Текст книги "Матюшенко обещал молчать"

Автор книги: Михаил Панин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 7 страниц)

– А как же ты раньше топтал, в своем босоногом детстве? Я так понял – лежать в пшенице было твое любимое занятие…

– Я был маленький, – сказал Вася.

– Ага, несознательный, значит?

– И несознательный, и не такой большой.

– Великий, Вася…

Вася на это опять жалобным голосом сказал: «Ладно тебе, Паша», а Матюшенко успокоил писателя:

– Да что с ней станется, выправится, ничего страшного. Мы только чуть-чуть от дороги отойдем. Вон же как раз есть хорошая полянка, травка, видать, когда сеяли, зерно туда не упало. Там и сядем.

– Смотрите, а то заберут в каталажку.

– Да кто же заберет – никого нету.

В конце концов все трое – Матюшенко смело и решительно, а Вася с Пашей, те и дело оглядываясь по сторонам, – зашли по пояс в шуршащую, уже почти спелую озимую пшеницу, добрались до той самой полянки метрах в пяти от дороги и стали устраиваться.

– Хорошо как! – сказал Вася и повалился в траву с таким шумом, что стало страшно, как он потом поднимется на ноги. – Живешь в этом вонючем городе!

Оп сидел, раскинув толстые ноги, и улыбался, глядя, как проворные мелкие муравьи со всех сторон тотчас полезли на его брюки. Потом блаженно зажмурился и лег на спину. Мечта писателя, таким образом, осуществилась.

– Он что, в самом деле знаменитый писатель? – спросил тихо Матюшенко у Паши. Тот, доставая из портфеля стаканчики, подтвердил:

– Живой классик. Он недавно вот такую толстую книгу написал, как кирпич.

– Кирпич тоньше, – глянул Матюшенко, какую толстую книгу написал классик. – Кирпич вот такой. Пользуясь случаем, хочу спросить: писатели как пишут – что видят своими глазами или из головы берут?

– И так и так: и что глазами видят, и из головы берут. Если она, конечно, есть…

Паша налил в стаканчики и позвал:

– Вставай, Антей!

Вася энергично сел и принял у него из рук стаканчик. Глянул внимательно на Матюшенку.

– Давайте познакомимся, что ли.

– С удовольствием, – сказал Матюшенко. – Меня зовут Иван Федосеевич, то есть Иван. А вас я уже знаю. Прошу извинить, что сбрехал тогда, па вокзале, что еду в другую сторону, так получилось. Это вот там виднеется мое село, Жабунево, что теперь, значит, поселок Степной. Я не был в нем двадцать лет. Вот, приехал… Тоже, думал, в пшенице полежу.

– Да все ясно, – сказал Паша, а Вася зачем-то строго спросил:

– Воевали?

– А как же! Как село освободили в сорок третьем году, так и пошел. Винтовку дали, а обмундированием только через месяц разжился, нету, говорят, обмундирования, не успевают шить да и не из чего. Ходили, кто в чем, как махновцы.

Вася задумчиво помолчал, глядя в свой стаканчик. Потом кивнул:

– Точно, было… Видел я как-то одну картину на выставке, большая такая картина – форсирование Днепра. Уже наши на том берегу закрепились, переправляются основные силы, народу – тьма. Впечатляет картина, и все-таки что-то не то, думаю. А что – потом уже догадался, вот это самое: «кто в чем». Куда же девались, думаю, те украинцы в домотканых свитках, которых из оккупации освободили и призвали? Или пожилые таджики в тюбетейках и с противотанковыми ружьями на плечах? Ведь было это, было, сам свидетель, а на картине – нет… Все молодые, все в форме, в монументальных позах. Не понимаю, зачем преуменьшать народный подвиг?

– Да, зачем? – пожал плечами Паша.

Вася подозрительно на него посмотрел.

