт побери, привыкают к моим необычным требованиям.

Дёмин поднял голову. Маленький, чистенький даже в этой грязи, с реденькими светлыми усиками, он в землянке держал такой порядок, будто она находилась во дворе какой-нибудь петербургской канцелярии.

– Картошка? – насмешливо изумился он. – Есть немного. А зачем вам картошка, позвольте спросить? Голодаете? Так и кроме картошки еда имеется… Неужто она ваше любимое блюдо, без которого вы никак? Не обижайтесь, но очень уж странный вопрос…

– Мне для дела. Картошки фунтов пять. И сахару. Или патоки, если есть.

– Сахар. – Дёмин поднял брови. Сахар тут был ценностью, чай с сахаром – чуть ли не единственная радость солдатской жизни, и просто так его не давали. – Сахару чересчур много выдать не могу, доктор, он под счётом. А на что он вам, если не секрет? Если для важного дела, тогда, конечно, какой разговор. Или вы очень любите сладкое? Говорят, оно полезно от нервов…

– Лекарство варить.

– Из картошки с сахаром⁈

– Из них самых.

Он встал, развел руками, пожал плечами. Дескать, что я могу сделать, только поверить. Не дать – настырный доктор пойдет к командиру, зачем доводить до этого.

Он посмотрел на меня так, как смотрели уже многие тут. С сомнением, но и с некоторой опаской. Но картошку я получил. И патоку тоже. Тёмную, густую, в жестянке. И сахар.

– Под отчёт спишу как порчу, – сказал он не то в шутку, не то всерьез. – Подмокла, мол. Только вы, доктор, если выйдет толк, мне после скажите, что это вообще такое. Любопытно, и очень.

– Скажу непременно, – ответил я, пожалев, что спросил про картошку, а не про дыни, на которых пенициллин растет еще лучше. Ну а вдруг у хозяйственного Демина где-то завалились. Шутка.

Картошку я принялся варить сразу. В чистом котле, который сам выскреб и обдал кипятком. Нарезал ее, не чистя – кожуру тоже в дело! – разварил в густой отвар, процедил через марлю. Всыпал сахар, добавил патоки, размешал. Вышла сладковатая мутная жижа, на вид дрянь дрянью, но плесени именно такое и надо. У нее вкус специфический, с человеческим совпадающий не очень. Сахар ей отличная пища, картофельный навар тоже. Чем гуще навар, тем сытнее. А насколько эстетично блюдо выглядит, ей неважно.

Банки я приготовил заранее. Пустые стеклянные баночки из-под армейских порошков и микстур, тридцать штук. Я их отмыл, выварил в кипятке подольше, чтоб издохло всё, что в них могло сидеть. Разлил по ним остывший до тёплого бульон, на палец не доливая до горла. Потом достал свои пробирки.

Их я вёз с самого Петербурга. Прокалённый на сковороде песок, в который вмешаны споры плесени, залитый сверху воском, чтоб ни капли сырости. Я растопил воск над свечой, выковырял пробку и петлёй подцепил несколько песчинок. На каждую банку по нескольку штук, не больше. Спорам много не надо, они своё возьмут. Песчинки тонули в бульоне, оседали на дно, и на каждой из них сидело то, ради чего я затеял все это.

Горлышки я заткнул ватой, плотным комком. Ваты здесь в избытке. Её в России наладили в конце 19 века, и в 1904 году она стала обычной.

Вата – хорошая штука, иногда незаменимая. Она дышит, пропускает воздух, который плесени нужен не меньше, чем сахар. Но держит снаружи пыль, копоть и прочее, чего в воздухе без меры. Закрой банку наглухо, и плесень задохнётся. Оставь открытой, в неё налезет постороннего, и вырастет не пенициллин, а что-то непонятное.

