355 500 произведений, 25 200 авторов.

Электронная библиотека книг » Михаил Попов » Плерома » Текст книги (страница 17)
Плерома
  • Текст добавлен: 6 сентября 2016, 23:46

Текст книги "Плерома"


Автор книги: Михаил Попов



сообщить о нарушении

Текущая страница: 17 (всего у книги 17 страниц)

– Я знал, с самого начала знал, что хорошо это не кончится. Я имею в виду все это молоко в небесах. Не могло оно оказаться навсегда. Это как-то, извини за выражение, не научно. Что мы знаем о мире самое основное? После белого дня всегда идет черная ночь. Так что, готовь сани днем.

Жора бежал по улице, стараясь ни с кем не столкнуться. Возбужденные, сердитые, растерянные люди то и дело попадались навстречу. Хватали за руки, но, увидев незнакомого, улетали в дальнейшую темноту. «Паша! Маша! Витя!» и в ответ «пама! пама! бабушка!».

Темнота была, впрочем, неполной. Почти в каждом доме горело несколько окон. И их становилось все больше. Население приходило в себя. Отовсюду слышался предупреждающий собачий лай – смотрите, смотрите, темнота!

В маленьком скверике у дома Любы сидел на скамейке пьяный старик и отвратительным голосом немелодично пел. «Когда весна придет, не знаю!» После каждой спетой строчки останавливался, тыкал в небо кривым пальцем и начинал ядовито хохотать. Жоре на этого человека было наплевать, он не знал, что это учитель и предатель Май-борода. Десантник стремительно добрался до дверей квартиры и позвонил. Оттуда донеслось звонкое, испуганное:

– Кто это?

Бажин сидел за деревянным столом, обхватив голову руками. В углу глухо полыхала печь, помещение освещалось только тем скудным огнем, что пробивался по периметру печной дверцы. За другим концом стола стоял Матвей Иванович, на плече которого висела Люба.

– Так значит, это ты все придумал, да?

Бажин презрительно подвигал нижней челюстью из стороны в сторону.

– Если бы. Я только исполнитель. Мелкий. И, как выясняется, еще и обманутый. Абсолютное ничтожество.

– То, что ты себя хочешь порешить, твое дело, весь белый свет в печку – ладно, но ее-то почему? Ты же ее любишь, сам сказал.

– Когда я в это ввязывался, Любу еще не знал.

– Но потом, когда уже знал, мог остановить? Почему продолжал?

– Папа, я сама пришла. Сама! Я влезла сюда, я навязалась, на шею кинулась.

– Помолчи!

– Почему он…

– Но ты же видел, он пытался, он…

– Это с топором-то…

Бажин сипло вздохнул.

– Да что вы, в самом деле. Ведь никакой трагедии не произошло. Фарс. Мне бы надо было уже привыкнуть. Я смешной человек. Все, к чему я обращаюсь, превращается в чепуху. Даже смерть.

– А я? – спросила Люба.

Официальный человек Сурин бежал по улице, тыкая себе под ноги и по сторонам скромным огнем фонарика. В оснащение человека, обслуживающего власть, входило и осветительное приспособление. Мало ли что может случиться. И вот это мало ли что случилось. Надлежало немедленно связаться с начальством для получения новых указаний. Но связаться не удавалось. Это было, в общем, понятно, начальство торопливо переваривает вал новых обстоятельств и там наверху сейчас не до мелких дел. Долг мелкого исполнителя – вернуться в то место, откуда его легко могут извлечь для нового употребления. Поэтому цель – коммуникационная кабина.

– А вы не знали? – Изяслав Львович всплеснул руками. – Он был родом из маленького городка, родители – лимита. Это он перед вами разыгрывал москвича, пусть не слишком породистого, но москвича. Поэтому неудивительно, что действие его романа происходит в райцентре. Он даже название дал ему соответствующее: «Рай. Центр». В смысле центр рая. На мой взгляд, слишком прямолинейно, даже наивно. И уж совсем не оригинально. Ну кто только не уподоблял свое детство эдему! Жизнь в милом сердцу сельце – существование до грехопадения. Оставление потока естественной жизни – грехопадение. Город – Содом, ну и так далее.

