Текст книги "Матюшенко обещал молчать"

Автор книги: Михаил Панин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 7 страниц)

– А он?

– А он, ясное дело, говорит, пошел ты…

– Как это пошел – ты, начальник цеха? Вот еще новости. Так прямо и сказал?

Николай спохватывался:

– Ну, вслух он этого не сказал, но наверняка так подумал. Что я его, не знаю.

– А сказал что?

– Сказал: извините, Николай Северьянович, больше это не повторится. Говорю это вам как начальнику цеха. Был бы другой кто на вашем месте, говорит, назло бы пил, а вас мне подводить стыдно, потому как вы человек хоть и строгий, но справедливый. Отзывчивый, демократичный… Такого начальника у нас давно не было.

– Кто это, Грищенко так говорит? – Ольга опять выглядывает с кухни. – Да ты что, трахнулся? Он и слов столько не знает.

Николай, чтобы замять промашку, принимался кричать:

– Ну что ты ко мне пристала? Что пристала? Так сказал, не так сказал… Что я, все запоминать должен? Я не магнитофон. И так голова пухнет.

– Да ты же сам начал!

– Начал, начал! Могу я хоть дома иметь отдых! Я не железный. Работаешь, работаешь, черт возьми, а тебе вместо благодарности – под нос дулю! Что я перед тобой, отчитываться должен! Я не мальчик!

Случалось, Николай даже бросал на пол что-нибудь небьющееся, ботинок или шляпу – пусть жена видит, как у него нервы сдают и что с человеком от переутомления бывает. С этой же целью стал носить в кармане валидол, мол, и сердце вот пошаливать стало. Слышал он от умных людей, что это наивернейшее средство: начнет жена пилить, а ты раз под язык таблетку и «ой-ой, заболело». Какой же ведьмой надо быть, чтобы и после этого продолжать мучить человека.

Ольга и в самом деле стала бояться за мужа. По ночам Николай кричал: «Уволю! Всех уволю! Я не посмотрю, что профсоюз против! Я в гробу видел!» И страшно скрипел зубами. Или совсем наоборот кричал: «Уволюсь! Завтра же уволюсь! Ищите себе другого дурака! Я за такие деньги тянуть ярмо не буду!»

«Что это он? – пугалась Ольга. – Совсем не плохие деньги. Тронулся, что ли, от умственной перегрузки?» И жалела Николая: «Бедный мой, зачем же увольняться, от добра добра не ищут, только-только жить начали…»

А жить начали и в самом деле хорошо. Ольга купила себе новое пальто с норкой, а Николаю уже упомянутую шляпу с дырочками и перчатки. Записались в очередь на холодильник. Ольга высказала мысль, что надо сразу и на машину записаться, это ничего, что пока денег нет, будут: к тому времени, когда очередь дойдет, Николай черт знает кем станет, может, директором завода. Не думает же он останавливаться на достигнутом? Николай не думал, но от очереди на машину жену отговорил, рассудив так, что если он станет директором завода, машину покупать ни к чему: директору полагается казенная машина, с шофером, а это даже лучше своей – деньги целы и езжай куда хочешь.

– Так это ж тебе можно будет куда хочешь, – возражала Ольга, – а если мне по своим делам съездить надо, тогда как?

– А тебе кто запретит – шофер? Да как же он запретит жене директора завода? Или ты жизни не знаешь?

И Ольга охотно согласилась на казенную машину. Составили подробный список вещей, какие предполагалось купить в ближайшие два-три года – чего там только не было! (Главное, не подвела бы легкая промышленность, группа Б, призванная обеспечить товары согласно росту духовных и материальных потребностей. Ложились спать и, прежде чем кинуться в объятия друг друга, этот список во всех деталях обсуждали. Действовал он на них, как чудодейственный любовный эликсир. Вообще, жить стали дружно. И только один раз за три месяца, прошедшие со дня восхождения Николая на командный пост, произошла между ними серьезная размолвка.

Случилось это так. Брат Ольги Федор, военный музыкант, пригласил их как-то к себе на именины. Николай с Ольгой пошли. Всего гостей человек двадцать было, в основном, товарищей Федора по оркестру – молодых и пожилых сверхсрочников со своими половинами. Когда уселись за стол и кто-то уже поднял перед собой полную стопку, сказав при этом привычное: «Ну, значит, за здоровье именинника», и все тоже дружно потянулись к Федору со своими стопками, рюмками, фужерами, Николай вдруг встал и громко постучал вилкой по графину.

