Текст книги "Матюшенко обещал молчать"

Автор книги: Михаил Панин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 7 страниц)

Словом, в конце концов он решился. Надел серый, чехословацкого производства костюм, сидевший на нем очень ловко, чистую сорочку, галстук, аккуратно причесал волосы и, подойдя к зеркалу, сделал дерзкое лицо, какое всегда, сами того не замечая, делают мужчины, смотрясь в зеркало. С тем же выражением он повернулся так и так и остался доволен осмотром. «Она письмо написала», – решил. Напоследок раз десять выжал двухпудовую гирю, что придало ему еще больше уверенности, и вышел из общежития на улицу.

Он проехал три остановки на трамвае, вышел возле элеватора – тут город, собственно, и кончался, дальше уже шли разномастные, из белого и красного кирпича, обнесенные заборами дома частного сектора, – и перейдя трамвайную линию, пошел к базару.

Была поздняя осень, та ее пора, когда листья держались лишь на сиреневых кустах да кое-где на акации. Но погода стояла теплая – среди дня даже припекало. Хорошо пахло подгнившей падалицей из садов, дымком с огородов; бурьян по обочинам дороги высох, шуршал, когда набежит ветер – от этого шороха всегда грустно. Но Степан шел и думал о Нельке, о том, что ж это теперь будет, если письмо написала она, и так хорошо, так чисто на душе было, что хотелось от радости смеяться.

Продуктовый магазин около базара работал до семи часов. В нем продавали рыбные и овощные консервы, хлеб, спички, сигареты и вино – сухое и крепленое. Перед закрытием в магазине всегда оставалось пять-шесть заядлых пьяниц, потерявших счет времени, магазин тем и был хорош для них, что там разрешалось распивать прямо в помещении: стояло две-три бочки из-под моченых яблок или маринованных маслин, на них и пировали.

Степан, потоптавшись около магазина – приземистой глинобитной хаты – и ничего не рассмотрев в окно, решительно дернул на себя дверь.

И сразу увидел Нельку.

Пытаться рассказать на бумаге, какая была Нелька – нет смысла, разве что в общих чертах. Такой тип женщин распространен на Юге, знаете: могучие бедра, но плечи и грудь – маленькие, девичьи, и черноволосая головка – как бутон цветка на длинном нежном стебле. Ну и конечно: глаза, губы… Сверкающая красота. Причем красота, как бы и не ведающая, что она красота, и оттого совсем не гордая. Всякий человек, впервые увидев Нельку, на мгновение замирал, и как бы он ни был удачлив в жизни и чего бы он только не имел – в этот момент ему хотелось еще и Нельку.

«Нет, не она письмо писала, – подумал с тоской Степан, – такая красавица…» Но уйти просто так было уже неловко.

Нелька, подперев кулачком свою чудную головку, сидела по ту сторону прилавка и терпеливо ждала, когда двое пожилых алкоголиков допьют бутылку и уберутся восвояси.

– Какой интересный мужчина пришел, – сказала она самой себе, вздохнула и вышла из-за прилавка. Тут Степан увидел ее во всей красе, даже во рту пересохло.

– Что пить будем, молодой человек? Белое? Красное? А может, шампанское? Ну, ну, телись быстрей, а то мне закрывать надо.

– Шампанского, – поспешно кивнул Степан.

– Сколько?

– Что – сколько?

— Сколько,говорю —стакан,два, бочку?.. Что я вас, без слов понимать должна?

Степан совсем растерялся.

– Долго молчать будем?

– А он… он в тебя влюбился, Неля, – икнув, сказал в это время один из пьяниц, почти совсем старик.

– Точно! – сказал другой. – Ты ж у нас такая… Как цветочек.

– А ну заткнитесь! – вскинулась на них Нелька. – Допивайте свое пойло и шагом марш отсюда. А то сейчас веник возьму.

– Щас уйдем, щас уйдем, щас уйдем, – запели алкоголики, разливая остатки вина в стаканы. – Мы быстро, Неля.

А Нелька подняла глаза на Степана. И, видно, тоже что-то поняла. Кокетливо поправила на груди блузку.

– Бутылку мне, – наконец выдавил из себя Степан.

– Открыть? Или сам умеешь?