– Так он же, видать, хотел как лучше сделать, – сказал Матюшенко. – Вот я помню, в сорок пятом году меня один инвалид фотографировал, на базаре. Так получилось, что за полтора года, что воевал, сколько ни фотографировали – ни одной карточки не сделали. То фотографа убьют, то меня кинут в другое место, а то еще что. Думаю, надо же запечатлеть себя для потомства, при погонах, орденах и медалях. Ордена – это так, к слову, а медалей у меня шесть штук. Вот и говорю тому инвалиду: сфотографируй во весь рост. А он глянул на меня сомнительно. Я – худой, как щепка, все на мне висит, а на ногах обмотки и ботинки дырявые. «Хочешь, – инвалид говорит, – я тебя на коне сфотографирую?» А там, знаете, на картине казак нарисован кубанский – на коне, в бурке, в хромовых Сапогах и в героической позе. А на месте головы – дырка. Конечно, думаю, на коне лучше. «Ну тогда, – говорит инвалид, – заходи с той стороны и высунь голову». Я высунул. А теперь эту фотографию и показать кому стыдно – смеются. Хорошо хоть еще одна карточка сохранилась, маленькая такая, как на паспорт, где я – настоящий.

– Ладно, товарищи, давайте выпьем за наш народ, – сказал Вася с чувством. – Как бы там ни было, а мы все-таки победили.

И они уже собрались выпить, когда напротив с разгону остановилась какая-то машина. Матюшенко быстро опорожнил стаканчик и выглянул из пшеницы. Из белой запыленной «Волги» выскочили трое: милицейский сержант и два молодых крепких парня.

– А ну вылазь! – зайдя шага на три в пшеницу и заглянув сверху к приятелям, сказал сержант. – Вылазь, вылазь, быстро!

Вася с Пашей переглянулись и тоже осушили свои стопки.

– Ага, хорошо! Очень даже хорошо! – как бы обрадовался сержант. – Чтобы потом не отговаривались: не пили. Очень хорошо! Экспертиза все покажет.

А двое парней стали заходить один слева, другой справа.

– Окружают, – сказал Вася и стал кряхтя подниматься.

– Понимаете, какое дело, товарищ сержант, – вкрадчиво начал Матюшенко. «Черт тебя принес, – подумал, – так хорошо было…»

– Чего ж тут не понять – все ясно, – кивнул сержант. – Заплатите штраф рублей по двадцать, и на работу сообщим. Чтобы в другой раз неповадно было.

«Плохо дело, – подумал Матюшенко. – На работу сообщат – полбеды, а вот двадцать рублей – жалко. Съездил на родину…»

Стали опять запихивать все в портфели. Выбрались на дорогу.

– Вы нас извините, – сказал Паша, – мы больше не будем.

– Да она поднимется, – поддержал его Матюшенко, показывая на пшеницу, – что с ней сделается. Сколько ж мы тут ходили – мы осторожно.

– Как же она поднимется, если вы ее поломали? Ты в этом понимаешь что-нибудь? Натянул шляпу…

– Понимаю. Не меньше тебя.

– Не меньше меня? А вот посмотрим! А ну предъявите документы, быстро!

– Скверная история, – вздохнул Вася. – А может, и верно, она поднимется? В любом случае мы готовы заплатить штраф.

– Штрафом теперь не отделаетесь, – пригрозил сержант. – Вот припаяют суток по пятнадцать, будете тогда знать.

– Ну, это вы уж слишком. За что же пятнадцать суток?

– За то! Я сказал – документы! Хлопцы, давай сюда…

Вася полез в портфель и извлек из него какую-то книжечку. Паша достал из кармана свою.

Милиционер вмиг преобразился.

– Так что же вы, товарищи? Что же вы раньше не сказали! Там их ждут, ждут, а они как в воду упали. Автобус давно прошел. – И взяв под козырек, представился: – Старший сержант милиции Тесля. Отбой, хлопцы, это свои, писатели. А я смотрю… Что же вы форсируете события – мы там готовились, готовились, закупили всего… Я тут с утра дежурю. Гнат Терентьевич говорят: «Ты там смотри, Тесля, писатели народ такой – могут зайти с тыла».

– Все-таки мы просим: возьмите с нас штраф, – сказал Вася, пряча удостоверение в бумажник.

– Какой штраф? Что вы, в самом деле – за что?

– Ну, помяли ведь пшеницу.

– Да она выправится, чаю с ней будет! Дождем, бывает, или градом так прибьет – вся на земле лежит, а поднимается. О чем тут говорить. Садитесь в машину, а вы, хлопцы, погоняйте пешком. Этот товарищ, что, тоже писатель? – кивнул Тесля на Матюшенку.