Бандалетов почти незаметно, одной рукой набрал номер своего дома, на секунду поднес аппарат к уху. Кивнул большой лысой головой. Крафт посмотрел на него сочувственно – иногда проще быть одиночкой.

– Естественно, что все райцентры в чем-то похожи. Наш друг описывал городок и родной и одновременно типичный. Поэтому многое, как он говорил, взято было из ваших рассказов. Вы ведь там тоже действуете.

Слушатели пошевелились.

– Он многое про вас угадал.

– Что же именно? – спросил Крафт, и было видно, что Бандалетов хочет спросить то же самое.

– Например, про вашу работу. Вы ведь работаете на Пантеон?

– Да, на Лазарет.

– А главное, он угадал то, что вы не умчались куда-нибудь в Акапулько, чтобы там бездарно увядать на пляже, а решили остаться на родине, и на реальной творческой работе. Ведь это так? Есть у него в романе и первая учительница, и гости из далекого прошлого, дворяне всякие, и разоблаченный предатель из времен Великой отечественной войны… совпадает это со здешней реальностью?

Ему мрачно кивнули.

– В самый центр сюжета помещена совершенно классическая пара. Он и она, мальчик и девочка. Районный Ромэо и такая же Джульетта. Даже не буду переспрашивать, имеет ли место тут у вас подобная коллизия. Они имеют место везде и всегда. Молодых людей разлучает смерть в первой части, касающейся еще того, обыкновенного света, и все воссоединение происходит уже на этом берегу Леты. Не так примитивно, что вот, мол, любовь побеждает смерть, но по общему рисунку что-то в этом роде. Но, надо сказать, что сюжет романа носит, откровенно говоря, служебный характер. Играет роль каркаса, на который удобно повесить страницы с описанием своей главной идеи. Картины конца света. Понятно?

Изяслав Львович переставил портфель с колен на пол и медленно поднялся. Деликатно улыбнулся и подошел к окну.

– Определение роману дать трудно. Я имею в виду не наш конкретный случай, а сам жанр. Их давали сотни, но, как говорится, если от болезни помогает сто лекарств, значит, не помогает ни одно. Здесь то же самое. Ближе всего к сути дела, мне кажется, мысль о том, что роман – это целый мир. Мир, со всеми его законами, людьми, континентами, погодой, глупостями. Мир, в котором может жить человек. У тебя может быть все – сюжет, интересный материал, пластический язык, но это ничего не значит. Нужен мир. И нужно каким-то образом в него вдохнуть жизнь. Что такое в данном случае мир? Что это такое? Это когда автор описывает самый ничтожный разговор второстепенных героев, а ты слышишь, как движутся светила. Извините за пафос. Просто я очень рад, что мне довелось при жизни столкнуться с таким романом, а после смерти найти подтверждение, что я был прав. Сморите, город залит огнями, прекрасная городская ночь. Люди очень быстро привыкнут к этим чередованиям, время опять стронется с места, душа человечества вернется на место.

– Вы уверены? – спросил Крафт, но Изяслав Львович продолжал свою речь, не замечая вопроса:

– Конечно, не могло быть полнейшего совпадения. Например, у нашего друга вот это прохождение небесных островов имеет детали, которых здесь мы не наблюдаем. Его герои от науки придумали, как нанести на дно этих летающих стран карту звездного неба, так что эффект возвращения подлинной ночи был полнее. Но это ведь все детали. Эту идею можно довести до сегодняшних верхов, и они не станут сопротивляться.

Ирина Марковна сидела в кресле в углу комнаты и, не отрываясь, смотрела на Жору, метавшегося от окна к двери, от двери к столу, оттуда опять к окну.

– А откуда звонил Матвей Иванович?

– Не знаю. Сказал только, что все в порядке, что б я не волновалась. Они скоро с Любой будут, – выражение лица у женщины было виноватое. Десантника разрывала потребность предпринять что-то немедленное, он был не в силах ждать, но и не имел возможности хоть как-то действовать.