– Откройте, пожалуйста. Открывать шампанское Степан не умел.

– Тут можно, – сказала Нелька, подавая ему открытую бутылку, – а то там – грязно.

Степан пил невкусное, теплое вино большими глотками, стараясь изо всех сил показать, что его мучит жажда, ну да, жажда, и только потому, а не по какой-либо другой причине он забрел в этот магазин на краю света. А Нелька, снова усевшись за прилавок, внимательно и как-то загадочно на него смотрела. Но он ее не видел. Потом – прошло, наверное, минуты три, а может, больше – решил и он на нее глянуть.

– Что смотришь? – сказала она.

– Так…

– Может, правда, нравлюсь?

– Нравитесь.

Нелька усмехнулась, устало как-то.

– Вот так, – сказала она, – всем нравится девочка, а замуж никто брать не хочет.

– Почему?

– А черт вас знает почему.

– Я знаю почему, – опять встрял в разговор пожилой алкоголик. – Боятся. Потому что жениться на такой красивой, как ты, Неля, – это, я извиняюсь, не для себя, а для дяди. А кому ж это надо?

– Видал, какой мудрый? – кивнула Нелька Степану. Пошла в угол и взяла веник. Пьяниц – как ветром сдуло. Стукнула входная дверь, и Степан с Нелькой остались в магазине одни. Нелька опять уселась на свое место.

– Так как же быть, молодой интересный? – насмешливо глядя на Степана, продолжала она. – Как жить дальше? Может, ты скажешь? Мне ведь скоро тридцать лет.

Степан молчал. Было такое чувство, будто он знает Нельку много-много лет, хотелось слушать и слушать ее голос и хотя бы изредка на нее смотреть – смотреть все время на нее он боялся.

Тут опять стукнула входная дверь, и в магазин вошел еще один посетитель. Это был кругленький лысоватый брюнет в модном светлом пиджаке нараспашку и в туфлях на высоком каблуке. Очень веселый. Сияя белозубой улыбкой, он прошел прямо к стойке, задев при этом Степана, откинул крышку прилавка и, очутившись у Нельки за спиной, по-хозяйски положил ей на плечи руки.

– Полвосьмого, Неля, – сказал он, – что это с тобой?

Нелька скосила взгляд на одну его руку, на другую, но ничего не сказала, только сжала губы, отчего сразу как-то постарела.

– Это что за лопух? – не глядя на Степана, а заглядывая сбоку ей в глаза, спросил мужчина.

– Это не лопух, – задумчиво сказала Нелька. – Я бы хотела выйти за него замуж. И родить ему кучу детей…

– Таких же, как он, рыжих?

– Ага. Рыжих, черных, в полоску, в крапинку…

– Вот как?! – Брюнет, ему было лет сорок, отошел от Нельки и, уперев руки в бока, заходил вдоль прилавка. – Очень интересно! И что же у него, – кивнул он на Степана, – машина, дача, четырехкомнатная квартира? Дядя – временный поверенный? Или он тренирует киевское «Динамо»?

Он остановился напротив Степана и жестко глянул ему в глаза. ,

– Нет, Неля. У него же лицо – как степь под Херсоном…

«Вот гад, говорит мне такие вещи и не боится, – с уважением подумал Степан. – Видно, я и правда лопух». Железной рукой, перекидавшей в печь сотни тонн руды и известки, он ухватил брюнета за горло, другой обхватил его сзади и мощным рывком выдернул из-за прилавка; проволок, как мешок с картошкой, до самых дверей и там, распахнув дверь ногою, врезал весельчаку со всего маху в зубы. И запер дверь на крючок.

– Что ты наделал?! – закричала Нелька. – Что ты наделал, дурак! Она выбежала из-за стойки и, вскинув к лицу руки, с ненавистью смотрела на Степана, словно собиралась в него вцепиться.

И хотя Степан и не ждал ничего другого (чего еще можно было ждать?), увидев ее искаженное злобой, хищное лицо – кошка! – он на секунду остолбенел. Сказал только: «А чего же он, я его не трогал».

– Что ты наделал, идиот, что ты наделал? – стонала Нелька, заламывая руки и бегая туда-сюда между бочек. – Ой, господи…

Потом она скинула передник и, комкая его в руках, осторожно выглянула в зарешеченное окошко. Степан тоже глянул: брюнета нигде не было видно. То ли он совсем ушел, то ли стоял где-то поодаль.