– Тоже, —сказал Паша. – Критик… – И чтобы Матюшенко не сбежал, придержал ею за руку. – Слышали? – шепнул. – Основные события впереди…

А Матюшенко и не думал бежать – надел пиджак, поправил галстук; взял в руки портфель. А что, подумал, явиться в родное село писателем – в этом что-то есть. И проворно полез в машину.

– Вы ж, глядите, меня не выдавайте, – тихо сказал Васе. А Тесле, когда машина тронулась, сказал: – Поднимите, пожалуйста, стекло, а то меня продует.

– Так задохнемся ж! – выпучил тот глаза.

– Ничего, поднимите.

Тесля быстро завертел ручку.

А дальше все пошло как по маслу. Писателей встречало все совхозное начальство, часа два возили в легковой машине по полям, по фермам, все показывали. Писатели, как водится, записывали, что им говорили, и сами задавали вопросы. На птицеферме и Матюшенко, выбрав момент, спросил: а правда ли, говорят, что куры могут нестись без петухов, или это брешут? Ему сказали: правда, петухи нужны для воспроизведения потомства, а для получения пищевых яиц кур можно держать без петухов, яйценоскость при этом не снижается, а затраты кормов сокращаются.

– Ясно, – сказал Матюшенко, хотя ему так ничего и не стало ясно. Потом в клубе собрался народ и писателей посадили в президиум, на сцену. Матюшенко сидел между Васей и Пашей, одолжив у Паши автоматическую ручку, и пока ораторы говорили, делал вид, что записывает какие-то свои мысли. Морщил лоб, хмурился и поглядывал на выступавших так, словно те все время говорили не то, что нужно. Когда все дружно хлопали, он не хлопал, а озабоченно спрашивал у соседей фамилию выступавшего. Все решили, что он-то и есть среди гостей самый главный.

Под конец он так освоился со своей ролью, что ему тоже захотелось выступить, рассказать вслед за Пашей и Васей о задачах советской литературы на данном этапе, а потом сказать просто: «Дорогие товарищи, неужели меня так никто и не узнает – я ведь ваш, жабуневский, я тут когда-то коров пас, бегал на ставок, отсюда на войну ушел в сорок третьем. Это ничего, что я писатель…» Дальше бы он сказал, что остался таким же простым и доступным человеком. А в доказательство что-нибудь спел бы – «Тополю», «Реве та стогне» или «Где ж ты, хмелю, зиму зимовал…».

И так ему хорошо от этих мыслей стало, что он забыл хмуриться, а сидел, глядя со сцены на земляков, и улыбался. Кое-где в зале люди стали наклоняться друг к другу и показывать в его сторону пальцем, узнали. В зале поднялся даже небольшой шум.

После клуба, когда писателей повели обедать, к Матюшенке подошли два его ровесника-жабуневца, и он их тоже вспомнил: с одним ходил в школу, другой жил когда-то через дорогу.

– Что ж ты никогда не приезжаешь? – упрекнули его односельчане.

– Да все как-то некогда – работа….

– Значит, теперь ты писатель?

– Ну, не то чтобы писатель… Критик! – вспомнил Матюшенко, как его представлял милиционеру Паша. – Во, во, критик.

– А что это за работа? Что ты делаешь?

– Ну, как… Критикую. Без критики, сами понимаете, нельзя. На том стоим.

– И сколько ж тебе за эту работу платят?

– Когда как. Когда двести, когда двести пятьдесят. Сдельно.

– Ничего, жить можно.

– Можно. А вы как?

– Мы тоже ничего.

И тут Матюшенко увидел Вальку… Хотя, какую там Вальку – широкая, как шкаф, женщина в цветастом шелковом платье смущенно стояла в стороне, никак не решаясь заговорить с таким высоким гостем.

– Валя? – сказал Матюшенко и невольно шагнул к ней.

– Здравствуйте, Иван Федосеевич…

– Здравствуй, Валя.

– Какой ты важный стал!

– Да чего там важный? Совсем не важный.

– Ну как же – писатель.

– А что ж тут такого – не святые горшки лепят.

– А говорили, что ты простой рабочий…

– Как видишь – не простой. Вернее, простой советский писатель.

– Седой весь…

– Что же делать, Валя, наши годы – как птицы летят.

– Летят, Ваня.

И двоюродная сестра осторожно заглянула в глаза брату – помнит или не помнит…

– Может, к нам зайдешь? Детей посмотришь.

– В другой раз, Валя, – сказал Матюшенко. Он – все помнил. – А сейчас не могу, товарищи ждут. Мы сегодня уезжаем, директор нам свою машину дает. Пойду я, Валя.

– Постой…

Валька еще что-то хотела ему сказать, но никак не решалась. И все же сказала:

– У меня к тебе просьба, Ваня. Ты теперь человек известный, живешь в городе, может, ты достанешь мне занавески на окна, тюлю метров так пятьдесят. А то у нас редко бывают. Отправишь посылкой, а сколько стоить будет, я потом как-нибудь пришлю. Я ж так думаю: писатели – люди при деньгах…

– Иван Федосеевич! – окликнули Матюшенку из группы, направлявшейся обедать. – Мы вас ждем.

Матюшенко глянул в ту сторону, потом опять на Вальку – что ей сказать? Вася и Паша, окруженные небольшой толпой участников обеда, медленно удалялись. Валька ждала…

– Ладно, пришлю, – махнул он рукой. – Бывай здорова. И побежал догонять компанию.

Вернувшись в город, он стал думать, что же ему делать, покупать занавески или нет. «Не буду, – решил, – она меня из хаты выгнала, а я ей подарки делать – деньги она все равно не пришлет. А если и пришлет, то тогда вообще отбою не будет, кто ее знает, что она попросит в другой раз. Дулю с маком…»

Но жена сказала: «Купи, Иван, тебе же самому от этого лучше станет». Матюшенко еще немного подумал и согласился, А что, жинка, наверно, права. Придет в поселок Степной посылка, придет Валька получать. От кого? – спросят. От брата, он у меня в городе писателем работает. Да ну? Вот тебе и ну.

Сам отстоял длиннющую очередь за тюлем, сам зашил огромный рулон в наволочку и отнес посылку на почту.

Но обратного адреса не написал. Черт с ними, с деньгами.

ПРОИСХОЖДЕНИЕ ДЬМБЫ

Этот Дымба одно время работал в литейном цехе непонятно кем: приходил на плавильный перед обедом или сразу после, но никогда утром или в конце дня – такой у него был свободный распорядок. Здоровый мужчина в лучшей своей поре, так, сорок три, сорок четыре, в модном костюме, в белой сорочке с запонками, но в дешевой рябенькой кепке, надвинутой на лоб, что придавало его крупной, солидной фигуре вид вполне демократичный. Чем-то он напоминал председателя колхоза – удачливого, награжденного, не раз побывавшего за границей, может быть даже в Лондоне или Париже, но оставшегося в душе простым деревенским парнем. По крайней мере, именно эту мысль внушала окружающим его кепка. Пройдется, руки за спину, вдоль цеха, вдоль заливочных площадок и печей – народ как раз усаживается обедать, – подождет немного и подходит к какой-нибудь компании. Стоит и смотрит. А встретится с кем-нибудь глазами, так даже подмигнет, мол, вы меня не бойтесь, я свой парень. Свой-то свой, но…

– Это его поставили смотреть, чтобы мы с обеда не опаздывали, – догадались заливщики. – Как ковши набивать или стержня делать, так – людей нет, а как над душой стоять – откуда только они берутся.

– А может, он просто так стоит.

– Ну да, просто.

– А что, может, он голодный.

– Ага, глянь, какой бугай.

Однажды Дымба стоял так, стоял, не то чтобы в рот заглядывал, а так, задрав голову, по-хозяйски оглядывал цех – потолочные фермы, краны, потом хмыкнул и сказал деловито самому себе, но чтобы и другие слышали:

– Да, старый цех, старый!

– Кто же в наше время не старый, – вздохнул Матюшенко, а Дымба продолжал:

– Ремонт нужен, давно-о нужен. А еще лучше сломать все к черту, сгрести бульдозером в кучу и на этом месте построить новый цех, в два раза дешевле будет. Но у нас этого не понимают, нет, не понимают.

– Конечно, не понимают! – поддакнул ему кто-то, кто из вежливости привык поддакивать всем, даже если ему скажут, что ноги из головы растут, а не из другого места. – Они ж тут не работают, они…

Но Дымба не слушал единомышленника, он оторвал ладонь от зада и поднял вверх палец.