Я взял деревянный ящик из-под патронов. Изнутри выстелил его обрезками старой шинели, чтоб тепло не уходило. Как одеялом обернул. Поставил банки в этот ящик рядами, а ящик снёс в новую землянку и водрузил прямо на тёплую землю над дымоходом. Земля грела снизу, шинель держала тепло, и внутри ящика установилось то самое умеренное, постоянное тепло, что плесени и требовалось. Я подержал ладонь над банками. В самый раз. Не горячо, а тепло.

Дней через семь – десять на поверхности бульона нарастёт плёнка. Плотная, зеленовато-золотистая, бархатная на вид. А под ней жидкость пожелтеет. В эту-то жёлтую жидкость плесень и выделяет пенициллин. Тридцать банок. На отряд должно хватить.

Я закрыл землянку и пошёл к себе. Дело сделано, дальше плесень должна расти сама, без посторонней помощи. Ей спешить некуда, а мне есть.

Но тут появился фельдшер.

– Вадим Александрович. Вы велели раны спиртом обрабатывать. Не карболкой, а спиртом. Помню. Только давайте уж, может, по старинке, карболкой?

– Почему вдруг карболкой? Я же объяснял. Спирт ткань не так жжёт.

– Так-то оно так. Только спиртом не выйдет.

– Почему не выйдет⁈ – какие-то непонятные вещи я услышал.

– Да худой спирт привезли в этот раз. – Кузьма Лукич пожал плечами, спокойно, будто говорил о вещах самых обыкновенных. – Совсем плохой. Никуда не годится.

Я внимательно посмотрел на него.

– Что значит худой? Спирт не бывает плохим или хорошим. Он или спирт, или не спирт.

– Ну, жидкий больно. – Фельдшер пожал плечами снова, будто растолковывал ребенку что-то элементарное. – Илом от него тянет. В городе половину выпили, а из колодца иль канавы долили. Они всегда так бодяжат, мы привыкшие. Но в этот раз вовсе совесть потеряли. Почитай, одна вода осталась. Даже не щиплет язык.

Спирт внутрь я не употребляю, но знаю, что за язык он щипать должен.

– Покажи.

Он принес бутыль, заткнутую пробкой. Я вытащил ее и понюхал. Спирт должен ударить резко, до слёз. А вместо этого потянуло сивушным душком пополам с болотом. Нет, так спирт не пахнет.

Я налил немного в стеклянную мензурку и поднёс к лампе. Чистый спирт прозрачен, как слеза, сквозь него лампу видно без помехи. А тут жидкость отливала белёсым, мутноватым, и в толще её, если приглядеться, плавала пара мелких соринок. Точно, колодезную или речную воду долили, грязную, с илом. От этого и муть.

Но муть могла быть и от чего другого. Чтоб знать точно, есть надежный способ.

Я взял пару кристаллов марганцовки и бросил в мензурку. Будь там чистый спирт, кристаллы оседали бы медленно, расходясь фиолетовыми струйками, окрашивая жидкость понемногу, без скачка. Но тут произошло иначе. Жидкость вспыхнула фиолетовым на миг, тут же забурела, помутнела вся разом, и на дно посыпался ржавый, грязный осадок. Марганец бросился окислять всё то органическое, что нанесла с собой канавная вода. В чистом спирте окислять нечего, но тут ситуация совсем другая.

– Мда, – сказал я. – Вода с примесью спирта, а не наоборот. Этим раны протирать всё равно что из лужи.

Кузьма Лукич смотрел на бурую муть в мензурке с интересом.

– Хитро, ваше благородие. Я-то на язык пробую да на нос. А вы вон порошком.

– Давай карболку, – сказал я. – На этот раз. От такого спирта вреда больше, чем пользы, грязь в рану и нанесёшь. Но это я так не оставлю.

– Спирт у вас гнилой, – сказал я Демину, опять без предисловий. – Наполовину вода, и вода грязная.

Дёмин потёр переносицу. Видно было, что разговор ему не внове.