Отойдя от окна, Нелька оперлась спиной о пустую бочку и вдруг заплакала – горько, навзрыд. «Ой, мама родная, что же мне теперь делать», – причитала она. Степан понимал, что ему теперь лучше всего уйти, но не уходил: жаль стало Нельку. Тоже ведь одинокая душа, так хоть был кто-то рядом, какой-никакой, а теперь, после выволочки, что ему устроил Степан, каково ему с ней будет. И ей с ним…

Степан подошел к Нельке и погладил ее по голове. Но сказать что-нибудь в утешение не решился. Да и что он мог сказать?

Нелька отняла от мокрого лица ладони и неожиданно сквозь слезы улыбнулась.

– Что ж ты наделал, родненький? – всхлипнула она. – Эх ты, дите. Ты хоть знаешь, кто это был, а? Знаешь?

– Кто? – пожал плечами Степан.

– «Кто», – передразнила его Нелька и отвернулась. Она достала платок и вытерла слезы. Вздохнула. – Не знаешь, так лучше, тебе и не знать. Что ж мне теперь делать…

Она опять засуетилась. Кинулась за прилавок, сгребла в кучу деньги – выручку – и, не считая их, заперла в железный ящик.

– Не уходи! – бросила Степану. Потом взяла свою сумочку, авоську с хлебом и еще какими-то продуктами, накинула на плечи вязаную кофту и на цыпочках подошла к дверям. «Тс-с» – приложила к губам палец.

– Ты что, боишься его? – совсем осмелев и готовый ради нее на любой подвиг, весело спросил Степан. – Да я ему… – И тоже шагнул к двери.

– Замри! – выдохнула ему в лицо Нелька и, припав ухом к дверной щели, стала слушать.

За окнами было уже синё, едва виднелась пустынная дорога, мощенная грубым камнем, да темнел напротив магазина двухэтажный ветхий дом; кое-где в его окошках уже зажгли электричество.

Вдруг Нелька охнула, услышав что-то, кинулась к выключателю и погасила свет. Ее тревога передалась и Степану.

– Да в чем дело? – спросил он. – Он кто, этот деятель, твой начальник? Заведующий магазином?

– Какой там начальник – бандит он.

– Как бандит?

– А так. Самый настоящий бандит. Работает приемщиком в сапожной, но это только для прикрытия. Об этом все знают, кроме милиции. Их целая шайка. – Нелька вздохнула. – Вот будем тут с тобой сидеть до утра, пока люди на базар не сойдутся. Тет-а-тет… – Она усмехнулась. – Как ты на это смотришь?

– Нет, – рассудительно сказал Степан, – до утра ждать нельзя, мне к семи на работу. Отсюда еще добираться полчаса. Надо идти немедленно, пока он не собрал кодло. А один он нам ничего не сделает, твой бандит, я – крепкий.

– Видела…

Она это сказала тихо. Стояла, прислонясь к стене, и исподлобья загадочно на него смотрела. И оттого, как она это сказала, как смотрела – словно о чем-то запоздало сожалея, – Степану сделалось хорошо. Он осмелел еще больше.

– Слушай, – сказал он, – а ты и в самом деле могла бы выйти за меня замуж или ты просто так сказала?

– Просто так, – кивнула Нелька. И чтобы Степан не сильно огорчался, легонько коснулась ладонью его щеки.

Так они стояли – молча – минуту, две, три. Степан бы стоял так вечность – если бы утром не надо было на работу…

– Пойдем, – сказал он тихо. Она кивнула.

Степан вышел из магазина первым. Глянул по сторонам. И успокоился: вокруг не было ни души. Пока Нелька, выйдя следом за ним, запирала двери – набросила один замок, другой, ставила контрольки, – он осторожно заглянул за угол магазина – никого, хотел обойти вокруг, но передумал: этот бандит, наверное, забежал черт знает куда, сидит где-нибудь, оставшиеся зубы считает, он ему еще так врезал.