– Но стены – крепкие! – важно сказал он. – Очень крепкие стены. Вы посмотрите, товарищи, – он быстро подошел к стене рядом со столом, где обедали заливщики, и поковырял пальцем черный, прокопченный насквозь кирпич, цех и правда был старый. – Это вам не какая-нибудь глина, железо! Кладка – на яичном желтке. Не то что теперь строят: тяп-ляп, стенку рукой пробить можно. Да, умели работать наши предки, умели.

И он посмотрел на обедавших уже совсем по-свойски: ведь поругать строителей – с кем не найдешь общий язык. Или поговорить о том, что раньше все лучше было, даже глина, – тоже сближает.

Тот, кто ему первый раз поддакнул, опять не выдержал. «Садитесь с нами, – сказал, – чего же стоять… Может, закусите?»

Дымба словно этого и ждал: скромно улыбаясь, подсел за общий стол, но от угощения отказался:

– Спасибо, спасибо, товарищи, я сыт. Я вообще так рано не обедаю. Да и это, – похлопал себя по животу, – в последнее время ограничиваю себя, возраст, возраст, ничего не попишешь. Но с удовольствием с вами побеседую. Люблю рабочий класс! Я, знаете, с инженерами, с интеллигенцией не очень… Интеллект, интеллект – одни они умные, а все кругом дураки. Нет, рабочий класс – это рабочий класс.

– А вы, если не секрет, сами к какому сословию принадлежите? – несколько озадаченный, спросил Матюшенко.

– Я? – Дымба пожал плечами. – Я, в общем, тоже из рабочего класса вышел, с пятнадцати лет на производстве. А что?

– Да так просто. Возвращаться не думаете?

– Куда?

– Ну, в класс…

Дымба помолчал, видимо решая, как ему лучше поступить: сразу поставить языкатого заливщика на место или для начала не осложнять отношения, а дать понять, что он тоже любит и ценит юмор. Решил дать понять. И рассмеялся.

– А тебе, я вижу, палец в рот не клади, – погрозил Матюшенке, – отхватишь. Норовистый мужик. Да, рабочий класс есть рабочий класс, никому не даст спуску.

И быстренько повернулся к другим заливщикам:

— Ну, как работаете? Как заработки? С планом справляетесь?

Все тот же доброжелатель опять ему кивнул:

– А как же, справляемся! Если формовка есть, шихту подвозят и есливсе вышли на работу…

– А кем вы у нас работаете? – спросил Матюшенко. – А то как-то неудобно получается, мы все друг друга знаем, а кто вы…

Дымба поскучнел. Ну что ж, если это так интересно, пожалуйста, он может сказать: зовут его Николай Павлович, по образованию он инженер-механик широкого профиля, хотя работать приходилось в основном с людьми. Где? Это не так важно, в разных местах. Человек он на заводе новый, второй месяц всего, вот, присматривается. Что касается должности, которую ему дадут, то этого еще никто не знает, даже директор завода.

– А разве такое может быть?

– Все может быть, – уклончиво вздохнул Дымба.

– Но деньги вам за что-то платят, второй месяц? Значит, вы кем-то оформлены, – сказал Матюшенко. – Иначе б вас не пустили на завод. Что у вас в пропуске записано? Вот у меня, видите, – заливщик.

Но тут его стали толкать со всех сторон, мол, неудобно, Дымба сказал: «Кем оформлен, тем и оформлен, всем кушать надо», и Матюшенко замолчал. «Ладно, – про себя подумал, – не хочешь говорить – сами узнаем, у нас свой отдел кадров».

Пообедали и принялись за домино. Играли в «морского», на высадку. Пригласили и Дымбу сыграть партию. И тут оказалось, что новый знакомый в этом деле большой мастак, уже через пять минут он стучал костяшками по столу громче всех, горячился и то и дело кричал напарнику, сделавшему неверный ход: «Головой надо думать, головой! А не умеешь играть – не садись! Вот не люблю таких людей!» «Рыба», «дупель», «крыша» так и сыпались из него. А когда он делал эту самую «рыбу» или «крышу», вскакивал и бил себя кулаком в грудь: «Морфлот! Пять лет на эсминце „Стремительный"! А ну, пехота, лезь под стол!» До конца обеда его так и не удалось ни разу высадить. Матюшенко, когда подошла его очередь, играл против Дымбы с полной отдачей моральных и физических сил, он считался одним из лучших козлятников, но и у него ничего не получалось. «А мы тебя вот так! А мы вот так! – парировал Дымба каждый его хитрый ход. – Что, крыть нечем? Это тебе не языком молоть! Сейчас ты у меня под стол полезешь».