– Э нет, так нельзя, – сказал он, – некультурно, у человека день рождения, нужен тост, подобающий моменту.

– Вот ты сам и скажи тост, – добродушно предложил ему Федор. – У тебя ведь высшее образование.

Николай стал объяснять, что у него не высшее, а средне-техническое образование, хотя разница тут и небольшая: диплом почти точь-в-точь такой же, в твердой обложке книжечка; есть синие книжечки, а есть голубые, у него, например, голубая…

Но тут гости стали проявлять нетерпение – сколько можно держать на весу полные рюмки! – и Николай опять постучал вилкой по графину.

– Прошу внимания, товарищи.

– Дайте же сказать человеку, – обратился к гостям Федор. – Говори, говори, Коля, свой тост.

Николай откашлялся.

– Дорогие товарищи, – начал он, – позвольте мне… – Он обвел взглядом застолье. – Позвольте мне от имени собравшихся, так сказать…

Он опять прокашлялся и внезапно – умолк. Рюмку перед собой держит, смотрит на нее, нахмурив лоб, а что говорить дальше – ну хоть убей, не знает. Вроде ему память отшибло.

– Заело, – сказал кто-то тихо. И тут уже все не выдержали:

– Ну товарищи… Все ведь ясно, поехали. Будь здоров, Федя!

– В другой раз свою речь скажешь, – кивнул Федор Николаю. – Выпей, оно помогает. И сначала порепетируй немного.

Выпили и принялись уничтожать закуску. Потом еще раза три выпили. Стало весело. Заиграла музыка, и кто-то уже потащил в другую комнату хозяйку – танцевать, – но Федор не дал, сказав при этом: «Знаю я эти танцы». Потом тот, который хотел танцевать и у которого ничего не вышло, извинялся, прикладывая к груди руку: «Ты меня не так понял, Федя», а его собственная жена, выскочив из-за спины Федора, отвесила мужу звонкую оплеуху. Поднялся небольшой шум. Но потом все опять уселись за стол, выпили и принялись по очереди рассказывать анекдоты. Когда очередь дошла до Ольги, она стала рассказывать про то, как людоеды поймали однажды трех человек разных национальностей: американца, англичанина и китайца.

Николай заволновался. И вдруг опять встал. Вид у него был серьезный.

– Прекрати! – сказал он Ольге.

Та растерялась:

– Что – прекрати?

– Это самое, будто не понимаешь.

– Да что с тобой?

– Прекрати, я говорю!

– В самом деле, что с тобой, Коля? – хрустя огурцом, вмешался со своего места Федор. – Ты успокойся: нашего ж не поймали, сказано – американца, англичанина и китайца. А наш убежал, не дался. Наш – самый умный. Рассказывай дальше, Ольга.

– Рассказывай, рассказывай! – загалдели гости.

– Тогда я уйду, – сказал Николай. И, как солдат на параде, гордо задрал голову.

– Скатертью дорога, – махнул рукой Федор. – Наденут корове шляпу…

– Бывают же такие люди, – вздохнул еще кто-то.

Николай, мстительно поджав губы, молча выбрался из-за стола и, глядя перед собой преданными, как у школяра, глазами, вышел из комнаты.

Ольга догнала его уже на улице; слегка оробев, пошла рядом, стараясь попасть с ним в ногу. Николай шел, заложив руки за спину и как-то странно, вовсе не сердито, а печально молчал. Ольга всерьез перепугалась.

– Ну что ты. Коля? Что я такого сказала? Ты же сам мне этот анекдот рассказывал, помнишь? Месяца два назад. И вдруг – прекрати…

– Помню, – кивнул Николай. – Так кто я был тогда, и кто сейчас.

– Да какая же разница?

– Не скажи. Разница есть. – И Николай вздохнул. – Понимаешь, сам не знаю, что со мной происходят. Ведь я, честное слово, ничего этого говорить не хотел – само вырвалось! Почему – убей не знаю. Как будто поселился во мне с тех пор, как получил должность, совсем другой человек. И человек этот из благодарности или чтобы оправдать доверие хочет быть таким правильным, таким правильным – как перед богом, который все видит и все слышит, и если ты что-нибудь не так скажешь или даже подумаешь, или посмеешься над тем, над чем люди .смеются, то тебя тут же и с должности снимут и никогда ее больше не дадут. Понимаешь, вроде мне уже того нельзя, что всем простым людям можно. Не то что говорить, но даже и слушать. Так что ты при мне не говори такие вещи. А то мне неудобно.

– Ясно. А может, ты и среди меня воспитательную работу вести должен? Чтобы я была тебя достойна?

– Я серьезно! – обиделся Николай.

– Я тоже серьезно, – сказала Ольга. – Пить надо меньше, вот и будешь правильный. Ну, а выступать зачем полез:

«Дорогие товарищи»…

– Я ж говорю: сам не знаю. Но думаю, это оттого, что если я теперь начальник, то и выступать везде должен, как же иначе. Ты видела когда-нибудь начальника, чтобы не выступал? Мы – как артисты.

– Хуже, – сказала Ольга. – Те хоть слова на память учат.

Кончилась вся эта история внезапно и совсем не так, как предполагал ее закончить Николай Кузьменко. Он думал как: естественным путем подойдут к концу деньги, из которых он жене дотацию давал, он напоследок хорошо выпьет, придет домой и скажет: «Меня не утвердили». Кто? Где? Да где-то там в верхах, где утверждают кадры. А почему – он не знает, его дело телячье. Какой им еще начальник нужен – непонятно. Разве он не старался? Не жил планом день и. ночь? Не гробил свое здоровье? Не, это самое, понимаешь, не наживал инфарктов? Тут можно будет еще выпить – Ольга поймет. Кстати, на второй или на третий день после его назначения она купила бутылку коньяка – выдержанного, высшего качества, – поставила в сервант и сказала: когда его утвердят в должности, тогда они и* выпьют. Вот этот коньяк и можно будет прибрать, с горя. С горя все можно.

Ольга, конечно, поплачет, поплачет и успокоится. И так хорошо: тысячу с лишним он ей дал? Дал. Но может, не это и главное, а главное то, что полгода с такими надеждами жила женщина, птицей на взлете себя чувствовала, а этого не купишь ни за какие деньги. Так что, пусть скажет ему вдвойне спасибо.

И все бы получилось точно так. Но – однажды пришел в гости Матюшенко… Черт, видно, его принес: с Николаем они не дружили, работали на разных участках да и жили в разных концах города. Так, иногда случалось кидать рубли в одну шапку. А тут приперся. У свояка лодку красил и по пути домой вспомнил, что Николай рядом живет, дай, думает, зайду, может, еще стакан вина выпью. И все бы обошлось, они бы договорились, но на беду Николай как раз в тот вечер встречал или провожал очень представительную делегацию профсоюзов Уругвая, а если по правде сказать, они с Витей Бричкой сидели до самого закрытия у Нельки на базаре, а потом еще в общежитие зашли к своим хлопцам. Когда Николай, уже под хорошим газом, вошел в свою квартиру и увидел неожиданно Ивана Матюшенко и свою Ольгу, сидевших за столом, он ничего такого не подумал, нет, скорее, это напомнило ему детство, когда к ним домой, случалось, приходил жаловаться на Николая старый-престарый учитель математики Степан Кузьмич. Грозно стуча палкой в земляной пол хаты, он говорил матери, каким толмаком может вырасти ее сын, если к нему вовремя не приложить руки, а Николай ждал своей участи в сенях или на печке – смотря какое было время года. Потом его звали, и когда он входил, выражение лица у матери было такое же, каким оно было сейчас у Ольги.

Николай перевел взгляд на гостя и понял, что пропал: тот пожал плечами, как бы говоря: «Откуда же я знал, что оно так выйдет, надо было предупредить и тогда я, понятно, гнул бы твою версию. А так…» И он развел руками.

Ольга, ни слова не сказав, быстро прошла на кухню.

Тогда Николай, продолжая стоять столбом посреди комнаты, сказал Матюшенке мертвым голосом:

– Ты – уходи. Мы сами разберемся.

– Она ж тебя убьет.

– Это не твое дело.

– Ну как же не мое? Все-таки товарищи по работе. На венок потом тебе собирай… Слушай, а где ты столько денег взял? И главное, молчит, чертяка, хоть бы поставил сто грамм.

– Уйди! – страшно закричал Николай, и Матюшенко, подхватив со стола свою кепку, пулей вылетел из квартиры.

Потом что… Потом Николай встал перед Ольгой на колени и все ей чистосердечно рассказал. Вытащил из тайника оставшиеся шестьсот рублей. Это и спасло его от верной смерти. Вернулся в формовщики и стал опять неплохо зарабатывать, не как начальник цеха, но все-таки. А на шестьсот рублей, которые он отдал Ольге, она выкупила холодильник, когда подошла очередь, купила гэдээровский полированный сервант, а из одежды: плащ болонью, шерстяную кофту и джерсовое платье – это себе, а Николаю, после некоторых колебаний, – новый костюм за семьдесят пять рублей, очень приличный – все-таки выигравший лотерейный билет купил он.

И еще десять рублей Николай вымолил у Ольге, чтобы умаслить Матюшенку – чтобы тот поменьше об этой истории болтал. Целых два дня после этого они, как закадычные друзья или родные братья, ходили в обнимку на работе и после работы, сидели у Нельки на базаре, в столовой мясокомбината. И Матюшенко твердо обещал Николаю молчать.

МЫ ОБЯЗАТЕЛЬНО ВСТРЕТИМСЯ

Прошло время. Мне уже сорок два года, а было двадцать два – нетрудно подсчитать, сколько теперь Матюшенке. Я много раз собирался съездить в тот город, где «отрабатывал» положенный после института срок – три года, сходить на свой завод, побывать в общежитии и, может быть, кого-нибудь встретить. Встретить, обрадоваться, но в то же время, чтобы этот кто-то меня не узнал. Потому что кроме вполне понятных вещей: памяти, любви, сыновнего и товарищеского долга на старые места влечет нас чувство какой-то подсознательной вины – перед теми, кого однажды бросил. Вынуждают обстоятельства, приходится менять климат, профессию, жену, да мало ли что еще бывает – просто эдем искать счастья. И все равно это чувство вины есть: значит, с ними, со старыми друзьями, с которыми мог бы прожить всю жизнь, ты не был счастлив. Могут спросить: ну и что же, нашел ты счастье? В других краях. С другими друзьями. Как ответишь? Может, так, как отвечал иногда Матюшенко: «Ой не знаю, ой не знаю». Это когда ему предлагали отработать за отгул и пять рублей вторую подряд смену, мол, согласен? Вот тогда он и вздыхал: «Ой не знаю, ой не знаю», что означало: согласен-то согласен, что же делать, раз некому работать, но можно бы и добавить рубля три, ведь переносить металла за день надо двадцать тонн, а он уже давно не мальчик. Ой не знаю, ой не знаю…

И вот, наконец, я собрался. Старые товарищи, с которыми когда-то вместе жили в «общаге», вышли в люди и устроили слет друзей. Те, кто выходит в люди, время от времени желают увидеть тех, кто еще не вышел, чтобы передать свой опыт, поучить, как жить, да и самим на чужом примере лишний раз убедиться, что жили правильно. Один мой товарищ стал директором завода, другой тоже занял солидный пост, третий и вовсе стал первой фигурой в районе. Мы собрались, человек пять из разных городов, на Первое мая – это лучшее время года в тех краях, – остановились у директора, в его квартире, утром позавтракали и все вместе пошли на демонстрацию. Замирало сердце, когда мы подходили к площади, где собирался в колонну наш завод. Узнаю ли кого из цеха? Меня узнают? Ведь почти двадцать лет…

Меня никто не узнал. И я, как ни всматривался в лица, узнать никого не мог. Стало грустно.

Грянул оркестр, и заводу стали вручать знамя – за победу в соревновании, одному моему товарищу вручал другой… Говорили речи, хлопали.

Вдруг кто-то взял меня тихонько за рукав и назвал по имени. Я оглянулся. Передо мной стояли два незнакомых празднично одетых пожилых человека. Тот, что держал меня за руку – седой, грузный, с тремя медалями на лацкане, сказал:

–Что, не узнаешь? Вот тебе и раз! Я же у тебя в смене работал, на заливке. А ну лучше смотри!

– Нет, простите…

– Неужели не узнаешь?

– Не узнаю.

Как мне было стыдно!

– Так я ж Матюшенко! Вот дает! Друг называется. А еще обещал: «Книжку про тебя напишу, книжку напишу!». Где ж твоя книжка? Или ты только про передовиков пишешь? А что передовики – они тоже всякие. Бывает, ура, ура, кричит, за мной, а сам, смотришь, уже сидит в конторе, прорвался. А мы и без этого «ура» всю жизнь на переднем крае. Ну вот, вижу, что теперь узнал. Здорово! А это Федя Кравцов, тоже наш, заливщик. Помнишь, Федя, этого типа?