– Может быть, чаю, Жорочка?

Он на мгновение остановился и так посмотрел на женщину, которую желал бы видеть своей тещей, словно она предложила ему яду.

Послышался звук осторожных шагов. Александр Александрович заинтересованно покосился в сторону входа. В дверном проеме образовались две фигуры. Одна знакомая – небрежно одетый, растрепанный сын. Под руку его крепко держала средних лет дама, тоже растрепанная, свободной рукой поправляющая складки на платье. На губах улыбка, хотя и растерянная.

– На огонек? – дружелюбно спросил хозяин «гаража». – Прошу. Одна парочка у нас тут уже есть.

В глубине помещения, под самой лампочкой сидели Марина и доктор.

– А мы не парочка, – сказала спутница Вадима, – нас трое.

Да, если присмотреться, за стоящими в дверном проеме различалась еще одна женская фигура. И вторая была поразительно похожа на первую.

Протиснулись в помещение, расселись. В тесноте, да не в обиде. Неловкость, если она и могла бы возникнуть, была заслонена речью Александра Александровича. Он с воодушевлением и даже со страстью произносил монолог-лекцию. Нет, он пока еще в деталях не знает, что именно произошло с планетой, но что-то в этом роде он предполагал с самого начала Плеромы. Он не такой простак, чтобы довериться успокоительным басням, распространявшимся верхами, он не верил ничему и готовился ко всему. И вот теперь он один из тех, для кого этот «конец света» не как снег на голову. Ничего, ничего, мы еще разберемся, не надо так рано ставить на нас крест.

Живее всех его слушал рыжий доктор. Он, вообще, кажется, чувствовал себя неплохо. Поглядывал на сникшую, явно перепуганную, даже как бы потерявшую формы Маринку, и от этого зрелища все больше расцветал. Нагнулся к уху Вадима.

– Это не она?

Вадим глуповато улыбнулся и чуть заметно покачал головой.

– А кто? Знакомые лица.

Вадим поглядел на своих женщин, кажется, в данный момент они не глядят в его сторону.

– Эвелина и Аида.

– Мать и дочь?

Вадим стыдливо кивнул.

– Ну ты даешь.

– Да, нет. Сначала одна была. Поджидала в комнате. А потом от страху вторая прибежала.

– А кто из них кто?

– Я еще сам не знаю. Стыдно спрашивать.

Вадим увидел, что глаза всех женщин «гаража», даже матери, направлены на него, и зажмурился.

Изяслав Львович прижал маленькие руки к груди.

– Только вы не подумайте, что я хочу утверждать, что «Рай.Центр.» – это какой-то абсолютно непогрешимый текст. Нет. Композиция слегка кривовата. Экспозиция, выполненная в виде этакого «Пролога на Земле», непомерно растянута. Не отличался наш друг, как бы это правильно выразиться, фундаментальной образованностью. Интересовался всем, но ничего толком не знал. Поэтому философствования там у него часто вульгарны и раздражающе приблизительны. В вопросах же богословских он просто дикарь. Что он там несет про Будду, или про Христа – веки вянут. Но дело ведь не в этом.

– Ну да, – кивнул Бандалетов, – мир создал.

– Да, да, при всех несомненных минусах, произвел на белый свет нечто такое, что превыше, что важнее… Он все угадал. До таких деталей! Например, он точно предсказал, что вы, ближайшие к нему люди, останетесь друзьями, и в том мире, и в новом. Ведь вы не будете этого отрицать. Ведь угадал, правда? И это притом, что он ведь даже не закончил книгу толком.

– Что вы имеете в виду? – насторожились оба.

– Рукопись формально, так сказать, не завершена. К концу ему роман вроде как стал надоедать. Повествование стало дробиться на маленькие, куцые главки. Я нафантазировал себе образ – представьте человека, который шел, шел и вдруг понял, что впереди пропасть. Сначала сбросил скорость, потом засеменил, заосторожничал. Шажок короче, полшажка, четверть, и осталось совсем мало, чтобы заглянуть туда, в эту самую пропасть. Последней точки и слова «конец» там нет.