– А вот и не полезу!

– Полезешь!

– Не полезу!

– Еще как полезешь! Бах! Трах! Бах! Трах!

Вокруг них сгрудился почти весь участок. Раньше такого не было: играли вяло, без азарта, проигравшие никогда не соглашались лезть под стол, а те, кто выигрывал, не очень их и заставляли. А тут – искры летят!

– Крыша! – внезапно объявил Дымба и стукнул себя кулаком в грудь. – Морфлот! Знай, с кем играешь!

– Как крыша?

– А вот так. Считай камни!

Матюшенко сосчитал: все верно. Вот гад… Оба соперника дышали, как два борца, затратившие на поединок много сил. Затем Дымба вскочил со своего места и галантным жестом пригласил заливщика лезть под стол: «Прошу, маэстро!»

– Еще чего, – огрызнулся тот. – Спасибо, вышел из возраста.

– Как это? – закричал Дымба. – А зачем тогда было садиться? Нет, так дело не пойдет. Проиграл – лезь. Правила есть правила, на них жизнь держится. А если бы я проиграл, ты б меня заставил? Заставил. Значит, я тоже рисковал.

И было в его словах, в голосе, в выражении честного лица столько правды, что толпа недовольно загудела на своего признанного лидера: «Правильно, это нечестно, раз проиграл, надо лезть».

– Так никогда ж не лазили!

– Значит, неправильно играли, – пояснил Дымба, а еще кто-то сказал, как говорят над свежей могилой, «бог дал, бог и взял»:

– Лезь, Иван, ничего не попишешь.

И Матюшенко полез. Медленно стал на четвереньки. С головы его упала кепка, и кто-то ее заботливо поднял. Когда он уже находился в беспомощном положении, пробираясь между ножками стола, Дымба подбежал и изо всех сил стал молотить по столу кулаками, выкрикивая дурным голосом: «Козел вонючий! Козел вонючий! Бе-е! Бе-е!». И все тоже принялись стучать и кричать «бе-е» – словом, по всем правилам… Такой грохот поднялся, будто пролетел мимо товарняк. Когда Матюшенко, как собака, выскочил из-под стола, на него было смотреть жалко. «Ничего, – пригрозил Дымбе, – ты мне тоже попадешься».

С тех пор пошло: Дымба стал приходить на участок с аккуратностью часового, занимающего свой пост. За десять минут до обеда он уже сидел за столом и мешал «кости». Если заливщики почему-то задерживались – не успевали до гудка разлить металл, – он махал им руками, показывая, что уже время, у него все давно готово, а они резину тянут. Тряс над головой коробкой от домино. Наконец заливщики освобождались и наперегонки спешили занять место за столом – занимали с боем. Ели теперь на ходу, чтобы на игру оставалось больше времени. Дымба снимал пиджак, ослаблял галстук.

– Начали?

– Начали!

И начиналось: трах-бах! трах-бах! Издалека послушать – забивали сваи. Со всех концов плавильного участка стягивались болельщики. Дымба, сверкая белоснежной сорочкой, возвышался над всеми, как министр, высоко поднимал ладонь с костяшкой, смотрел на нее – не прогадать бы – и со всего маху опускал на стол.

– Опытный игрок, – говорили в толпе зрителей, – дело знает. А кто это такой?

– Кто его знает. Какой-то начальник.

– Специалист!

– А что, хороший мужик, простой.

Это больше всего нравилось народу, что простой. А тут еще оказалось вдобавок – справедливый: когда он все же изредка проигрывал, то лез под стол без лишних слов, ни разу не сославшись ни на возраст, ни на чистую одежду, а лишь философически вздохнув при этом: «Что ж, любишь кататься, люби и саночки возить». Аккуратно поддерживал брюки на коленях и лез.

Надо было видеть Матюшенку в этот момент. Выпучив глаза, он отчаянно отпихивал всех от Дымбы, крича: «Отойдите, отойдите, я ему сейчас покажу, ох, я ему сейчас покажу!» Вскакивал на стол и прыгал на нем, ударяя изо всех сил ногами, как снежный человек.