– Знаю, доктор. Сам ругался. Только что я сделаю? По дороге сюда все норовят украсть, а недостачу долить чем под рукой. Привозят, а в накладной всё чин чином, столько-то вёдер, печать казённая. Я принимаю по бумаге. А что там в бочке, поди докажи.

– Так напишите рапорт. Что принял разбавленное.

– Писал. – Дёмин усмехнулся, и усмешка вышла кислая. – Знаете, что мне ответили? Что спирт, мол, на месте расходуется не по назначению, а недостачу я списываю на других. То есть это я тут пью. С меня же и спрос. Доказать ничего нельзя, доктор. Спирт не деньги. Из пачки денег половину вынь, видно сразу. А из бочки отлей да долей, и не разберёшь, как что было.

Да, логично. Гнусно, но логично. Я постоял, подумал и пошёл к Лихарёву.

Тот слушал меня, тёр щетину ладонью и кивал, будто заранее знал каждое слово.

– Воруют, – сказал он, когда я кончил. – А что вы хотели.

– И что, так все и оставить?

– А что вы сделаете? – Лихарёв посмотрел на меня с любопытством. – Тут вся цепочка кормится, сверху донизу. Скажут, доктор сам казённое выпил, а теперь напраслину возводит.

– Я подумаю, что сделать. – сказал я.

– Подумайте. – Он хмыкнул. – Только неприятностей наживёте, больше ничего. Ну, а уж коли невтерпёж, вот что. Как наши в город поедут, за припасом, можете с ними. Попробуйте добиться правды. Заранее говорю, не выйдет. Но руки я вам не вяжу. Съездите, поглядите, как оно там устроено.

– Хорошо. Спасибо.

Съезжу, но это будет не сегодня.

Сегодня у нас другое первым номером.

Канонерка, черт бы ее побрал.

Вода с полудня пошла на подъём. К вечеру прилив поднимет её до нужной отметки. И тогда придёт он, японец на своей лодке. По тому же фарватеру, что и всегда, и встанет в той же яме, где его на отливе не положит на грунт. Надеюсь, мы все правильно рассчитали. Примерно одиннадцать минут от точки спуска до места.

Заряды ставили уже к вечеру, в зарослях. Воздвиженский с двумя своими артиллеристами осторожно укладывал их в гнёзда плотов. Усы выводил вперёд и притапливал, чтоб шли вровень с водой и тыкались в борт первыми. Сверху всё прикрывал камышом. Работал молча, очень старательно, прикусив губу. Очки то и дело сползали ему на кончик носа, а руки заняты, поправить нечем, и он водворял их обратно движением плеча.

– Готово, – сказал он наконец. – Теперь не дай бог самим зацепить. Усы на чеке рванёт от чего угодно. Хватит заряда ли канонерке – вопрос, но нам хватит точно.

– Несём аккуратно, – сказал я. – По одному.

Плоты потащили к воде, держа на вытянутых руках, обходя кочки. Стрижак со своими казаками шёл первым, выбирая дорогу потвёрже. Зубелин, вызвавшийся идти с нами, замыкал процессию. Я нёс и думал об одном, что если оступлюсь и приложу этот плот о землю, то от меня и от половины здесь присутствующих мало что останется. Мысль бодрила.

Залив дышал тяжело, бил по отмели мрачно и тупо. Вода стояла высоко, почти у самых валов. Луна вышла из-за туч. Не то чтобы стало светло, но все-таки.

Плоты сложили в камышах, чтоб не уплыли раньше срока. Спрятались рядом. Камыш над головой шуршал, скрывал нас с головой. За этим шорохом не слыхать было ничего, кроме моря.

Теперь только ждать.

Я нащупал кобуру с кольтом, проверил, на месте ли, и оставил руку на ней. Так спокойнее, когда железо под ладонью.

Лодка пришла, как по часам, и еще не остановившись, начала бить. Куда ложились снаряды, нам отсюда видно не было. Потом канонерка встала на своё место, в той самой водной яме, и принялась за работу, уже методично, без спешки, кладя снаряд за снарядом по позициям. Грохотало за спиной, земля вздрагивала, и видно было, как вдалеке поднимается дым.

– Пора, – тихо сказал Воздвиженский. – Пускаем.

Плоты столкнули в воду один за другим, с разными промежутками. Тёмная струя приняла их, повернула, потащила прочь от берега, к морю, к той яме, где стояла лодка и била по нашим. Я следил за ними, пока они не растворились в темноте. Пять тёмных комьев камыша поплыли туда, где их никто не ждал и где на них никто не станет смотреть. Камыш да коряга, дело житейское. Японец нагляделся на этот мусор за месяцы, ему и в голову ничего не придёт.

Теперь оставалось ждать. Прятаться, считать минуты и слушать, как лодка размеренно бьёт по позициям. Одна минута. Две. Воздвиженский рядом беззвучно шевелил губами, считал. Стрижак замер, не дыша, положив ладонь на камыш. Зубелин таращился в темноту, туда, где была вода.

Время тянулось мерзко. Так всегда перед развязкой, которую ты уже подготовил и от которой больше ничего не зависит. Сделано всё, что мог. Дальше за тебя решает течение и удача. Ткнётся ли хоть один плот носом в канонерку или все пять пройдут стороной.

Две минуты. Три.

И тут камыш слева зашуршал не от ветра.

Я скорее почувствовал это, чем услышал. Шорох был чужой, осторожный, какой даёт человек, старающийся идти тихо. Я замер. Рядом застыл Стрижак, и я увидел в темноте, как он достал револьвер.

Из камыша, шагах в десяти, проступили фигуры. Низкие, в круглых шапках, с винтовками. Они двигались к воде, осторожно, цепочкой, и шли прямо на нас. Японская разведка или снайпера забрались в камыши, чтобы в темноте зайти к нам с этой стороны. Но получилось так, что они наткнулись прямо на нашу группу.

Глава 4

Их было несколько человек. Мы увидели их первыми. Сидели на месте тихо, не разговаривая, а они шли, и достаточно спокойно, не ожидая неприятностей.

Стрижак выхватил наган и выстрелил.

В тишине грохнуло так, что заложило уши. Передний японец пошатнулся. Ударили еще выстрелы, и он упал. Дальше всё смешалось. Думать было некогда. Я выхватил кольт и тоже начал стрелять по силуэтам.

Темнота, вспышки, треск стеблей. Кто-то закричал по-японски, но крик тут же оборвался.

Кольт бил в ладонь, как копытом.

Потом стрелять перестали – перезаряжаться некогда, и сошлись вплотную. В темноте я видел, как взлетают и падают руки, как блестит сталь. Уссурийцы Стрижака выхватили кинжалы.

Кто-то шел на меня сбоку. Чужой. Точно чужой. Я направил кольт и выстрелил. Человек упал. От нагана, мелькнула мысль, так не падают. Стрижак в первого японца чуть ли не весь барабан разрядил, пока тот свалился, а стрелять-то он умеет.

Вода почти по колено, ил тянет за сапоги вниз, и в этой каше люди оскальзывались, хватались друг за друга, валились и поднимались. Долго это длиться не могло. Еще пара выстрелов, лязг, чей-то хрип, ещё выстрел, и всё кончилось так же внезапно, как началось.

Я стоял, быстро перезарядив кольт и водил стволом по темноте в поисках цели. Не нашёл. Было тихо. Только вода чмокала под ногами, да справа канонерка всё била по позициям, размеренно, без спешки, будто до нашей возни ей не было никакого дела.

– Чисто, – выдохнул Стрижак где-то рядом. – Все?

– Один шевелится, – отозвался казак.

Я нашарил в кармане электрический фонарь, но зажигать не стал. Кое-что было видно и так. Тела в круглых шапках, кто ничком, кто навзничь, в воде и в поломанном камыше. Один ещё скрёб пальцами ил, тянулся к винтовке. Казак шагнул, наклонился, коротко двинул рукой, чуть блеснуло лезвие, и японец затих.

– Свои целы? – спросил я в темноту.

– Терёхину руку распахали, – сказал Стрижак. – И Безуглому плечо штыком прихватили. Двое.

– Сильно?

– Да живые. Ходят.

Значит, не смертельно. Хорошо.

Терёхин зажимал ладонью предплечье, кровь шла густо, но не толчками. Сосуд цел, рассекло мякоть. У Безуглого плечо, рана повыше, тоже мясо, не сустав. Я как можно быстрее перебинтовал их. Обстановка способствует скорости.

Штопать буду в землянке, при свете, а тут только перетянуть, чтоб не натекло лишнего.

– Терпите, казаки, – сказал я. – Скоро зашью. Не помрёте.

– А мы и не собирались, ваше благородие, – буркнул Безуглый.

И тут со стороны залива ударило.

Не по позициям, как до того. По нам. Где-то впереди и левее, у самой кромки, поднялся столб воды и грязи. Грохнуло и обдало нас мокрой взвесью. Канонерка услышала стрельбу, и каким-то образом узнали, что здесь чужие. А может, и вспышки увидели. Но если б ударили по вспышкам, нам уже был бы конец.

– Накрывает, – сказал Воздвиженский. Очки у него были забрызганы, он снял их, протёр, нацепил обратно. – Надо уходить вглубь, немедленно. Второй ляжет ближе.

Второй и впрямь лёг ближе. Столб встал шагах в ста, осколки прошуршали над головой, срезая камыш. Японец работал, как Воздвиженский и говорил. Класть будет по квадрату, методично. У японцев вообще всё методично, у них этого не отнять.

– Уходим! – произнес Стрижак. – Раненых под руки! Назад!

Казаки потащили Терёхина и Безуглого, подхватив под мышки, хотя они могли идти сами. Воздвиженский пошел между камыша, прикрывая голову. Зубелин дёрнул меня за плечо.

– Вадим Александрович, чего стоите? Пошли!

Но я не пошёл.

Понимал, что это глупо. Но мне нужно увидеть. Я должен был знать, чем закончилась затея с бомбой.

И я пошёл к воде. К самой кромке, где ил переходил в чёрную воду залива.

– Уходите, я через пару минут приду.

– Куда⁈ – крикнул сзади Стрижак. – Доктор, назад, дурья твоя башка!

Но я не обернулся.

Где-то в темноте, там, за отмелью, в водяной яме, стояла канонерка и била по нашим. Ночь разрезали вспышки её орудий. Короткие, жёлтые, выхватывали из тусклого лунного света ее борт.

Третий выстрел. Вроде опять мимо. Но близко, черт побери.

И тут пришёл другой звук.

Не выстрел. Глубокий, тяжёлый, утробный гул, какого не даёт никакое орудие. Будто под водой ворочнулось что-то огромное и лопнуло. Вода в той стороне вспухла белым горбом, поднялась, разошлась, и следом донёсся грохот. Низкий, давящий на грудь. Один из наших усатых плотиков нашёл-таки борт. Ткнулся носом куда нужно, согнул рейки, дёрнул чеку, и пироксилин сделал своё дело. Там, где железо тонкое, ниже воды.

Я стоял по щиколотку в ледяной жиже и смотрел в бинокль.

Вместо орудийных вспышек в той стороне поднялось зарево. Мутное, но отчетливое, и в этом свете я хорошо увидел её силуэт. Канонерку подбросило, накренило, и она пошла на борт, заваливаясь, быстро, неправдоподобно быстро для такой туши. Вода хлынула ей в нутро через пробоину. Наверное, через те самые открытые двери в переборках, о которых я говорил Лихарёву. Заполнила отсеки, потянула вбок, и центр тяжести, высокий у этой мелкосидящей посудины, сделал остальное.

Она перевернулась.

Прямо картинно. Легла на борт, показала днище, тёмное и скользкое, и осталась так на секунду, будто раздумывая. Потом её скрыло. Шлюпок никто спустить не успел. Какие там шлюпки, на это была минута, а может, и того меньше. Я видел, как чёрные точки сыплются с кренящейся палубы в воду, машут руками, барахтаются. Вода в заливе в эту пору такая, что человек в ней живёт очень недолго, потом руки и ноги отказывают, и он молча идёт ко дну. Без криков. Кричать сил уже нет.

Я смотрел на это и не чувствовал ничего, кроме холода в сапогах и злого удовлетворения. Те, кто сейчас тонул в чёрной воде, неделями клали снаряд за снарядом по людям в окопах, по тем, кто не мог им ответить, и считали это работой. Хорошая работа. Чистая, с моря, без риска. Вот и доработались.

– Готова, – сказал у меня за плечом Воздвиженский.

Он всё-таки вернулся за мной. Стоял рядом, без шапки, и в свете далёкого зарева лицо у него казалось мокрым от мороси и восторженным от содеянного.

– Готова, Аркадий Игнатьевич, – согласился я. – Один из пяти попал. Как вы и просили. Но и один из пяти в нашей ситуации не так плохо, согласитесь!

– Один из пяти, – повторил он тихо. И вдруг засмеялся, коротко, с сумасшедшинкой.

– Доктор, да вы понимаете, что мы сделали? Полевой лекарь с маленьким пушкарём с парой казаков канонерку на дно пустили. Камышом, хахаха! Сенсация! Впервые на арене цирка! Не, надо требовать награду. Особенно вам, как придумавшим такое. Ну и нам, как соучастникам. Подельникам, хахаха! Пусть командир пишет реляцию, я его заставлю. Да оно и заставлять не надо. Он и сам что-нибудь получит за компанию! Это к нам какой-нибудь генерал лично приедет, посмотреть, как оно что, если не побоится. Представляю эту картину – генерал в наших краях! Вам наверняка дадут какого-нибудь Святой Анны 3-й степени, не меньше. А знаете, что это значит? Личное дворянство!

Он опять нервно засмеялся.

– Награда – это хорошо, – сказал я.

И подумал – это что получается, прощай извековская неблагонадежность? Доказал, как бы, что от меня есть польза Родине? Простит она меня теперь меня за то, в чем я не виноват? Аж не верится.

Но, видимо, да. Если еще в какую-нибудь неприятность не влезу, то вопрос решен. Принцу даже рвать бумагу не придется, как он обещал. А жаль, я б на это посмотрел. Театральная прям сцена.

Бог с ним, с дворянством. Мне официальное медицинское образование нужно! Остальное – суета. Императорская Военно-медицинская академия находилась в ведении Военного министерства, генералам скорее всего глубоко плевать на списки, если перед ними стоял отличившийся боевой фронтовик.

Я, то есть.

Весь такой скромный, но настойчивый.

Тут к нам прибежала подмога. Быстро примчались, да еще и по такой дороге. Наверное, какая-то группа недалеко была, странно, что нам не сказали про нее. Навстречу, по камышу, ломились человек двадцать, с винтовками и револьверами.

– Стой, свои! – крикнул Стрижак. – Не пали!

Все стали у края камышей. Пришедшие обступили нас и спрашивали, что да как, целы иль не очень, и что это взорвалось, не лодка ли. Когда узнали, что именно она, восторгу не было пределов. Это что же получается, не будут обстреливать каждый день⁈ Вот оно, счастье.

– Раненых в перевязочную, – сказал я. – Зашью, как вернусь. Кузьму Лукича разбудите, если спит, пусть готовит стол.

Двоих казаков увели на позиции. Займусь ими сразу, как приду.