И повернувшись, Степан пошел к Нельке. Он уже был от нее в двух шагах, когда она, оторвавшись на секунду от замков, глянула в его сторону и… «Что это с ней?» – успел подумать, увидев ее искаженное ужасом лицо, прядь волос, выбившуюся из-под косынки, вскинутую в смятении ладонь…

Что-то горячее вдруг обожгло ему поясницу, затем ударила по всему телу боль. Он ничего не понял, шагнул, как пьяный, еще шагнул, услышал за спиной удалявшиеся шаги – убегал кто-то – и упал на колени. Последнее, что он услышал, Нелькин крик: «Спасите, люди добрые, убивают!»

Но Степан не умер, а провалялся месяца два или три в больнице с ножевым ранением почки, вышел и с год, наверное, работал на легкой работе – форсунщиком, там же, в цеху. Потом окреп и снова вернулся к своему делу – варить металл. Бандита того, Нелькиного бывшего ухажера, поймали, судили и дали несколько лет, была, оказывается, у него целая шайка, но сунул Степану «перо» в бок не он, а его ближайший помощник.

Но главное не в этом, главное в том, что Степан все-таки женился на Нельке – примерно через полгода после того случая. Она сначала не соглашалась, но он ходил за ней, как тень: водил в кино, в театр, по ресторанам. Месяц ходил, два ходил, три – в конце концов она ему сказала: «Да сколько зге это ходить можно, деньги тратить!» – взяла у него паспорт и повела в загс. А ровно через девять месяцев родила ему сына.

Когда я пришел на завод, у Нельки со Степаном было уже трое: мальчик и две девочки, так что зря переживали за Степана товарищи по работе – нe заржавело… Он сам любил рассказывать историю своего знакомства с Нелькой, опуская, естественно, некоторые подробности и даже чуть ли не главную из них – письмо. Наличие в этой истории письма Степан Гуща решительно отрицал и очень сердился, когда ему на это намекали.

– Не было никакого письма! – горячился он. – Это все Матюшенко придумал. Что я, дурак, в самом деле, я просто так в магазин зашел, стакан вина выпить.

– Так ты ж не пил тогда вина.

– Кто? Я не пил? Да вы что, совсем чокнулись?

И Степан с оскорбленным видом порывался уйти, но его придерживали:

– Постой, постой, Степа. Но ведь, говорят, ты это письмо Феде Белоусову показывал.

– Какому Феде?

– Как какому? Который у тебя подручным был.

– Ха, вспомнили! Да Федя еще за год до того уволился и на целину уехал – как же я ему показывать письмо мог?

Начинали вспоминать, когда уволился Федя, – оказывалось, точно: прав Степан, Федя уехал раньше. Но как же тогда? И все головы поворачивались к Ивану Матюшенко: откуда ему о письме стало известно?

А Матюшенко – когда как, когда с загадочным видом молчал, а когда охотно со Степаном соглашался: ну не было так не было письма, он и не настаивает, дело давнее, может, и подзабыл что-то, ладно, пускай не было, если Степан так хочет – пускай, пускай! —ничего ему Федя Белоусов про письмо не говорил…

Но стоило Степану отойти куда-нибудь, говорил убежденно:

– Если бы не письмо, он бы так никогда и не женился!

– Выходит, оно все-таки было, письмо? Кто же его написал в таком случае?

– Кто, кто… Пушкин!

– Нет, серьезно?

– Ну тогда этот, как его – кто у нас еще был?

– Лев Толстой.

– Во-во, больше некому, или Пушкин, или Лев Толстой…

– Да нет, это кто-то был, видно, не такого сильного ума: а если бы Степана убили?

Матюшенко разводил руками:

– Кто ж знал, что оно так выйдет? Думали, наверно: пойдет Степан в любви объясняться, а Нелька ему повесит чайник, и всего делов… Но ничего, зато какая хорошая жена досталась человеку! А что касается Пушкина или Льва Толстого, – все-таки Матюшенку что-то смущало во всей этой темной истории с письмом, – то они, конечно, люди великого ума, не спорю. Но что ж вы думаете: Пушкин или Лев Толстой за всю свою жизнь ни разу не выкинули чего-нибудь такого? Никогда не поверю! Никогда, слышите?

Хотя с ним никто и не собирался спорить.

ВРИО

Помощник мастера Николай Кузьменко выиграл по лотерее мотоцикл, Иж-72 с коляской; стоимость по номиналу – тысяча сто рублей новыми.

Другой бы на его месте как сделал: получил двухцилиндрового могучего красавца и в свободное от работы время катал бы на нем супругу и детей, ездил бы на выходные дни в село Песчанку, где у Николая жили богатые тесть и теща, отдыхал бы там со всем семейством на природе, полеживая после обеда под грушей или сливой, а вечером, нагруженный деревенскими дарами, по холодку возвращался бы в город.

Можно иначе: если сильно деньги нужны – взять деньгами, отдать их жене, сказав при этом: «Радуйся, жена, удача нас не обходит», а потом деньги с умом потратить или положить на книжку.

Ну и товарищей по работе при этом не забыть. А как же! Когда Ситников, мастер с обрубного, орден получил, он так сказал: «Считаю, дорогие товарищи, что это награда не только мне, но и всему нашему коллективу». И все цеховое начальство домой позвал, а остальных, кто сильно хотел, на другой день угостил в столовой. Все – довольны.

Николай Кузьменко так не сделал, и бог его за это наказал.

Он (Николай Кузьменко, а не бог) сделал как: тихо-тихо, будто и не свалилось на него такое счастье, тайком от всех получил в сберкассе одиннадцать сотенных бумажек – так он попросил, крупной валютой, – пришел домой абсолютно трезвый. И пока жена Ольга, тоже прибежав с работы, готовила на кухне обед, быстренько отделил от суммы одну бумажку, а остальные десять сунул в большой комнате за обои – было у него там потайное место: обои на стенке треснули, образовалась щель, и Николай прятал туда от жены заначку – три, пять рублей.

Потом Ольга подала на стол.

А как раз в тот день была еще и получка, и Николай вместо обычных семидесяти-восьмидесяти рублей торжественно положил перед Ольгой – сто восемьдесят.

Та так и села.

– Откуда, Коля?!

Николай зачерпнул ложкой борщ, попробовал, не очень ли горячий, откусил хлеба. Сказал просто:

– Да вот – на повышение пошел.

И чуть пожал плечами, такая, мол, вышла метаморфоза, не думал, не гадал, да и не соглашался, но – всем миром уговорили. Ольга во все глаза смотрела на мужа.

– Ой, Коля, правда? Лед тронулся, значит? Слава богу.

– Бог тут ни при чем, – сказал Николай важно. – Все от самого человека зависит, от этого вот места.

В одной руке у него была ложка, в другой – хлеб и нечем было показать жене, что все, конечно, от головы зависит, ну а та, ясно, не упустила случая спросить с умным видом, от какого же места у Николая все зависит… Вечно она так. •

Николай помолчал. Потом отложил оскорбленно ложку и постучал себя кулаком по лбу.

– Вот от этого, от этого! Теперь тебе ясно?

– Теперь ясно, – кивнула Ольга, – просто и доходчиво. Так кем же тебя все-таки назначили – директором завода?

Наступил самый ответственный момент: сказать, на какую должность его назначили, чтобы она поверила.

Николай был устроен так, что никогда ничего заранее не обдумывал (чтобы не терять времени), а говорил то, что приходило в голову в самый последний момент, и потом стоял на своем твердо, чего бы ему это ни стоило. Так, когда однажды зашел разговор о всяких нациях, какие есть на свете, об их хороших и плохих качествах, как это водится в иных глубокомысленных компаниях, и кто-то сказал, что не любит французов, а кто-то ему возразил: почему, мол, среди французов тоже есть хорошие люди, Николай возьми и брякни: «Конечно, есть! Я сам француз».

– Как это? – не поняли его.

– А так. У меня дед был француз.

– Но почему же тогда об этом никто не знает?

– А потому. Что ж, по-вашему, моя бабка должна была трепать об этом на каждом углу?..

– А ну скажи тогда что-нибудь по-французски – предложили ему.

– Банжур, – сказал Николай.

И целую неделю после этого случая он изображал из себя тайного француза, вставляя как бы невзначай в свой разговор французские слова «мерси» и «бонжур», и так вошел в роль, что даже всерьез стал думать: «А черт его знает, может, я и в самом деле француз, нос вон какой длинный. Ведь если подумать трезво, никто точно не знает, к какой нации принадлежит».

– Так кем же тебя назначили? – спросила еще раз Ольга.

Николай быстренько пробежал в уме по всем ступенькам цеховой иерархической лестницы, остановился на последней, самой высокой. А что, была не была.

– Меня назначили исполнять должность начальника цеха, – сказал, глянув на Ольгу ясными-преясными глазами. – Временно, конечно.

И как ни в чем не бывало опять принялся за борщ.

Ольга знала своего мужа. Какое-то время, склонив голову набок и прищурив глаз, она смотрела на него сбоку, как опытная хозяйка, прицениваясь на базаре к гусю, смотрит, сколько же это в нем будет мяса, а сколько дурного жиру, который потом изойдет на чад. Николай спокойно ел, двигая ушами и худой шеей, аккуратно выплевывая на стол трубочки укропа, который терпеть не мог в борще – сколько раз говорил Ольге.

– Ты что, шутишь? – озадаченно спросила Ольга.

– Отнюдь, – сказал Николай, – что ты видишь в этом смешного?

– А то, что ты несешь: тебя – начальником цеха…

– А я, что, – пальцем деланный?

– Кто тебя знает…

– Вот, вот, это ты обо мне такого невысокого мнения, а другие считают как раз наоборот. И ценят. Ну что, что смотришь?

– Колька, убью, – пригрозила Ольга. – Если опять брешешь – вот этой рукой убью.

– Ну, что Колька, что Колька!! – повернул он к ней гневное, обиженное лицо. – Брешешь… А деньги тогда откуда – ты об этом подумала? Что, я убил кого, ограбил по-твоему? Быстрее милицию зови, давай, давай, что же ты смотришь?

Ольга махнула на него рукой и опять принялась считать деньги. Глянула сторублевку на свет.

– Что, настоящая? – ехидно подначил Николай. – А то, может, я фальшивомонетчик? Деньги рисую?

И Ольга, наконец, поверила. Ведь деньги и впрямь не нарисуешь, вот они, живые, где же Николай мог их взять.

– Ой, Коля! Неужели и правда тебя начальником цеха поставили? И кинулась обнимать мужа.

– А сколько ж ты теперь будешь получать?

Два года назад Николай Кузьменко окончил вечерний техникум, и ему предложили перейти из формовщиков пятого разряда работать поммастера, там же, на своем участке. «Потренируешься в руководстве, – сказал ему начальник цеха, – а через полгода дадим смену».

Николай, посовещавшись с Ольгой, согласился, должность не ахти какая и денег рублей на пятьдесят меньше, но все ж таки итээровская, а итээровцам можно подниматься по служебной лестнице наверх хоть до министра. (Правда, было неясно: министры – это ИТР или они идут совсем по другой сетке? «Там разберешься», – сказала на это Ольга.) И они стали ждать повышения. Даже с ребенком опять не спешили, хотя обоим уже перевалило за тридцать лет.

Но прошел год, пошел второй – Николай за это время три или четыре раза подменял уходивших в отпуск или на больничный мастеров, и вроде успешно, но те возвращались, и Николай снова опускался, так сказать, в первобытное состояние. Он терпеливо ждал, никому не жаловался, что его не повышают, но на собраниях и летучках нет-нет да и заглянет начальнику в глаза, в чем дело, мол, сам обещал через полгода смену, а теперь… Ведь у него диплом, а он ходит грязный, как рабочий. Но начальник глаза от Николая прятал – ему было нечего сказать. Рабочие – те говорили прямо: «Диплом, оно, конечно, хорошая штука, но, видать, к диплому еще и голова нужна». Это одни. А другие утверждали, что не столько голова нужна, сколько характер, а где он, мол, у Николая. Но, думается, правы были не те и не другие, говоря так о нем, а третьи, которые говорили, что не повышают Николая, известное дело, из-за его чрезмерной любви к справедливости – таких не повышают никогда. Так, скажем, если собирали в конце смены «по рублю» и вставал вопрос, кому бежать в лавку, то «тянуть спичку» подходили и к поммастера, и Николай без всяких разговоров тянул. Другой бы на его месте отказался: почему это он тянуть должен, он итээр, у него образование, но Николай так поступить не мог, все должно быть справедливо. Все дают рубль – и он дает, все тянут спичку – и он тянет. И как назло ему чаще всех и доставалась короткая спичка – бежать, значит. Николай бежал. Пусть видит коллектив его справедливость. А оно известно: раз для людей добро сделал, два – они и на шею сядут. Да еще смеяться будут за спиной: какой у нас начальник доступный. А так, чтобы раз и навсегда бросить и не бегать, Николай не мог – втянулся.

А тут еще Ольга пилить стала каждый день: что ж это ты у меня за такой дурак, что с дипломом дорогу себе пробить не можешь? Зачем было тогда учиться, лучшие годы терять, недоедали, недопивали, в кино лишний раз не ходили… И это хуже всего. Пилит, бывало, и пилит, и насмехается. Хоть из дому беги.

И вот…

Когда первый порыв радости прошел, Ольга отпустила Николая из объятий и отошла чуть-чуть в сторонку.

– Последний раз спрашиваю, – погрозила ему пальцем, – ты не пошутил?

Николай все так же честно глянул ей в глаза:

– Да ты понимаешь, что ты говоришь: разве такими вещами шутят? – И даже самому страшно стало – что же это он такое затеял, куда его несет. А вдруг все откроется?

Ольга тоже решила, что такими вещами не шутят, и спросила уже вполне деловито:

– А почему временно?

– Потому… – Николай пожал плечами. —Это зависит от того, как справляться буду, буду план давать – назначат постоянно, не буду… Это ж такое дело, сама понимаешь.

– А чего ж это ты план давать не будешь? Все дают, а ты не будешь? Ты что, вредитель?

– Я-то не вредитель, но у нас на заводе, как на той стройке: кирпич бар, раствор йок. Или наоборот. Стоим по полсмены. Вот и давай тут план. Понятно?

– Не очень. Но я из тебя этот план в случае чего – выдавлю, – энергично пригрозила Ольга. – Ты у меня в передовики выйдешь, в рекордсмены, тебя в Москве показывать будут. На сельскохозяйственной выставке.

– Ладно, план это дело тонкое, – вздохнул Николай. – Ты на своей почте сидишь и сиди. Твое дело теперь – деньги считать. Что, или опять мало?

И он снисходительно шлепнул жену ладонью пониже спины. И вот – чудо! Вот что и в самом деле значит удача: Ольга не замахнулась в ответ тряпкой, не рявкнула, как рявкала всегда, а даже покраснела смущенно. «Одерни! – подскочила к нему. – Одерни! А то ухажеров не будет».

– Я тебе дам ухажеров!

Николай тоже вместо привычной в последнее время обиды на жену за ее насмешки вдруг почувствовал нечто совсем иное – хорошее, теплое чувство шевельнулось в нем, как мышка хвостиком вильнула.

Весь вечер Ольга, словно ее подменили, напевала и убирала в комнатах – в большой и на кухне, вытирала всюду пыль, подметала, подсчитывая вслух, сколько же они вдвоем теперь получать будут. Николай и в аванс решил добавлять сотню, итого в месяц его заработок увеличивался (как бы) на двести рублей чистыми. Продержится полгода, а там видно будет, или его правда повысят, или —черт с ней, с карьерой! – он опять вернется на формовку. (Так иногда, бывает, выходят замуж, чтобы через два месяца разойтись и на всю жизнь успокоиться: и мы, мол, знаем, что такое семейная жизнь.) И вот Ольга прикидывала, сколько же это при такой зарплате скопить за год можно, получалось – сумасшедшие деньги. А что на них купить, много думать не надо: холодильник, стиральную машину, новую софу, стенку, одежду. С ума сойти можно!

Николай сидел нога на ногу в низеньком плетеном кресле, читал, развернув газету, передовую статью в «Правде» и курил прямо в комнате, а не выходил на кухню или на лестницу – Ольга разрешила.

Спать легли рано.

И началась для Николая какая-то феерическая, полная небывалых впечатлений жизнь, жизнь, в которой он ходил теперь на работу в шляпе с дырочками, в шелковой рубахе и имея в кармане не полтинник на обед, как раньше, а рубль, два или даже больше. Это зависело от обстоятельств: если он, скажем, говорил Ольге, что на завод приезжает иностранная делегация, и он ее вместе с директором должен встречать и все такое, Ольга, немного поворчав, давала три рубля; если приезжали свои – перенимать у Николая опыт, тогда – рубль, в дополнение к обеденной сумме, мотивируя это тем, что свои, если захотят, и сами скинутся.

Николай с умом чередовал приезд тех или иных делегаций.

Иногда, правда, Ольга бунтовала: «А почему это ты так часто выпивать стал? Раньше так не было. А теперь каждый день». Николай возражал: почему каждый день? И не каждый, вон, в среду… И вообще, может она понять своим умом или не может, что у него совсем другая жизнь пошла, что если выходит человек на вышестоящую орбиту, то у него все меняется: и интересы, и взгляды на жизнь, и привычки, и друзья. Кровь даже меняется, если она хочет знать. Почему он до повышения пил меньше? Да потому. Раньше, если он не выпьет с Матюшенко или с Витей Бричкой, то и черт с ними, только семье польза, а ты попробуй не выпей с директором завода или еще с кем из нового окружения – скажут: кого же это мы приняли в свою братию? Чем он дышит? Может, он того? Что – того? А черт его знает, от непьющего всего ждать можно. Попробуй не выпить.

Приходить домой Николай стал не в шесть часов, как раньше, а эдак часов в девять-десять, как и положено приходить домой начальству. И главное, никто его за это не ругал, не спрашивал, где был и с кем, не махал перед носом веником, а наоборот, ставя перед ним подогретый обед – первое, второе и третье, Ольга смотрела на него даже с сочувствием. «Опять что-нибудь случилось на работе?» – спрашивала, на что Николай устало вздыхал – опять. И объяснял подробно: какой-то там барабан полетел в обрубке, не вышло на работу двадцать человек – пошли футбол смотреть, гады, а он бегал, понимаешь, затыкал дырки… Словом, тяжела ты, доля руководителя.

Дышать при этом старался в сторону и быстренько заедал борщом. Но Ольга таки улавливала запах.

– А выпил опять зачем? – смирно спрашивала, даже как бы жалея, а не так как раньше: гав-гав!

Николай, принимаясь за второе, объяснял:

– Зачем… А как ты думаешь, напряжение снимать надо или не надо, после такой работы? Разряжать нервные клетки?

– Что-то ты часто разряжаешь.

– Часто не часто… – Николай отодвигал в сторону тарелку, смачно икал и обнимал жену за талию. – Сама ведь хотела, чтобы муж был начальник. А у начальства жизнь такая, командный состав. Некоторые и дома не ночуют. – И щекотал ее игриво: – Атю-тю-тю-тю!

Она била его по рукам.

– Куда лезешь? Совсем обнаглел, начальство. Я тебе не поночую.

– Ну, я еще так вопрос не ставлю, я говорю: некоторые.

Николай сладко потягивался и с чувством хорошо исполненного перед семьей и государством долга шел на тахту отдыхать, пока еще так, одетый, минуту-две смотрел не мигая в телевизор и без всякого перехода начинал храпеть.

Жизнь? Жизнь. Одно было скверно: временами Ольгу ни с того ни с сего начинали одолевать сомнения, а сумеет ли Николай выполнить годовой план? Сам, дурак, сказал ей, что если план будет – оставят начальником, а не будет – снимут. Вот она и волновалась, подробно расспрашивая обо всем. Николай сначала наугад называл ей цифры, кто сколько тонн сделал, но она его быстро поймала – все записывала в специальную книжечку, – пришлось ему всерьез изучать работу цеха: кто сколько чего делает, сколько уходит сырья за смену, за день, за месяц. Сам даже во вкус вошел. Придет, бывало, домой и еще с порога кричит Ольге:

– Представляешь, опять этот Грищенко на работу пришел – в дупель! Семь тонн недодали из-за него. Вызываю в кабинет, говорю: что ж ты делаешь, гад? Людей подводишь, коллектив, нам же теперь не дадут прогрессивку!

– Как не дадут? – высовывается из кухни Ольга.

– Это я ему говорю, Грищенко, – морщится Николай. – Ты свое получишь… Слушай дальше. Я ему говорю: сколько ж такое безобразие терпеть можно! Я тебя уволю. Вот при всех говорю: уволю!