Однажды начальник цеха, худой, озабоченный мужчина, пробегая мимо по своим начальницким делам, увидел эту картину как раз в тот момент, когда Дымба под грохот Матюшенкиных ботинок «раком» вылезал из-под стола, и остановился.

– Николай Павлович! Вы ли это? Что вы там делаете?

Дымба выпрямился и опустил по швам руки.

– Да вот, понимаете, я тут с рабочим классом, хе-хе… А что, я вам зачем-нибудь нужен?

– Да нет вроде. – Начальник пожал плечами и побежал дальше. А Дымба расстроился, отряхнул от пыли брюки, надел пиджак и до конца обеда просидел молча, словно утратил к игре всякий интерес. Ровно в гудок он решительно поднялся и сказал хмуро:

– Все, товарищи, обед кончился. Вы что, не слышите? Давай, давай. – И стал отбирать домино у игравших. «Что это с ним, – удивились заливщики, – совсем другой человек стал».

Но уже через день-два Дымба опять был как Дымба: опять играл, опять горячился – «головой надо думать, головой!» – скандалил из-за каждого, по его мнению, «дурного хода»: «Вот не люблю таких людей!» Но иногда среди игры вдруг схватывался, вытягивал, как гусь, шею и опасливо косил по сторонам. Матюшенко заметил: «Ты, Павлович, все равно как крадешь, боишься, что кто-нибудь увидит».

– В самом деле, что я такого делаю? – возмущался Дымба, призывая в свидетели игравших. – Ну, играю и играю, это ведь не запрещено? Не запрещено. Пошли они все к черту!

Народ, в общем, понимал ситуацию. Иногда кто-нибудь отходил от Дымбы на безопасное расстояние и кричал не своим голосом: «Павлович, начальник идет!» Дымба швырял на стол «камни» и изо всех сил вид делал, что он просто так сидит, не играет. А когда утихал смех, искал глазами «мерзавца» и грозил ему кулаком: «Глаз выбью». Поворчит, поворчит и опять за дело: «Чей ход?» – спрашивает.

Закончится обед, по Дымба уже не спешит уходить с участка. В короткие перерывы – один ковш разлили, другой еще не подали на стенд – калякал с заливщиками о том о сем, травил анекдоты. А то вдруг начинал хвастать силой: «Морфлот! Разряд по штанге!» Тут же что-нибудь тяжелое поднимал, какое-нибудь колесо или опоку. Другие, войдя в азарт, тоже пробовали, но куда там, только срамиться рядом с Дымбой. «Ну и здоровый ты мужик, Павлович», – смущенно хвалили. Словом, за какую-нибудь неделю все к нему привыкли, хотя меж собой и посмеивались над его бахвальством и даже откровенной брехней. Он, например, по секрету рассказывал заливщикам, как ездил по путевке в ФРГ и там, в каком-то портовом городе, посетил публичный дом. Не ради спортивного интереса, конечно, а чтобы поглубже изучить тамошнюю жизнь. Но денег у него хватило лишь на то, чтобы посмотреть в предбаннике этого заведения какой-то фильм, так, ничего особенного, а потом его выгнали. «Дурак я, – говорил он, – на те деньги, что с меня за кино содрали, можно было нейлоновую рубаху купить или еще что, а я…»

– Так когда ж тебе все-таки дадут должность? – время от времени спрашивал Дымбу Матюшенко.

– Что ты ко мне пристал – должность, должность! – отмахивался тот. – Дадут, не бойся.

– Да я и не боюсь, а все-таки интересно.

– Что это тебя так волнует?

– А то, – объяснил как-то Матюшенко, – что вот ты вроде свой-свой, и пиво с нами пьешь, и все наши секреты знаешь, а потом тебя поставят начальником цеха или еще кем, и ты нас возьмешь за шкирку. А может, тебя даже директором поставят, а, Павлович? Фигура у тебя подходящая…

На что Дымба почти серьезно сказал:

– Ну, директором, не директором, это нереально, а вот заместителем, что ж, я не против. Заместителем я не против, хорошая должность. – Но потом что-то прикинул в уме и вздохнул: – Нет, заместителя не дадут, это точно, в моем положении… Цех дадут, не больше. Любишь кататься, люби и саночки возить.

– Какой цех? – переглянулись заливщики.

– А все равно какой, может и ваш. Мне уже предлагали. Впрочем, начальству это видней.

Больше его заливщики ни о чем не спрашивали, но по своим каналам стали выяснять: кто же такой в конце концов их новый приятель. Странно, но никто этого толком не мог сказать, ни мастера, ни начальник смены. Все только плечами пожимали: какой-то варяг, ждет места. Не помогла и цеховая кассирша Галя Бойко, Тимки Губанова сестра, потому что деньги Дымба получал в кассе заводоуправления, а кем был оформлен и какая у него зарплата, она не знала. Мало ли кем могут оформить человека. К примеру, вся футбольная команда, игравшая в классе «Б», числилась на заводе ведущими инженерами; художник, что лозунги и плакаты писал, – сварщиком, а бывший замдиректора, пенсионер, – слесарем, хотя сидел дремал в отделе металлурга. Кто-то пустил слух, что был Дымба раньше директором обувной фабрики, проштрафился и его сняли, а еще раньше тоже заведовал чем-то таким, Дворцом культуры или мясокомбинатом. Но точно этого никто не знал, может, правда, а может, так трепали.

На собраниях и летучках Дымба садился рядом с начальником и записывал все, о чем тот говорил, словно собирался учить на память. Иногда начальник просил его кому-нибудь помочь. «Вот Николай Павлович вам поможет, – говорил он мастерам Харченко или Иванову, на участках которых намечался прорыв. – У Николая Павловича большой опыт, людей он знает». Говорил вежливо, но при этом смотрел на Харченко или Иванова без всякого выражения.

– Да, да, я помогу, – отвечал важно Дымба, – мы обеспечим формовку (заливку, обрубку и т. д.), не сомневайтесь.

И застегивал пиджак на все пуговицы.

Как он помогал? Да как… Скажем, бросали его в прорыв: посадили в вагранке «козла», и человек пять добровольцев со всего цеха за отгул и десять рублей наличными подрядились его тащить. Опускаются в нутро вагранки, в неостывшую еще вертикальную трубу. Режут «козла» автогеном, бьют кувалдами, ломами. «Козел» – тонны три. На колошнике стоит мастер и дергает тельфером «козла» наверх. А за спиной мастера стоит Дымба и то и дело спрашивает: «Ну, скоро они там, уже два часа стоит вагранка».

Вылезут рабочие наверх отдохнуть – в пыли, в саже, как шахтеры, и у них Дымба спрашивает: «Ну как, получается что-нибудь? Уже три часа стоит вагранка. Скоро вытащите „козла"?»

– Получается, – скажет кто-нибудь, – скоро вытянем, куда он денется.

Дымба бежит к телефону, звонит начальнику и докладывает: «Анатолий Иванович? Не волнуйтесь, у нас уже получается».

А «козел» сидит мертво. В вагранке тесно, жарко, пот заливает глаза. Опять отдыхают добровольцы. А у Дымбы уже терпения не хватает, он уже два или три раза доложил «у нас получается», «козел» ни с места, а люди сидят курят. Смотрит озабоченно на часы: «Сколько можно курить, товарищи, пятый час стоит вагранка. А ну кончай». И подталкивает в спины.

Таких помощников кто любит… Случалось, какой-нибудь вконец уставший доброволец пошлет Дымбу подальше и продолжает курить, сгорбив плечи. Дымба обижался: «Как же так, товарищи? Я за это отвечаю, меня ведь спрашивают: когда пустите вагранку, когда пустите вагранку».

– Вот лезь сам и пускай! – говорили ему.

И что вы думаете – Дымба лез. Как без разговоров под стол лазил, так и в вагранку: снимал костюм, переодевался в чью-нибудь спецовку, брал кувалду. «А что вы думаете, и полезу, и полезу, подумаешь…» – обиженно сопел.

Его начинали отговаривать: «Да не надо, Павлович, мы же просто так сказали, ну, пошутили, ну, бывает, не со зла ведь, вы и права не имеете такого, в вагранку лезть – технику безопасности не проходили, кто за вас будет отвечать?»

– Отойдите от меня! – кричал Дымба, свирепо поводя плечами. – Что ж вы думаете, и полезу. Отойдите!

От него отстранялись, и он по лестнице спускался вниз.

– Я вам покажу, как надо работать!

И в самом деле показывал: не вылезал из вагранки дольше всех, а вылезет – мокрый, грязный, и садится вместе со всеми курить. Ему уважительно подносят спичку.