– Да чего ж не помнить – помню, – сказал, пожимая мне руку, лысый, как яйцо, щуплый Федя. – Такой крикливый был, как петушок: «Отстраню! Отстраню от работы!» Это он на меня кричал, когда я вышел в ночь – со свадьбы. А я говорю, вместо того чтоб на меня кричать, мне спасибо сказать надо, что я через весь город шел и всю ночь работать буду. А он: не надо, говорит, пить было. А как же не выпить на свадьбе?

И уже через пять минут мы говорили, словно все это только вчера было. Как же я мог не узнать Матюшенку! Он ведь меня узнал. '

– А я смотрю – знакомая морда…

Потом все, кто пришел на демонстрацию, построились, вперед вышли ветераны завода, в медалях и орденах, развернули знамя, и колонна пошла по направлению к главной городской площади. Мы втроем медленно двигались в середке. Матюшенко и Федя, держа меня под руки, как гостя, рассказывали, какой теперь совсем другой сделался наш цех, такая теперь кругом чистота, порядок, теперь бы только и работать, да к сожалению, все время вышло…

– Больше никого не встретил из цеха? – спросил Матюшенко.

– Нет, не встретил.

– Оно и понятно, – кивнул он, – мы все давно на пенсии, а молодежь – откуда тебе знать молодежь? А вон того человека помнишь? – И он, вытянув шею, показал мне на кого-то, шедшего впереди колонны, я увидел только спину. – Это ж Гальченко, сталевар из смены Ляховского. Герой Социалистического Труда. Тоже давно на пенсии. Вот, приходим…

Гальченко я помнил. Хороший был сталевар.

– А когда же ему дали Героя?'

– Да так года через два после того, как ты уехал. Я работал последний год. Между прочим, это целая история. Хочешь, расскажу?

Он еще меня спрашивал! Но я честно признался, что, наверное, меня уже ждут друзья, неловко, ведь я приехал в гости и вот – пропал.

– Ничего, – сказал он, – успеешь, мы с тобой тоже не чужие. Так вот, стало известно, что кому-то из литейщиков дадут «Героя». Мол, металлурги, передовой отряд и все такое, кому же еще давать? Что тут началось – ты себе не представляешь. Производительность труда в цеху выросла наполовину. В обед даже в домино не играли, а обсуждали возможные кандидатуры: кто как работает, у кого сколько классов, кто воевал и кто в общественной жизни активный. Под конец кандидатов осталось трое. Гальченко – ну, его все с самого начала называли: лучший сталевар, непьющий, ясно. Потом, формовщик Павло Гуня – не помнишь Гуню? – хороший формовщик, мастер, и на заводе с пацанов. Третий… Третьим каждый имел в виду самого себя, потому кар биографии у нас у всех почти одинаковые. Сказать по правде, у меня самого такая мысль крутилась, вдруг, думаю, дадут Героя Социалистического Труда – вот хорошо будет. Вызывают меня в Кремль… Жинка тоже в курсе: выстирала мне робу, подлатала. На работу иду – она меня брызгает одеколоном, тут, тут и тут.

А в паре со мной в то время заливал Микита Чобот, ты его не знаешь, он к нам потом пришел. Дурень – набитый. И лодырь. Где он только не работал: в модельном, на кране, на формовке, все ему не нравилось, со всеми перегрызся. Думал, у заливщиков хлеб легче. А ты знаешь, какой наш хлеб – мокрый и соленый. Микита быстро это понял; стал по месяцам на больничном сидеть, мол, радикулит у него открылся. А радикулит – болезнь хитрая: ой, ой, скрутило, к врачу, и хрен докажешь, скрутило его или он работать не хочет. Я лью с кем попало – сегодня один, завтра другой, послезавтра еще кто-то. Намучился! А что делать?

Так вот, увидал меня Микита в чистой робе, унюхал, что от меня не тем, чем всегда, пахнет, и говорит: «Что, тоже на Героя Труда претендуем?» И хи-хи, хи-хи, зараза, мол, ты еще политически не дорос. Ну, думаю, я тебе покажу «не дорос». Сам же спит и во сне видит свой портрет в газетах, со звездой.