Крафт с Бандалетовым переглянулись. Тихон Савельич вытащил переговорник и начал усиленно тыкать в него пальцем.

– Как я раньше не сообразил! Надо позвонить кому-нибудь в Америку, там-то должен был бы уже наступить день.

Крафт резко встал и подошел к окну.

Валерий Андреевич Тихоненко брел по мосту через Сомь к Лазарету, цепляясь за перила. Еле волочил ноги, сипел, с трудом приподнимал лысую голову, чтобы определить, сколько осталось. Остановился, чтобы отдышаться, но у него не получалось. В кармане булькнул переговорник, и голос отца заныл:

– Валик, она все-таки повесилась, и я ни до кого не могу дозвониться, никто не едет, Валик. Даже Лазарет не отвечает. И темно, все еще темно.

Нарушитель закона медленно сел на настил и прислонился спиной к стойке перил.

Офицер Сурин подбежал к тумбе коммуникационной кабины и застал там целую толпу с фонариками, свечами и какими-то другими осветительными приборами. Все сгрудились, устремляясь в одном направлении, к дверям кабины, там что-то происходило, люди подпрыгивали, чтобы что-то рассмотреть. Сурин закричал, чтобы его пропустили, потому что он представитель властей и у него неотложное дело. Но его никто не стал слушать. Плакали дети. Причитала сидящая на камнях старуха. Никто и не подумал расступиться перед представителем власти. Что там? что там? бродил по толпе вопрос. Один отчаянный ловкач, не выдержав неизвестности, подпрыгнул и полез вперед по головам. И навстречу ему раздался от входа в кабину вопль:

– Она не работает!

– Смотрите! – крикнул Крафт. Он имел в виду поведение электричества в домах, доступных обозрению из окна. Дома гасли в квадратно-гнездовом стиле. Тьма пошла в наступление шахматным порядком. Ни Изяслав Львович, ни Бандалетов ничего не успели сказать и даже пошевелиться. Да к тому же еще, потух торшер, освещавший их беседу. Стало на несколько мгновений тихо. Бандалетов глухо сказал:

– В Америке темно.

Катерина, исследовательница песцовых, вышла на порог своего дома-лаборатории. Она испробовала все попытки связаться с «большой землей». Телевидения и радио, в нынешнем понимании, в мире давно не было, поэтому Катерина поняла, что от информации она отрезана, и, подавив первые порывы паники, стала раздумывать, на сколько ей хватит запасов еды, что имеются на ее стоянке. Какие осветительные приборы имеются в наличии. Какое горючее можно разыскать на складе. Северные собаки вели себя тихо, только сильно воняли псиной, ввиду количества. Может, выгнать! Ведь не пойдут. Боятся. Тоже мне, звери.

Катерина сидела, думала, не давая себе впасть в отчаяние, хотя и понимала, что окружена им как временно расступившимся морем. Еще несколько секунд, и валы схлопнутся над ней.

И тут она почувствовала, что ей холодно. От страха? Она прислушалась к себе. Ее била нервная дрожь – стакана воды не выпить, но был и другой холод. Что это.

Катерина встала, ступая по собакам, выбралась к двери, распахнула ее, и в лицо ей ударил вал резкого, морозного воздуха, пропитанного свирепым колючим снегом. Звери за ее спиной жалобно заголосили.

Офицер Сурин отошел в сторонку, сел на бордюр, обхватив голову руками, спиной к толпе тех, кто желал немедленно убраться отсюда хоть куда-нибудь. Потом поднял лицо к абсолютно черному небу, всхлипнул и стал материться:

 
– Февраль, набрать чернил и плакать…
…проходя по дымному следу отступающего врага…
…мы жили тогда на планете другой…
… года проходят мимо, все в облике одном предчувствую тебя…
…есть упоение в бою и мрачной бездны на краю…
 

    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю