Текст книги "Хозяин"

Автор книги: Михаил Орлов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 21 страниц) [доступный отрывок для чтения: 9 страниц]

Город готовился к триумфу союзников.

Глава 31

Три дня пролетели, как странный и тяжелый сон. Луке отвели одиночную камеру, куда он попадал лишь поздно вечером. Сил хватало на то, чтобы упасть на твердую постель и забыться, кажется, ненадолго. Однако же, когда открывал глаза, оказывалось, что ночь уже прошла, дежурный тренер, проходя по коридору, стучал палкой по дверям, потом всех гнали умываться, затем – завтракать.

Завтрак был легкий, чтобы не мешал тренировке, которая начиналась немедленно. После сытного обеда полагался двухчасовой отдых, потом опять упражнения до полного изнеможения, ужин – и спать.

На четвертый день размеренный уже распорядок был нарушен. После обеда на школьную арену пришел тот старик в коричневой тоге, что присутствовал в первый день при поединке Луки и Артура, того самого метиса, который, как оказалось, был старшим помощником хозяина. Старик же и был хозяином. Ему, кроме этой школы, принадлежали еще две, и на него возлагалась основная ответственность за подбор гладиаторов на праздник триумфа.

Едва Лука направился к площадке, где он тренировался с новичками-луперками, как его грубо окликнул Артур. Показав Луке свободную площадку, он направился к хозяину, только что появившемуся из-за колонн. Лука подчинился приказу. Наблюдая за приближавшимися к нему хозяином и Артуром, он пытался догадаться, что еще для него приготовили?

Несколько дней, которые он провел здесь, были наполнены событиями до краев. И это было хорошо, потому что времени и сил для праздных размышлений не оставалось. То, что его не ждет ничего хорошего, было совершенно ясно и без объяснений, бежать же было невозможно, а горевать значило усугублять и без того незавидное положение.

Подошедший старик внимательно осматривал Луку. Тот уже был одет так, как и все рабы здесь: в набедренную повязку и сандалии, выданные ему в первый же день взамен отобранной одежды. Оружием ему служил тренировочный меч и круглый щит, то самое оружие, которым бился против него Артур.

Лука отвернулся от неприязненного взгляда Артура и посмотрел на старика. Хозяин был довольно худощавым мужчиной, носившим аккуратно подстриженную седую бородку и усы. Волосы на голове охватывал золотой обруч. Из-под морщинистого лба смотрели темные маленькие глаза. Коричневую тогу на талии перехватывал пояс такого же цвета, что и обруч на лбу.

– Сейчас ты будешь биться в полную силу, – пояснил хозяин.

Лука посмотрел на Артура. Тот никак не прореагировал на слова господина.

– Снова с вашим псом? – поинтересовался Лука, отметив, что глаза Артура вспыхнули еще ярче.

Старик усмехнулся и покачал головой.

– Нет, на этот раз не с ним. Но от этого тебе легче не будет. Тебе вообще придется теперь нелегко. Мне даже кажется, что тебе лучше умереть сейчас, чем растягивать это удовольствие на более длительный срок. Лишние страдания, лишние мучения.

Лука ухмыльнулся в свою очередь.

– Благодарю за доброе пожелание. Но я предпочитаю еще некоторое время помучиться. Кого вы сегодня выбрали в качестве моих палачей?

Хозяин покачал головой и сощурился. Его лицо выражало сожаление.

– Печально, что я не могу оставить тебя у себя. Среди моего зверинца так редко попадаются люди. Да и то они не идут ни в какое сравнение с лесными. У тех преимущество в их звериной сути. Хотя кто может наверняка сказать, что нас ожидает завтра? Или даже через час. Да что там, через несколько минут.

– Хорошо. Бог даст, я запомню вашу доброту. Надеюсь, ваше знание о моем будущем окажется ложным. Так кого вы уготовили на роль моих палачей?

Лука огляделся, словно желая тут же обнаружить новых врагов, но увидел лишь запомнившуюся еще с первого раза картину: общее внимание рабов и тренеров, предвкушавших ожидаемое событие – его смерть; мутное небо над головой с пролетавшей вне досягаемости стрел гарпией; легкий ветер с запахом свободы, случайно залетевший в ненавистный город; разноцветный орнамент на каменном парапете над колоннами; скалы, нависшие над городом и чем-то похожие на утерянную гору его детства.

– Напрасно ты думаешь, что все это затеял я. Даже мне непонятно, чем ты вызвал внимание сильных мира сего. Так что мне приходится только умывать руки. Лично к тебе у меня неприязни нет. Но не буду отвлекать. Надеюсь, ты дорого продашь свою жизнь, мой мальчик. Честно говоря, я предпочел бы выпустить тебя на арену, чем вот так попусту терять такого бойца.

– Так в чем же дело? Я возражать не буду.

Старик хихикнул.

– Еще бы. Но, к сожалению, ты заступил дорогу могущественным людям. А это не прощается. Так что я тут бессилен. А вот и твои палачи, как ты неосторожно выразился.

Лука посмотрел в сторону, куда указывал палец хозяина. К ним направлялись два кентавра и гоблин. Все трое в латах и с оружием. Один из кентавров держал трезубец и сеть, другой был вооружен легким копьем и щитом, гоблин мягко встряхивал тяжелым железным шаром на цепи.

Артур, поворачиваясь вслед хозяину и Артуру, ядовито ухмыльнулся.

– Надеюсь, вы все сгниете от мокреца к моменту ваших триумфальных игр, – пожелал им вслед Лука.

Глава 32

То, что имелась в виду казнь, стало ясно тут же: Луке в отличие от его противников не только не дали никаких лат, но и оружием ему должны были служить лишь щит да тренировочный меч – палка, защищенная круглым эфесом. Непонятно было, зачем так было упаковывать в латы кентавров и гоблина, если он все равно не имел возможности нанести им ранения.

Но это и давало надежду.

Луку поставили в центре площадки, противники окружили его со всех сторон. Рабы и тренеры стали немедленно заключать пари, сколько продержится так хорошо показавший себя в бою с Артуром коротышка. Шансов у Луки не было, это все понимали.

Все, кроме него самого.

Глядя на настороженных кентавров и гоблина, он ясно понял, что пролетевшие с момента встречи с пилигримом события не прошли для него бесследно. Кто он был тогда и кто сейчас? Тогда – бессловесный метельщик, призрак самого себя, настороженно жавшийся по углам в страхе быть разоблаченным первым встречным. Он вдруг ясно увидел себя прежнего, словно сумел заглянуть в недалекое прошлое…

…Медленно раздвигая толпу гладиаторов тяжелыми плечами, пробирался к нему невысокий парень, низко надвинувший на лицо темный капюшон плаща. Несмелыми шагами одолев пустое пространство площадки, парень остановился напротив Луки и, поколебавшись, сделал последний шаг и слился с Лукой. Все-таки он оставался в глубине души тем подростком, запуганным братьями святого Матвея. Наверное, поэтому так легко было заставить его пойти на предательство и возглавить нападение на город. Нет, подумал он, не предательство. То, что мать и он были родом из города Братства, не означало его родство с погибшими горожанами. Кроме того, волхв-епископ Салем его явно заколдовал. А это уже совсем другое. И прочь сомнения.

Он услышал крики и возмущенный свист. Видя его нерешительность, зрители решили, что он испугался, и заранее выражали свое презрение. Лука поднял свой деревянный меч и прикрылся щитом. Солнце, опустившись ниже, слепило глаза. Над парапетом прямо напротив их площадки показалась головы хозяина и Артура. Лука отвернулся. Все приготовились к небольшому развлечению, все надеялись, что новичок продлит сопротивлением зрелище.

Лука, крепче сжав рукоять меча, сделал шаг к гоблину.

Кентавры были защищены броней снизу доверху. Тонкие лошадиные ноги покрыты поножами, на копытах длинные шипы, на щитах посередине бляха с острием, которой легко проткнуть противника. Гоблин – сам боевой механизм, как атомные танки древних. Не настолько быстр, как остальные лесные, но могуч и всесокрушающ. Все трое стояли вокруг человека, и в какой-то момент не только у Луки, но у других родился вопрос: зачем так усложнять простое дело – убийство безоружного пленника?

Но все вспоминали, как этот пленник разделался с Артуром – лучшим бойцом школы, и разгоралось любопытство: что будет?

Кентавры начали сходиться. Шаг, еще шаг. Один неожиданно кинул копье, но каким-то образом промахнулся. Копье вонзилось в песок за спиной Луки. И словно бросок копья послужил сигналом: оба кентавра кинулись на парня, а следом, чуть помедлив из-за того, что не сразу стронул собственный вес, двинулся гоблин.

Лука бросил свой бесполезный меч и подхватил копье. Трезубец выскочил сбоку, метя в горло, копье отбило удар – и заметались оба древка, словно журавлиные клювы. Легко и вертко мечутся кентавры – один с трезубцем и сеткой, другой с мечом, стараются достать ускользающего врага. Гоблин больше мешает, тяжело размахивая цепным кистенем, все вместе превращается в мелькание рук, ног и разящего железа. Справа, слева, сверху, снизу – копье, булава, трезубец, копыто и снова копье, булава, трезубец – все смешалось, звонко стучит железо, глухо отбивает щит, и вдруг один из кентавров вылетает за пределы боевого круга с перебитыми ногами – задел-таки неловкий гоблин.

Кентавр выпадает из площадки, роняя в падении сеть, Лука, словно метательный диск, бросает щит в гоблина, а сам поднимает сеть. Гоблин роняет булаву – так сильно ударил окованный край щита в лицо. Из перебитого носа хлещет кровь, богатырь, превозмогая себя, поднимает оружие, но запутывается в накинутой сети. Все быстрее и быстрее движется недавно безоружный новичок, он теснит оставшихся на ногах бойцов, один из которых – самый могучий, раз за разом бьет своим страшным шаром, глубоко взрывая песок арены, но не попадая в быстрого противника. Потом удары цепа стали еще быстрее, уже и кентавр больше следит за действиями товарища, чем за врагом, – и зря: копье неожиданно ударило в лицо, и выпавший меч подхватил Лука.

Жарко; солнце уже клонится к горизонту, но вечерний жар все еще силен. На запах крови и разгоряченных тел слетелись мухи, и мечется темный рой над зрителями и бойцами. Разъяренный гоблин сорвал сетку и стал теснить противника, раскручивая над головой тяжелый шар. Теперь никто не мешает двум врагам. У Луки в руке меч, но летающий шар мешает подступиться ближе для удара. Гоблину трудно дышать из-за продолжавшей литься крови, но его душит ярость из-за невозможности достать мелкого, но юркого противника. Желание закончить бой так сильно, что гигант, забыв об осторожности, бросается вперед, путается ногами в брошенной ранее сети и падает.

Лука сразу остыл. С первых же секунд схватки, подхваченный боевым вихрем, он забыл о том, где он, зачем и почему ему надо сражаться с этими незнакомыми ему лесными. И вдруг очнулся; со всех сторон он видел жадные, очарованные чужой смертью глаза, даже старик-хозяин наверху за парапетом забыл, что перед ним протекает обычная казнь, свершаемая по воле сильных людей, зачем-то пожелавших такого исхода, тоже смотрит, завороженный зрелищем.

Гоблин тяжело поднялся на ноги. Утирая кровь, он размазал ее по лицу. Латы на груди лакированно блестели, со стороны могло показаться, что он ранен смертельно. Гоблином владело одно желание: убить. Он не думал об опасности, он перестал защищаться, бросил щит, забыл поднять свой страшный цепной кистень и готов был голыми руками рвать врага. Потом опомнился; пошарил кругом взглядом и нагнулся, чтобы поднять оружие.

Лука, оторвав взгляд от противника, снова оглядывает зрителей. Гладиаторы и тренеры свистят, кричат, машут руками, подбадривая врагов. Хозяин на стене, поймав взгляд Луки, энергично опускает большой палец. Он уже верит, что Лука сможет победить, и заранее радуется, что, исполнив приказ, может сохранить прекрасного бойца. Он машет рукой, словно не палец, а нож вонзает в чью-то плоть. Он тоже требует смерти.

Апатия овладевает Лукой. Он поверил, что победил, поверил, что противники не способны его одолеть, и упадок сродни тоске охватывает его. Все это время – с тех самых пор, как его выдернул в мир пилигрим, – он выполняет чужую волю. Он убивает, его хотят убить – зачем, почему? Сейчас ему стала безразлична даже собственная жизнь.

Бросив на изрытый ногами сражающихся песок свой меч, он поворачивается и уходит.

В ту же секунду за спиной раздается тяжелый топот, Лука отпрыгивает в последний момент и, пропустив великана, подставляет ему ногу. Его кость едва не хрустнула, смятая тяжелыми голенями гиганта. Но повезло; гоблин снова падает. Шлем слетает и откатывается в сторону.

Увидев так близко незащищенный затылок, Лука, забыв недавние мысли, бросается к гоблину, хватает лежащий рядом шар и бьет этим шаром в рыжий затылок врага.

С ненавистью и презрением оглядев ревущих от восторга зрителей, он поворачивается и уходит. Луку никто не останавливает, лишь стражники, пропустив его, идут следом, словно почетным караулом провожая до дверей камеры.

Глава 33

Вечером после ужина загремел засов, и в камеру к Луке пришли гости. Первым вошел метис Артур, быстро оглядел углы, стараясь не смотреть на Луку, и отступил, пропуская остальных.

Небольшая камера, где и одному было тесновато, заполнилась до отказа. Всегда тусклый, но никогда не выключавшийся светильник над входом освещал грязноватое помещение, серое одеяло на постели и стул возле ящика, служившего столом. В камере стоял едва уловимым запахом плесени и витавшей где-то за порогом смерти.

Вошедший следом за Артуром хозяин огляделся, ища место, где сесть, но тут же передумал и остался стоять. Третьим был пилигрим Эдвард. Он не колеблясь присел на краешек постели, взмахнул головой, чтобы откинуть волосы со лба, и нацелил крючковатый нос в самый темный из углов.

– Лично я зашел, чтобы выразить свое восхищение, – весело начал хозяин. Он заботливо поправил тогу, оттянув край, подбитый золотой тесьмой, от грязного одеяла постели, и продолжил: – Давно уже я не получал такого удовольствия. И что бы ни говорил мой храбрый Артур, такого бойца, как ты, встретишь нечасто. Не буду сейчас касаться причин… вызвавших к твоей персоне столь пристальное внимание, для меня это сейчас не столь важно. Кесарю – кесарево, а Богу – Богово. Мое дело – гладиаторские бои. Не будем заглядывать далеко. Главное, что ты жив сейчас, что уже удивительно. Завтра, как стало известно, рыцари Людовика прибудут в Новый Рим, значит, церемония Триумфа будет послезавтра. Надо радоваться тому, что нам дарит Судьба…

– Господин Георгий желает сообщить, что на церемониальных играх вам, мой друг, обязательно придется расстаться с жизнью, – перебил старика молчавший доселе пилигрим. Хозяин всплеснул руками, словно бы протестуя, но Эдвард, не обращая на него внимания, продолжил: – К сожалению, везению должен прийти конец, статистика – вещь неумолимая. Когда-нибудь пророчество сбудется, но для этого должно совпасть так много случайностей, что в настоящее время остается уповать разве что на чудо.

– Ничего не понимаю, – раздраженно проговорил Лука. – Если вы мне уготовили очередную подлость, так мне все равно. Я, знаете ли, устал. Кажется, я сегодня заслужил отдых. А то, что будет через два дня, все равно, вероятно, не минует меня. Вот тогда и будем смотреть.

– К сожалению, господин пилигрим прав. Я, конечно, не разделяю его… прямолинейность, и сюда я пришел совсем не затем, чтобы омрачать твой сегодняшний триумф. А даже совсем наоборот. Но раз разговор зашел в это русло, должен с прискорбием подтвердить, что на триумфальных играх послезавтра у тебя – и даже более чем у других – нет шансов выжить. Взять, например, дракона, это исчадие ада…

– А самого дьявола вы, случаем, не пригласили? – поинтересовался Лука.

– Думаю, из-за того, что приглашен заместитель, никому легче не будет, – снова вмешался пилигрим. – Никому из тех, кто выходит на арену на триумфальных играх, обратной дороги нет. Все попадают в ад, а тела – в Конвертер. Если только…

– Что если только? – раздраженно спросил Лука. – Выкладывайте, раз начали. Что там еще?

– Да нет, ничего. Я хотел сказать, если только на арене не окажется сам Хозяин. Но такого еще не случалось, так что приношу свои соболезнования. Хотя, должен сказать, такого везучего человека, как вы, встречать мне еще не приходилось. Но этого, к сожалению, мало.

– А я продолжаю настаивать на том, что раньше времени лучше не думать о неизбежном. И чтобы скрасить… нет, чтобы подчеркнуть то, что надо жить нынешним мгновением, я пришел с подарком.

– Да, нам пора, – поднялся пилигрим и добавил, выходя: – Думаю, подарок господина Георгия придется по вкусу.

Хозяин выглянул вслед за ним, протянул руку и втянул в камеру Лайму.

– Это твоя подружка, как мне сообщили. Думаю, вам будет чем заняться.

Все вышли, и дверь захлопнулась. Лука и Лайма остались вдвоем. За дверью слышались удаляющиеся шаги и хихиканье хозяина. Потом все стихло.

Глава 34

У Лаймы был жених. О нем она рассказала Луке, глядя сквозь темное зарешеченное окно, в уголке которого виднелось несколько звезд, вонзившихся в глубь неба. Она думала, что это хорошие слова: в глубь…

Она и сама, лежа поверх одеяла на постели Луки, уходила вглубь с этой лежанки, из камеры, от слушателя, во внешнюю глубину, бродя взором вдали от своего тела, там, куда уже не вернешься, куда не дотянешься руками. Тот мир не тронешь пальцами, его видит только душа. А внутри, в ней самой, с тех пор, как ушел в неизвестное ее жених, развернулась другая глубь, мрачная, жутко темная. В эту злую тьму она заглядывала лишь тогда, когда становилось совсем уж плохо и от горя болела шея, словно голову отрубили. Приходилось глядеть в пустоту, во мрак, в страшный мрак души, оставленной ради мужской чести, смотреть, пока не сморит сон.

В эту ночь в одиночной камере им ничего не оставалось, как говорить о себе. Лука, оседлав стул, уступил ей постель. То, ради чего ее привели, они не собирались делать, да и не смели. Хотя Лайма, готовая сражаться ради чести до конца, в тот момент, когда увидела, в чьей камере оказалась и к кому ее привели, ослабела и обмякла, как тряпичная кукла. Она сама не понимала, почему так растерялась перед этим низкорослым уродом, которого сама спасла от смерти лишь в минуту слабости, идя на поводу собственной жалости…

– Вот ты мне скажи, Лука, – говорила она, закинув руку за голову и смотря на него своим загадочным взором, – скажи, ты же мужчина, хоть и каменщик, так скажи мне, почему, имея невесту, мужчина может забыть ее ради каких-то своих принципов? Я его уже не помню, я его забыла, а как подумаю, что это было в самом деле, так кажется, что меня потрошат, кишки через рот тянут… кровь застывает, страшно, жутко, непонятно все…

Все случилось еще до прихода Бешеного Юра, сплотившего лесных ради великой цели: победы над людьми. Те всегда, пользуясь разобщенностью лесных, устраивали погромы, нападали без счета, уводили в рабство, пленили для отправки в Конвертер тысячи тысяч пленников. Тело человека и тело зверя дает больше всего протоплазмы; отдающий в жертву пленника получает много вкусной еды, напитков и нужных вещей. Подземные боги следят за нуждами землян и дают необходимое. Но за это надо платить. Римляне, рыцари и прочие каменщики, натравливая одни племена на другие, имели большую прибыль и жили в большем довольстве, чем все остальные.

А лесные дрались друг с другом, вместо того чтобы воевать с извечным врагом.

– Но что случилось с твоим женихом? – спрашивал Лука.

Жених Лаймы, Ничо, был великим воином, лучшим в их племени. Молодые часто устраивали набеги на своих привычных врагов – луперков. Однажды Ничо схватился с оборотнем, они оказались равной силы. Схватка затянулась, и когда подошли люди-леопарды, Ничо не дал убить врага. Когда же сам Ничо был застигнут врасплох луперками, его бывший противник не позволил своим убить соперника. Мужество превозмогло извечную вражду, оба поклялись никогда не нападать друг на друга. А чтобы случайность не вмешалась в их планы, Ничо ушел из племени. Так мужская доблесть потребовала жертвы, и самой большой жертвой стала она, Лайма.

– Любовь насылается властью неба, а расплачивается за нее сам человек – тревогами, болью, утратами и смертью. Может быть, это достаточная цена за любовь? – спрашивала Лайма и закрывала глаза, чтобы не видеть ни камеры, ни сочувствия в глазах Луки, она видела лишь бросившего ее воина, уходящего прочь по дорогам беды, неприкаянную душу, святого, злодея, пленника и злого духа… – Мы с тобой умрем послезавтра, – говорила она. – Жаль, что я не увижу гибели этого презренного города. Бешеный Юр обязательно закончит то, что начали каменщики. Сотни лет после Великой Смуты побеждали каменщики, сделав наши тела источником своего благосостояния. Они возродили христианство на новом витке, чтобы сделать его опорой своей власти. Они уничтожили всю древнюю литературу, искоренили постулаты науки, создали культуру невежества и угнетения. Римский император стал первосвященником, но именно он больше всего боится возвращения Хозяина, когда-то предрекшего свое новое появление.

– Я устал, – вторил ей Лука. – Я устал видеть все это безумие, которое взвихривается вокруг, словно смерч в степи. Неужели кто-то всерьез может считать нас чем-то иным, нежели просто жертвой? Нас используют в качестве наживки, чтобы поймать более крупную дичь.

– Ты не прав, – возражала ему Лайма. – Невежество власть имущих более значительно, чем у простого подданного. Власть отрывается не только от народа, но и от реальности. Кто может указать папе-императору на его ошибку, если он изначально непогрешим? Возможно, их внимание чем-то привлечено. И мне кажется, кое в чем они не так уж ошибаются. А кто знает, может быть, ты и есть тот, кто должен прийти, – сказала она и, повернувшись на бок, улыбнулась ему.

– Ты смеешься надо мной, – с горечью сказал Лука. – Какой из меня Хозяин? Разве тянет на мессию тот, кто с детства боялся собственной тени?

– Я не замечала, чтобы ты чего-нибудь или кого-нибудь боялся. Теперь, когда мы все равно стоим на последнем пороге, я могу сказать, что не встречала более смелого воина, чем ты. Ты напрасно клевещешь на себя.

Наступило долгое молчание. Слышны были осторожные шаги стражника в коридоре, потом его кашель. Откуда-то издалека слабо, но ясно доносилась музыка – веселая и беззаботная.

Лука, пошевелившись, скрипнул стулом.

– А что это за дракон, о котором распинался этот сморчок, хозяин школы?

– Не знаю, только думаю, ничего хорошего они нам не приготовили.

– Нам? – удивился Лука.

– Конечно. Ведь мы все выйдем послезавтра на арену. Ты, я, Лок. А еще все наши, оставшиеся в живых после битвы с рыцарями. Рыцари гонят пленных для триумфальных игр. Так что мы встретимся на арене и с эльфом Сэмом, и с епископом-волхвом Салемом, и с гоблином Метафием… если только они уже не погибли и не переработаны в подарки на ближайшем Конвертере.

– Я не хочу биться на потеху равнодушным. Мне страшно…