Текст книги "Странник по прозвищу Скиф"

Автор книги: Михаил Ахманов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 20 (всего у книги 53 страниц) [доступный отрывок для чтения: 22 страниц]

Скрежет сразу сделался сильнее – скрежетала крышка распределительного щитка, у которого возился Сингапур. Пожалуй, за то время, что они провели у Догала, он успел бы три раза собрать и разобрать все местное электрооборудование, а заодно подмести лестницу от подвала до чердака.

Увидев Сингапура, Пал Нилыч сразу успокоился, кивнул ему и направился к выходу. Скиф и Сингапур молча последовали за шефом, как и Сентябрь, присоединившийся к ним внизу. Они разместились в просторном «Лексусе» – Сарагоса впереди, рядом с сидевшим на месте водителя Самураем, трое «племянников» – сзади. Негромко зашуршал мотор, слидер дрогнул и плавно выкатил на магистраль. Время было позднее, метро закрылось, и Самурай, переглянувшись с шефом, повернул к северу. «Отвезут меня домой, на Гражданку», – понял Скиф.

Визит к знакомцу Пал Нилыча камнем давил на душу. Он вроде бы слышал и видел все, но ничего не понимал; разговор о каком-то нападении, о каких-то статьях, написанных шефом, о двеллерах-оборотнях, подбросивших Сарагосе красную коробочку с таким знакомым запахом, – все это было сплошной загадкой. Еще большей загадкой представлялось поведение Догала, его странные полуобрывочные фразы, которых шеф, казалось, ждал с жадным нетерпением и был готов вышибить из своего несчастного знакомца чуть ли не пытками. А в том, что Догал несчастен, Скиф не сомневался ни на одно мгновение. Этот жалкий человек, и в обычных обстоятельствах не внушивший бы ему симпатии, явно очутился в беде. В большой беде! Симпатий это по-прежнему не вызывало, но сочувствие – дело другое.

Ему о многом хотелось расспросить Сарагосу, но он молчал и терпел. Терпеливому солдату сержант постель стелет, а взводный чай подает, говаривал майор Звягин, и мудрость эта засела в голове Скифа столь же крепко, как и статьи армейского устава. Странно, подумалось ему, речи своего бывшего комбата он помнит лучше, чем лекции университетских профессоров – словно бы шесть спецназовских лет заслонили годы учебы на истфаке. Не стерли, нет, но заслонили… Возможно, потому, что армия была жизнью, суровой и реальной, а университет – лишь преддверием к ней?

Преддверие к жизни… А как назвать то, что происходит сейчас? С нами? За последний месяц он просмотрел целую череду снов: восхитительный – о Сийе ап'Хенан, пепельно-кудрой амазонке из Башни Стерегущих Рубежи, таинственный – о фирме «Сэйф Сэйв» и красноглазом Докторе, ужасный – о Марке Догале и красной коробочке с непонятным зельем… Какой же сон ждет его теперь?

Сарагоса гулко откашлялся, нарушив тишину.

– Скиф!

– Да, Пал Нилыч?

Он шевельнулся на заднем сиденье, покосившись на Сингапура и Сентября. Сингапур, Серж Никитин, будто бы дремал, и лицо его с точеными чертами и широким разлетом темных бровей казалось безмятежным. Сентябрь что-то едва слышно мурлыкал себе под нос. Похоже, недавняя операция н& вызывала у них ни вопросов, ни недоумения.

– Ты что дергался-то – там, у Догала? – спросил шеф. – Запах узнал, э?

– Узнал, – ответил Скиф. – Слабый, а похож… Что это было, Пал Нилыч?

– Не было, а есть. – Сарагоса похлопал по карману, в котором, завернутая в полсотни слоев пластика, лежала красная коробочка. – А вот что есть… Это, сержант, придется выяснять тебе.

Намек был понятен, и сердце Скифа взыграло. Амм-хамматская степь вдруг раскинулась перед ним, за степью вставали золотые рощи и зеленые леса, лежало прозрачно-изумрудное теплое море, вздымалась розовая пена гор, а по равнине, блистая броней, мчались всадницы на быстрых скакунах.

Сийя, Сийя!

– Приятель твой заявился позавчера, князь, – заметил Сарагоса. – Скандалить не скандалил, тебя хвалил, но и от контракта отступиться не пожелал. Подавай ему этот Амм Хаммат, и все дела! Собачек полосатых, да белых зверюг, да разбойников, да амазонок! Правда, на амазонках он вроде бы не слишком настаивал… – добавил Пал Нилыч, помолчав.

– Значит… значит, мы сходим Туда? – хрипло выдохнул Скиф.

– Сходим, но без князей, графов и прочей публики. Либо ты сходишь, либо мы вдвоем. Только не сразу! У меня к тебе есть и другое порученьице… Вот после него и отправимся в Амм Хаммат. Отправимся, разберемся, что к чему, тогда можно и клиентов пускать… особливо этаких привередливых, как наш князек… – Сарагоса сделал паузу и поинтересовался: – Догала видел, х-м-м?.. Ясно, что бывает с неосторожными да слишком любопытными? Их только пусти к молочным рекам, кисельным берегам да золотым дурманным рощам… Никаких твоих ару-интанов не надо – сами всякой дряни нанюхаются! Так что с князем мы подождем. Не усохнет он с горя.

Не усохнет, про себя согласился Скиф. И деваться Джамалю, сыну Георгия, некуда: лишь Доктор может протоптать тропку в Амм Хаммат, а Доктор делает то, что велит Сарагоса.

Еще он подумал о том, что внезапное решение шефа наверняка вызвано последними событиями – скажем, коробочкой с непонятным зельем, подброшенной не то вурдалаками, не то оборотнями. Несмотря на предупреждение Пал Нилыча об излишне любопытных, этот эпизод все больше интересовал Скифа, распаляя его воображение. Решив, что коль начальник поддерживает беседу, то можно и вопрос задать, он произнес:

– Вот вы, Пал Нилыч, с этим Марком про оборотней толковали… Это как – в шутку или всерьез?

Сентябрь, сидевший слева от Скифа, фыркнул, Сингапур приоткрыл глаза; белки их, словно выточенные из нефритовых пластин, влажно блеснули в полумраке салона. Сарагоса грузно заворочался на переднем сиденье, вывернул голову на короткой мощной шее, оглядел своих сотрудников.

– Объясните ему, парни… ты, Сергей… Видишь, не верит сержант! Думает, мы шутки шутим. Сингапур негромко кашлянул.

– Представь, Кир, человека с маниакально-депрессивным психозом. Такому типу чудится, что теща намерена его отравить… или, скажем, что мафия идет по его следам… или ЦРУ, ФРС, или инопланетные пришельцы… Представил?

Скиф пожал плечами.

– Ну, положим.

– А еще человеку может помниться, что он, скажем, волк. Волк, барс, тигр-людоед… Такое случается из-за болезни – самовнушение, очень стойкое, длительное. А бывает, что человек здоров, но внушение действует извне – нечто вроде сглаза, порчи, наложенной колдуном…

– Гипнотизером, – добавил Сентябрь. – Вроде тех, что у нас на точке «Два» от запоев лечат.

Ровный баритон Сингапура не изменился; он продолжал, будто не слыша реплики приятеля:

– Если внушение очень сильное, оно ломает некий барьер сопротивляемости, разный у разных людей. За ним – полная или частичная психическая трансформация. Человек внешне остается человеком, но временами – или всегда – воображает себя волком, кровожадным волком, и ведет себя как волк. В часы затмения он зверь, понимаешь? Зверь! Вот тебе и оборотень, Кирилл. Вампир, вервольф, вурдалак!

– Граф Дракула, – подсказал Сентябрь.

– Ну, не волки же подбросили Пал Нилычу… – начал Скиф и осекся. Пожалуй, слова эти были лишними; откуда он ведал, положено или не положено прочим инструкторам знать про красную коробочку?

Но Сарагоса лишь кивнул массивной головой.

– Не волки, разумеется! Другого сорта были оборотни… Зомби, или эти… атаракты, как их Догал называет! Ну, ничего – Шеф пристукнул, огромным кулаком по колену. – Ничего! Туман: редеет, племяннички!

«Про какой это он туман?» – мелькнуло у Скифа в голове, но Пал Нилыч, опять повернувшись к нему, спросил:

– Ну, а что думаешь про Догала? Про усатого моего знакомца?

С ответом Скиф помедлил. Что, в самом деле, мог он думать про Догала? Наркоман… Наркоман, испробовавший какого-то нового и особо гадкого зелья… Возможно, доставленного прямиком из Амм Хаммата. Почему бы и нет? Граф Калиостро, таинственный Догалов Хозяин, мог оказаться вторым Доктором, ибо редкие вещи в мире существуют в единственном числе; выходит, и странный дар красноглазого экстрасенса монополией в принципе не был.

Но мысли эти Скиф затаил про себя, а вслух произнес:

– Крутовато вы с ним обошлись, Пал Нилыч… Круто! Больной ведь человек…

– Был человек, да, похоже, весь вышел, – отрезал Сарагоса, вперив в Скифа пронзительный взгляд. – Ты ведь не думаешь, парень, что я бандит? Что все мы здесь уголовники и рэкетиры, э? И что служишь ты не в добропорядочной медицинской фирме, а у каких-нибудь «тамбовцев» или «казанцев»?

Смешливый Сентябрь снова фыркнул, а Скиф благоразумно промолчал. Но вопросы шефа вроде бы и не требовали никаких ответов, так что тишина, воцарившаяся в просторном салоне «Лексуса», казалась вполне естественной, без тени напряженности или недоверия. Чуть слышно урчал мотор, обтекаемый приземистый корпус слидера скользил над асфальтом подобно призраку, всплывшему из невских туманов, мерцал на небе остроконечный месяц… Белая питерская ночь была прекрасна, но Скифа вдруг охватила тоска по другим небесам, по тем, на которых кружили в хороводе три луны, играя в прятки среди облаков и ярких чужих звезд с неведомыми странными именами.

«Сийя, Сийя! – подумал он. – Скоро! Скоро я вернусь к тебе!»

  Глава 20
ЗЕМЛЯ, РАЗНЫЕ МЕСТА, НАЧАЛО АВГУСТА 2005 ГОДА

Доктор Хорчанский плотно притворил дверь своего крохотного кабинетика, затем, с минуту поколебавшись, запер ее на ключ. Пожалуй, эта предосторожность была излишней. Его дежурство закончилось, и в ближайшие двадцать четыре часа он мог находиться где угодно – в своей городской квартире, на даче или тут, в клинике. Однако привычка к пунктуальности победила. Двенадцать лет доктор Хорчанский занимался весьма неприятными патологиями, и среди людей, которых ему доводилось лечить, были всякие, в том числе и довольно агрессивные, с коими приходилось держаться начеку. Это приучило его к осторожности.

Постояв в раздумье у своей рабочей конторки, он обогнул ее, с трудом протиснувшись между краем стола и шкафом, и сел. Креслами и стульями он не пользовался, предпочитая тому и другому высокий медицинский табурет, который позволял с комфортом расположить локти на столе, а это, в свою очередь, являлось немалым удобством, когда он делал записи или работал с больничным терминалом, стоявшим на конторке слева. Но сейчас терминал был выключен и на столе не лежало ничего лишнего – ни распечаток с историями болезней, ни блокнота с заметками, ни диктофона. Обозрев ровную поверхность под толстым стеклом, доктор Хорчанский сдул с нее невидимую пылинку, затем опустил руку в карман белоснежного накрахмаленного халата и тут же вытащил ее На ладони доктора лежала ярко-красная коробочка с золотым листком в овале из маленьких блестящих звезд, чуть ниже сверкала надпись, тоже выполненная золотом, – «Gold». Слово это не ассоциировалось у Хорчанского с чем-либо знакомым – ни с маркой сигарет, ни с названием медицинского препарата; «голд» – и больше ничего.

Он положил алую пачку посередине стола и посмотрел на нее, склонив голову сначала к правому плечу, потом – к левому. Четыре такие же пачки он передал следователю Томской горпрокуратуры с неделю назад – почти такие же. Те были измятыми и надорванными, а эта алела свежими красками утренней зари, сияла золотой надписью, красовалась колечком голубоватых звездочек… На ней даже сохранился целлофан! Но главное заключалось в другом: она не была пустой.

Конечно, и не набитой битком – в ней сохранились лишь три белых цилиндрика, похожих на обычные сигареты. Фильтров у них не было, но каждый заканчивался небольшим пластмассовым мундштучком, не позволявшим табачным крошкам лезть в рот. Однако начинка этих непонятных изделий имела к табаку лишь самое отдаленное отношение: она была плотней, иначе пахла и видом своим напоминала мелко искрошенный чайный лист.

Эту пачку с тремя «сигаретами» Хорчанский обнаружил у очередного пострадавшего, которого привезли в клинику утром – и, как всегда, в бессознательном состоянии. В отличие от постояльцев-бомжей новый пациент, нестарый еще мужчина, был хорошо одет и относительно чист, с аккуратно подрезанными ногтями и щеголеватыми усиками щеточкой. Впрочем, соблюдение правил гигиены ему не помогло; попав на больничную койку, он скончался спустя пару часов. Симптомы были уже привычными – отсутствие реакции на свет, замирающий пульс, одеревеневшие мышцы, полная нечувствительность к боли, афазия, кома… Но прежние больные продержались на внутривенном питании хотя бы несколько дней, а этот угас почти сразу. Разумеется, он не мог ничего сказать, ничего объяснить.

Но объяснения, пожалуй, были Хорчанскому уже не нужны. Он твердо уверился, что имеет дело с каким-то новым дьявольским препаратом, чья притягательность для наркоманов превозмогала страх печального конца. Он еще не знал, какие меры предприняты прокуратурой, дан ли ход его заявлению или оно навсегда похоронено в чиновничьем столе, что казалось ему весьма вероятным. Во всяком случае, никто не вызывал его – ни на экспертизу, ни для, уточнения показаний; следователь, получивший от него пустые пачки, тоже не звонил.

И теперь этот пациент… пятый… Пятая смерть за два с небольшим месяца!

Доктор Хорчанский испытывал большое искушение разобраться с этой историей своими силами. Его не слишком занимало, откуда брались эти алые коробочки, кто ими торговал и по какой цене, его интерес относился к сугубо профессиональной сфере.

Как применяется препарат? Какую реакцию вызывает? В чем его притягательность – сравнительно с марихуаной, героином, кокаином, маковой соломкой, чистым опием и прочими алкалоидами? Производит ли он возбуждающий эффект или, наоборот, успокаивающий – подобно барбитуратам и нейролептикам? Каковы сроки его влияния на организм после приема однократной дозы? Что касается результата длительного воздействия, то сия проблема уже не стояла: таковой результат был, как говорится, налицо.

Ответы на все остальные вопросы Хорчанский мог получить немедленно. Ну, если не через минуту, так через час или два… Он медленно вытянул сигарету с пластмассовым мундштучком, понюхал ее, хмыкнул, затем полез в стол за спичками.

Хорчанский, нарколог опытный и искушенный, полагал, что рискует немногим. Ему случалось пользовать кое-какие средства, ибо лечение больных предполагало, что сам врач исследовал болезнь досконально, во всех ее симптомах и проявлениях. У него имелся стойкий иммунитет – возможно, наследственный либо питаемый чувством долга и преклонением перед медицинской этикой, но, так или иначе, ему никогда не хотелось возобновить свои редкие путешествия в нирвану, полеты в беспредельное Ничто, странствия в мире кошмаров и грез. Знал он также, что ни одно наркотическое снадобье не приводит к эффекту мгновенного привыкания; скорее наоборот, первое знакомство вызывает у всякого нормального человека неприятие, отвращение и страх.

Он сунул в рот пластмассовый мундштучок и прикурил. Руки его не дрожали.

* * *

Существо, присвоившее имя Шепарда Хилари, не относилось к людскому роду. Впрочем, в некотором смысле его можно было бы назвать человеком, ибо оно, это создание, не только трансформировалось сейчас в человеческую форму, но и сохранило определенные черты личности Хилари, его память, его эмоциональный настрой, его склонность к юмору и его политический талант. Пожалуй, лишь очень близкий друг или женщина, знакомая с бывшим сенатором от штата Монтана много лет, сумели бы подметить различия между Хилари прежним и Хилари нынешним. Однако Хилари был вдов и детей не имел; что же касается близких приятелей и друзей юности, то он, как и положено сделавшему карьеру политику, старался их избегать. Это вполне ему удавалось – и прежде, и теперь.

Вообще говоря, он мог принять не только облик Шепарда Хилари. Воплотившиеся сархи, как и Перворожденные, могли находиться в своем естественном состоянии, в привычном бесформии, что не требовало никаких энергетических затрат и ментальных усилий. Чтобы скопировать другое существо, приходилось затратить некую энергию – во-первых, на сам процесс трансформации, а во-вторых, на поддержание нужной формы, воспроизведенной с той или иной степенью подробности. Подробности, тонкости, детали – вот в чем была главная сложность! Нынешний Шепард Хилари мог бы принять обличье президента Соединенных Штатов, но что такое внешний вид без комплекса воспоминаний, привычек, опыта, характера, манеры поведения – всего того, что делает личность личностью? Мыльный пузырь! Тонкая пленка, прикрывающая вакуум, готовая лопнуть при первом же прикосновении!

И потому Шепард Хилари оставался Шепардом Хилари, помощником президента по национальной безопасности, хотя он предпочел бы занять более высокий пост в иерархии мира, колонизируемого сейчас Сархатом. Так поступали почти все Воплотившиеся; облик партнера по Второму Рождению удавалось сохранить без труда, ибо он был почти таким же естественным, как и форма, дарованная сархам от природы.

Форма и внешний облик являлись, пожалуй, главным отличием Земли от Сархата. На Земле, как и в иных варварских культурах, облик был своеобразным фетишем; ему придавали слишком большое значение – неоправданно большое, подумал Хилари с презрительной усмешкой. Лишь существо определенного обличья, конкретный индивидуум мог занимать конкретный пост, распоряжаться определенной толикой богатств и власти. Облик и форма определяли и все взаимоотношения между варварами, систему их родственных связей, иерархической подчиненности, национальной принадлежности, роль и функцию в технологической, культурной и социальной сферах. Каждый был приписан к определенному месту и считался незаменимым; лишь одна-единственная личность могла нести отцовские обязанности по отношению к другой, тоже строго фиксированной, либо выполнять некую работу, персонифицировать некий общественный институт, социальную функцию или должность.

И подобные существа, нелепые и жалкие, еще говорили о равенстве!

Мысль эта вновь вызвала на губах Хилари суховатую улыбку.

Теперь, пройдя сквозь горнило Второго Рождения, он знал, в чем заключается их ошибка. Они искренне считали равенство понятием общественно-политическим, культурным, идеологическим – каким угодно, только не тем, чем оно являлось на самом деле. Они изобретали сложные социальные структуры, надеясь, что это гарантирует равенство и справедливость – если не сейчас, в данный момент, то в светлом и не столь уж отдаленном завтра. Они играли в демократию, в социализм, они вступали в кровавые споры из-за мнимых преимуществ той или иной формации, они пытались разделить мир и его богатства, как естественные, так и созданные их трудом, по справедливости. Они, наконец, возводили на зыбком песке предположений, необоснованных догадок и непроверенных фактов сложнейшие философские конструкции – то, что называлось моралью, этикой, теологией, социологией личности, то, что должно было объяснить смысл жизни, взаимоотношений людей друг с другом, с природой, Вселенной и непостижимым божеством.

Так было на Земле, так было в других варварских мирах, так было всюду, за исключением, пожалуй, звездных цитаделей Древних Рас. Но Древних сархатские дела не интересовали – ни сам Великий План, ни цели его, ни смысл, ни результаты. Что же являлось для них предметом исследований, причиной для вмешательства, поводом для забот? Во всяком случае, не жалкие потуги земных дикарей, мечтавших добиться равенства там, где его не было и быть не могло.

Истина же, известная сархам, выглядела ясной, бесспорной и простой: категория равенства относилась к понятиям биологическим, но никак не к политическим или философским. Равны могут быть лишь одинаковые, взаимозаменяемые, эквивалентные, лишенные индивидуальности – такие, как Перворожденные Сархата, отделившиеся от плоти Творца. Воплотившиеся уже не равны! И в обретенной ими индивидуальности, размышлял Шепард Хилари, таятся великий дар и великая ловушка. С одной стороны, она, эта индивидуальность, позволяет осознать себя личностью, с другой – приводит к бесплодным играм ума, попыткам объять необъятное, объяснить необъяснимое.

Но, несмотря на подобный недостаток, сам Шепард Хилари – вернее, существо, носившее сейчас это имя, – не собирался отказываться от благ, дарованных Вторым Рождением. И в этом был глубокий смысл, ибо он, превратившись в Воплощенного, не потерял ничего, но приобрел многое. Впитав в себя и растворив человеческую личность, он в то же время оставался уроженцем Сархата, членом Безликой Общности, крупинкой, слагающей твердый и несокрушимый монолит, спрессованный тысячелетиями из миллиардов разумов. И хотя эта крупинка уже обладала самосознанием, ее связь с другими подобными частицами не сделалась от этого слабее.

В том и заключалась одна из целей Великого Плана – отняв у варварских рас их драгоценный дар, сохранить и те дары, что были пожалованы сархам природой.

* * *

Раздался телефонный звонок, и Марк Догал снял трубку. Экран был темен; на нем не высветился даже номер абонента – явный признак того', что аппарат, с которого сделан вызов, имеет блокирующее устройство. Но Догала с недавних пор такие вещи не смущали; он ждал этого звонка и знал, кто должен с ним связаться.

В трубке раздался глуховатый голос Рваного. Произнес он лишь одно слово – не слово даже, а так, междометие:

– Ну?

– Синельников, – выдавил Марк Догал. – Синельников! Теперь он и в самом деле чувствовал себя предателем. Правда, и Петр Ильич в свой последний визит с ним не церемонился: выжал все что мог. Почти все! Даже об этом звонке пришлось сказать… О звонке, но не о последствиях, которые за ним ожидались. Эти последствия были единственным, что он утаил.

– Ну? – снова произнес Рваный.

– Был у меня, – прошептал Догал, удивляясь, насколько слабым и беспомощным сделался его голос. – Вчера. Я сразу позвонил… на тот номер… сказал, чтоб тебе передали.

– Мне передали. Выходит, твой Синезадов опять начал дергаться… Ну, как он тебе вчера показался?

– Нормально. Как всегда.

– Товара не просил?

– Нет. Сам принес! Непочатую пачку. Молчание. Видно, Рваный что-то соображал, обдумывал или просто переваривал сказанное. Потом в трубке раздалось:

– Значит, не пожелали испробовать… Ну-ну! Крепкий гусь!

– Ты еще и не знаешь, какой крепкий, – промолвил Догал. – Он ведь не один пришел… с целой командой… Я так думаю, что обложили меня, словно лиса в норе.

– Обложили? Это хорошо! – прокомментировал Рваный. Догал вдруг ощутил, как по спине стекают струйки холодного пота. Услышанное подтверждало то, что он предчувствовал сам, чего страшился, что мучило его ночами. Покой, подумал он, хотя бы капельку покоя! Глаза метнулись к ящику стола, где он хранил свои запасы. Там ждали его покой и счастье, и скоро – совсем уже скоро! – покой обещал сделаться вечным. Но теперь это не страшило Догала; страшными казались все неприятности и суета, сопровождавшие переход к вечному блаженному забвению. Он сказал:

– Зачем ты меня подставляешь, Рваный?. Синельников-то ведь не из простых журналистов… большой чин из ФРС, я думаю… А может, из Интерпола, из группы по борьбе с наркотиками… Зачем тебе надо, чтоб он меня зацепил?

– Ведено Хозяином, – отрезал Рваный. – Писули тут всякие, слежка… Хозяину это ни к чему! Нашарим, кто ту! любопытствует, и срубим всю верхушку. Замочим, коль по-доброму не хотят.

– Гляди, как бы вас не замочили. У них сила! Я же сказал, откуда этот мой Синельников…

В ответ раздался издевательский смешок.

– Знал бы ты, кореш, откуда Хозяин! Знал бы, так штаны были б сухими!

«Я знаю, – промелькнуло у Догала в голове, – знаю!» В этом и было-то самое ужасное. Он знал! Уже не просто догадывался, а знал.

– Ну, чего твоему Синепятому надо? – спросил Рваный.

– Встретиться хочет. Выпытал у меня все и…

– Это как же выпытал? – Голос Рваного сделался резким. – Как выпытал, мандражная твоя задница?

– А вот так! Ему, видишь ли, курить захотелось! Снова молчание. Потом Рваный сказал:

– Ну, понос твой это не извиняет, но объясняет. Знаешь ты не много, так что хрен с тобой! И с Синеухим тоже! Все, что выпытал, с ним и помрет.

– Ты велел условиться о встрече, – после паузы напомнил Догал. – За городом, в тихом месте… Так он готов.

– И я готов. В третий раз рыбка с крючка не сорвется! – Рваный тяжело задышал в трубку, потом распорядился: – Скажешь так: ждут, мол, тебя, приятель разлюбезный, через три дня поутру на девяносто седьмом километре Приозерско-го шоссе… там дорожка есть, слева от указателя… по ней пусть и шурует.

– Боюсь, пришурует он на пяти машинах с автоматчиками, – сказал Догал.

– Хоть на танке! – Рваный хрипло расхохотался, потом спросил: – А что ты так обо мне заботишься, кореш? Вроде ты мне ни сват, ни брат, а?

– Я не о тебе забочусь, о себе. Не хочу остаться без… без… товара… – При одной мысли об этом у Догала замирало сердце. – Тебя прибьют, кто будет носить?

– Не прибьют, – успокоил его Рваный. – Не те у них прибивалки, чтоб с Хозяином тягаться! Так что будет тебе товарец… Прежний-то раздал?

– Раздал.

– Ну и ладно. Привет твоему Синебрюхову!

В трубке ударили гудки отбоя, но Догал не выпустил ее из рук. Медленно, будто нехотя, он стал набирать новый номер.

Значит, Приозерское шоссе, девяносто седьмой километр…

«Лучше бы ты, Петр Ильич, – промелькнула мысль, – в самом деле пришуровал туда в танке…»

…В танке! О танках, ухмыляясь, размышлял Рваный, шагая к своему потертому, десятилетней давности «жигуленку». О танках и самолетах, грозных боевых кораблях, пушках да ракетах, о людях в форме и вороненых стволах, плюющих огнем… Все это представлялось ему муравьиной возней под каблуком тяжелого башмака; башмак вот-вот готов был опуститься, раздавив кучку гнид. Гнид, преследовавших его всю жизнь, не дававших взять то, что он считал своим по праву. Право же для Рваного определялось лишь собственными его желаниями.

И теперь он раздавит всех! Но не сразу, не сразу… Сперва немногих, но самых ненавистных – ищеек, нюхачей, умников да писак… Потом, когда придет время, доберется и до остальных… до всех доберется… Так обещал Хозяин!

Но пока что предстояло располосовать шкуру Синезадову… Рваный весело оскалился и клацнул зубами. Полосовать он любил – куда больше, чем стараться кулаками или хлыстом-разрядником. Правда, Хозяину это не нравилось, потому как много ли толку от располосованного? Один перевод сырья…

Синебрюхова тем не менее полагалось располосовать. Был он, видать, непростым мужиком, если уж Хозяин решился на крайние меры; обычно Хозяин сырье ценил и берег. Ну, одна харя погоды не делает! Одна или скольких он там притащит с собой… А вот с остальной Синезадовой шайкой-лейкой приказано обходиться поаккуратнее… подловить всех – и под хлыст! Всех гнусняков, с которыми Синерылов дело имел! И тех, кто в его липовой конторе сидит, и тех, кто в контору ходит, и тех, кого он самолично изволит навещать… А заодно и Догала-бздуна! Почитай, полгода жрет товар, хватит с него! Да и сделал он все нужные дела… нет в нем теперь ни пользы, ни толка… Разве что ткнуть ему в загривок разрядником да отнести Хозяину мандражыо душу…

А Синегадова – располосовать!

Мысль эта наполняла Рваного злобной радостью. Он снова осклабился, рванул дверцу своего «жигуленка», но садиться сразу не стал: поглядел на убогую машину, соображая, на чем будет ездить, когда дорвется до своего.

На «Форд-Торосе»? Или на «Эспасе-люкс»? И непременно с черномазым водилой за рулем, как обещал Хозяин! Рожа черная, а глаза оловянные… и чтоб каждого слова слушался, ублюдок!

Рваный залез в машину и повернул ключ стартера.

* * *

Утечка, несомненно, существовала – Винтер был в этом уверен. Он, впрочем, обладал достаточной подготовкой и опытом, чтобы не воспринимать подобный пессимистический вывод как катастрофу или преддверие к ней. В конце концов, любая сложная система, связанная с другими столь же громоздкими структурами, содержит ненадежные элементы – и самыми ненадежными являлись точки контакта, интерфейсы, перекачивающие данные наружу, в ООН, Интерпол, спецслужбы и государственные органы тех стран, которые финансировали открытые и закрытые проекты ВДО. Где-то там и просочилась лишняя информация – то ли об истинном предназначении ВДО, то ли о ее стратегии или конкретных работах, ведущихся в одном из звеньев.

Винтер считал это вполне закономерным – исходя из самых общих системных соображений. Он являлся превосходным специалистом, практиком и теоретиком, но вопреки смутным догадкам одного из своих сотрудников – куратора звена С – ему никогда не доводилось ловить шпионов. И на Шерлока Холмса он был совсем не похож. Невысокий, полноватый, в больших роговых очках, внешне Винтер представлял собой полную противоположность легендарному сыщику, хотя его прежняя профессия овала закономерным продолжением шерлокхолмсовской методы, освященной вычислительной техникой, кибернетикой и математикой конца двадцатого века. Он был системным аналитиком, одним из тех людей, которые могли разложить по полочкам, собрать вновь и оптимизировать все что угодно – начиная от конструкции посудомоечной машины и кончая смертоносной стратегией ядерной войны. В зрелые годы Винтеру, достигшему славы и немалых чинов, выпала судьба сделаться одним из отцов-основателей ВДО. Неудивительно, что он занял в ее иерархии весьма солидный пост.

Он не сомневался, что рано или поздно земная цивилизация должна была породить Систему или нечто сходное с ней. Слишком много случалось на Земле странного, такого, с чем не справлялись ни Интерпол, ни спецслужбы, ни армейские разведки, ни дипломаты, ни сыщики, ни медики. Ирак торговал детьми – живым сырьем для биопротезов; Иран, непонятно как и где, закупал ядерное сырье, наращивал военную мощь, скалил зубы на грязных гяуров, а заодно на единоверцев-мусульман; в Китае и Штатах вовсю трудились над бактериологическим оружием; по Европе, да и по всем остальным материкам гуляли всякие смертоносные штучки, разворованные двадцать лет назад из российских арсеналов. Все это, собственно говоря, к задачам Системы не относилось, хотя и частично подпадало под юрисдикцию ВДО. Такие сведения полагалось передавать в правительственные органы заинтересованных держав вместе с краткими сводками о продвижении секретных проектов, подобных операции «Blank», и поиске людей, владевших каким-либо необычным даром.

Но если существовала передача информации, то утечка становилась почти неизбежной, и Винтер давно смирился с таким вероятным поворотом событий. Главным для него было сохранить целостность Системы, ибо в глазах командора Восточно-Европейской цепи Система являлась чем-то гораздо более значительным, нежели еще одна очередная спецслужба, пусть и созданная с почти фантастической, немыслимой в прошлом целью. Он полагал, что, быть может, в ней таится зерно к всепланетному объединению, более продуктивному и действенному, чем ООН, ибо всякий союз, слияние, объединение быстрей всего достигаются перед лицом внешней угрозы. Он был искренним энтузиастом создания ВДО, которое стало возможным после краха тоталитарного советского режима, когда, с одной стороны, разоружение сделалось насущной задачей и эта благая цель смогла обеспечить Системе надежное прикрытие, в то время как с другой – возникли предпосылки к сотрудничеству в самых неожиданных и невероятных областях. Но даже при таких благоприятных условиях проект Системы вынашивался и зрел не меньше десяти лет, еще с начала девяностых годов прошлого века, и превратился в реальность не так давно – в две тысячи третьем. Впрочем, организация активно функционировала лишь последние девять-десять месяцев; все, что было до того, являлось подготовкой.