И вот как-то стоим – опоздали с металлом, – я себе курю, а Микита где-то болтается. Тут табельщица приходит. Где Микита? А черт его знает. Скажи ему, говорит, его в бухгалтерию заводоуправления вызывают, взять бумажку на дрова – выписали.

Пришел Микита. Я и говорю: тут за тобой курьера присылали – из заводоуправления…

Он даже присел и глаза на меня наставил. Зачем, говорит, в заводоуправление? Не знаю, говорю, а только сказали, что очень срочно, какие-то анкетные данные надо уточнить. Какие? Ну, какие… Сам знаешь, может, ты в белых армиях служил. Он как закричит: «В каких белых! Я ни в каких не служил, я двадцать пятого года рождения!» Ну, не знаю, говорю, а только сказали – срочно.

Микита – как с ума сошел. Глаза горят, руки трясутся. Говорит мне: «Слушай, сейчас металл подадут, а мне бежать надо. Ты попроси Костю (Костя Щербина как раз после травмы на легкой работе, на форсунке сидел), он с тобой позаливает». Нет, говорю, ты то и дело на больничном, я уже со всеми заливал, сколько можно, не могу я тебя отпустить. А он весь трясется. «Слушай, – говорит, – ты же понимаешь, что это может означать, зачем меня вызывают?» И глаза в глаза смотрит. Конечно, понимаю, говорю, чего ж тут не понять. А только какая мне с этого польза? Он говорит: «Дурак, да если мне дадут!..» Если дадут, говорю, понятно, ты не только мне, ты нам всем поставишь, закон моря. А если не дадут? Он говорит: «Если не дадут, тогда с какой же стати?» Как, говорю, с какой, я ж тебя отпускаю! (А жадный!) Подумал, подумал и говорит: «Ладно, если не дадут, черт с тобой, маленькую ставлю». Тогда я говорю: маленькая твоя мне не нужна, сам куплю, но если тебе не дадут – так и знай, я с тобой в паре заливать больше не буду. Почему? А потому, что если ты не достоин, на кой черт ты мне тогда нужен.

Он побежал. Где там он, к кому ходил, не знаю. Через час приходит и говорит: «Гад ты, Иван, я тебе этого никогда не забуду. Ты меня еще плохо знаешь». Ладно, говорю, знать я тебя как облупленного знаю, а только ты мое условие запомнил? Запомнил. Так вот, чтобы завтра духу твоего не было на заливке, понял? Он: «Никуда я не уйду, специально тебе нервы трепать буду». Не будешь, говорю, я все предусмотрел: если не уйдешь, я всем расскажу, как ты Героя получать бегал.

Микита все обдумал и после смены говорит: «Черт с тобой, ладно, с заливки я уйду, все равно не нравится мне эта работа, но прошу тебя как человека, никому про этот случай не говори, мне тогда хоть уходи с завода, сам не знаю, какой черт меня дернул. А я тебе, так и быть, поставлю». Подумал я, подумал, и знаешь, жалко мне его стало. Пошли мы с ним…

Дальше все было ясно: Матюшенко твердо обещал молчать.

– Ты тоже об этом никому не рассказывай, – когда уже прощались, сказал он мне. – А то люди про меня нехорошо подумают. – И хитро прищурил глаз.

– Нет, – сказал я, – этого я тебе обещать не буду, Иван Федосеевич. Писатель не умеет хранить тайну, такая профессия. За это ему и достается иногда. Ты сам подумай: ведь у каждого дурака хватает ума на то, чтобы когда вступил в коровью лепешку, вытереться и говорить, что это не от него, а от тебя пахнет. Так что же, мы и должны с тобой молчать?

Он кивнул:

– Вот и мои такие мысли. Ну, бывай здоров, может быть, когда-нибудь еще встретимся.

Мы простились. Я выбрался на тротуар, и заводская колонна, алея знаменами и флагами, пестрея разноцветными воздушными шарами, нарядной одеждой женщин и мужчин, поющее, звенящее всеми голосами сонмище людей, собравшихся на праздник, медленно текло мимо меня, как река. Какое-то время я еще видел Матюшенку и его старого товарища, держал взглядом одну белую, как мука, голову, другую – лысую, ждал, может, Матюшенко обернется. Он не обернулся. Что-то рассказывал своему Феде, может быть, какую-нибудь новую историю. Что ж, понятно, кто я для него – так, знакомый, встретились через двадцать лет. И откуда знать ему, как много он для меня значит.