Но сам я уходить пока не хотел. Стоял у воды и вглядывался в чёрную муть, усеянную обломками. Что-то меня держало. Не всегда же все тонут. Море большое, холодное, но иногда выкидывает живых, я это знал. Интуиция что-то тихонько говорила мне в ухо.

– Чего высматриваете, доктор? – спросил Стрижак.

– Может, кто выплыл.

– С такой-то воды? – Он хмыкнул. – Едва ли. Тут и летом-то…

И тут на воде, в паре сотен шагов, что-то шевельнулось.

Сперва я подумал, обломок качает волной. Но по воде плыл здоровый кусок палубного настила, темное дерево, и на нём верхом скорчился человек. Сидел, обхватив дерево руками и не двигался.

– Живой, – сказал я. – Японец живой. На обломок влез, тем и спасся. Я как чувствовал.

Дерево держало его над водой, и оттого он не ушёл вслед за остальными. Холод его наверняка крепко прихватил, одежда мокрая, но живой.

– Снять надо, – сказал я. – Пока не свалился. Веревка есть? Кинуть ему, может, пусть вцепится. Иначе по воде может долго болтать.

– Лишь бы не стрельнул в нас чем, – проворчал Стрижак. – Они, японцы, бывают такие… сдаваться очень не любят.

Но веревка нашлась, и японец ее схватил, когда она к нему прилетела. Так и подтащили к себе.

Когда дерево ткнулось в ил, он сам сполз с него, на четвереньках, и тут же повалился. Ноги не держали. Окоченел.

Его подняли под руки. Молодой, безусый, лицо серое, губы синие, и трясло его так, что зубы стучали на всю отмель. Форма мокрая, тяжёлая, облепила тело. Матрос, наверное. Не офицер. На рукаве какие-то нашивки, я в них не разбирался.

– Тащите на позиции, – распорядился я. – В тепло, к огню. И не бить его, слышите? Мёрзлого ударишь, он и помрёт. Он нам живой нужен.

– Да понятно, – снова проворчал Стрижак. – Иди, вражья сила… Думал, и сегодня постреляете по нам, как в тире… ан вышло по-другому…

Японца поволокли, поддерживая с двух сторон. Он кое-как перебирал ногами, висел на руках конвоиров, и голова болталась. Совсем плох. Я шёл следом и прикидывал, не отдаст ли он богу душу раньше, чем согреется и заговорит. Переохлаждение штука коварная. Бывает, вытащишь человека из воды живого, отогреешь, а сердце возьмёт и станет. Может, надо было переодеть его прямо сейчас? Но особо не во что. Ладно, будем надеяться на лучшее.

На позициях нас встретили.

Я не сразу понял, что творится. По всему отряду, по канавам, по землянкам, шла какая-то волна. Люди вылезали из укрытий, бежали навстречу, окликали, толкались. Кто-то крикнул в темноте, и крик подхватили, и пошло гулять по всему пространству.

– Потопили! Потопили лодку!

– Канонерку на дно!

– Доктор с пушкарём японца утопили!

Слух летел впереди нас, обрастая по дороге подробностями. К тому времени, как мы дошли до первой землянки, выходило уже, будто мы потопили чуть ли не броненосец. И будто я лично заложил под него мину, ныряя в ледяную воду. Я не спорил. Пускай. Мы, врачи, народ скромный, но иногда можно себе кое-что позволить.

Солдат можно было понять. Эта лодка не знамо сколько выматывала им нервы, приходила каждый вечер, как по расписанию, и клала по позициям, и спрятаться было некуда, и ответить нечем. Люди сходили с ума. А теперь её не стало. Просто не стало, в одну ночь, и тишина с моря, от которой они отвыкли, оказалась чудом.

Все обступили Воздвиженского, тискали, хлопали по сутулой спине, и он смущённо поправлял очки и бормотал, что это не он, это доктор придумал. Меня тоже похлопали, но я отбился. Не до того.