Текст книги "Казачий повар. Том 2 (СИ)"

Автор книги: Михаил Кулешов

Соавторы: Анджей Б.
сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 16 страниц)

Игнат Васильевич уже ждал у коновязи. Он глянул на меня, потом на землянку, из которой я вышел, и понимающе крякнул.

– Проводила? – спросил он, принимая мешок, чтобы приторочить к седлу.

– Проводила, – ответил я, берясь за стремя.

– Ну, с Богом, – старик перекрестил меня. – Возвращайтесь.

Игнат Васильевич проверил упряжь, подтянул подпругу, похлопал Буряточку по крупу:

– С Богом, родимая. Хозяина береги.

Я вскочил в седло. Рядом уже сидели на конях Григорий, Федор да Иван. Гаврила Семенович, тоже разумеется конный, оглядел нас:

– Ну что, орлы, поехали людей выручать. Глядите у меня, без глупостей. За мной!

Мы выехали за частокол и сразу перешли на рысь. Дорога вверх по Амуру лежала вдоль самого берега. Лошади шли спокойно и уверенно, копыта цокали по мерзлой земле, и дорога была в радость. Морозец разве что все норовил пролезть через тулуп, да ветер пытался сорвать с головы папаху. Фуражки в такую погоду мы, нарушив устав, оставили в лагере.

К вечеру, когда солнце уже село и небо стало темно-синим, будто гигантская клякса, Григорий, ехавший впереди, вдруг поднял руку.

– Огни! – крикнул он. – Впереди, на бережку.

Мы пришпорили коней. Скоро в темноте стали видны несколько чахлых костров, разбросанных по берегу. Люди сидели вокруг них, тесно прижавшись друг к другу. Кто-то лежал прямо на прибитой инеем траве, укрытый рогожей.

– Господи, – выдохнул Федор. – Живы ли?

Мы подскакали ближе. Картина открылась страшная. Плотов нигде не было видно, иначе старообрядцы пустили бы их на настоящие большие костры. Значит, их унесло куда-то вниз по течению. Людей было много – душ сорок, не меньше. Они сидели у костров, и не было в них ни движения, ни разговоров. Только тусклые, обреченные взгляды.

– Разводите костры! Побольше! – скомандовал Гаврила Семенович, спрыгивая с коня. – Паруса, плащи, все тащите, укрывайте людей! Дмитрий, давай к котлу, живо!

Я спешился, бросил поводья Федору и побежал к ближайшей группе. Люди смотрели на меня, как на привидение. Старуха в черном платке сидела у самого огня, прижимая к себе мальчонку лет пяти. Тот не плакал, только смотрел широко раскрытыми глазами.

– Живые? – спросил я, присаживаясь на корточки.

Старуха медленно перевела на меня взгляд. Потрескавшиеся губы ее шевельнулись, но вместо слов с них сорвался только тихий, надрывный вздох. Мальчонка смотрел будто бы сквозь меня. Тут до меня дошло, что одежда на них, бедолагах, взялась колом.

– Они вымокли все! – закричал я. – Пытались отогреться у костров, но…

Казаки быстро натянули несколько палаток из брезента, создав заслон от ветра. Внутри этих укрытий старообрядцы, сгрудившись, помогали друг другу. Женщины с детьми оказались в центре, мужчины – с краю. Слышались приглушенные голоса, иногда всхлипывания.

Старообрядцы сбрасывали с себя тяжелую, намокшую одежду, растирали окоченевшие тела грубыми холстинами и кутались в то немногое, что удалось спасти от воды – сухие рядна да зипуны. К нам подошел высокий старик с длинной седой бородой, в тяжелом тулупе. Лицо его было суровым, но в глазах стояли слезы.

– Спасибо вам, – сказал он глухо. – Мы уж думали, что конец. Плоты перевернуло, да понесло, люди тонуть стали. Едва на берег выбрались, добра никакого спасти не сумели. Дрова сырые, костры еле тлеют, одежда не сушится. Без вас старые бы точно околели к утру.

– Не надо, отец, – улыбнулся Гаврила Семенович. – Мить, накорми гостей. Вань, ну кто так раздувает⁈ Ты хвои подкинь, чтобы обкурило!

Федя уже раздавал хлеб и сало, но я заметил, что староверы на сало косились и отнекивались. Кто-то крестился.

– Пост? – спросил я у Гаврилы Семеновича.

Тот крякнул:

– Похоже на то. Многие в дороге говеть решили. А эти, староверы, они строгие. Им скоромное сейчас большой грех.

Я кивнул. Значит, надо варить постное. Я развел костер чуть поодаль от того большого, вокруг которого сейчас отогревались старообрядцы. Все-таки мне было нужно хоть немного свободного пространства, чтобы не толкаться с едва не замерзшими поселенцами. Да и в готовке придется уменьшать жар, раздвигая в сторону бревна.

Взяв самый большой котел, я наполнил его водой. Засыпал туда пшена, добавил сушеных кореньев, лука и соли. Особого рецепта у меня не было. Просто бросал все, что нашлось под рукой, и получался походный такой постный кулеш.

Когда вода закипела, я раздвинул бревна и снял пену. Кинул горсть сушеных грибов (спасибо, что прихватил) да китайских приправ. Запах быстро поднялся над котлом, а потом захватил и всю стоянку. На меня начали коситься сперва казаки, а потом и старообрядцы.

И в этот момент меня накрыло. Огонь в костре взметнулся, хотя я и не собирался делать это блюдо «волшебным». В самом сердце костра я увидел удаган. Она плясала, кружилась, разбрасывая искры, и улыбалась мне.

– Твой дар становится сильнее, – услышал я ее голос. – Ты хочешь спасти этих людей, значит, спасешь.

Видение исчезло так же быстро, как появилось. Я стоял у котла, помешивая варево, и гадал, будет ли отличаться постный кулеш по своим свойствам от обычного. Если нет, то как бы «помощь» от удаган хуже не сделала.

Кулеш поспел скоро. Я снял пробу. Знал, что свойства блюда проявляются сразу же. Мне вдруг стало так тепло, что даже захотелось тулуп стянуть. Усмехнувшись, я на всякий случай стукнул по ближайшему дереву. Только костяшки содрал. Значит, любое блюдо, если сделать его постным, изменит свои свойства?

Я начал раскладывать кулеш в деревянные миски, которые мы прихватили с собой. Первыми накормили детей, потом стариков, потом женщин. Мужчины держались, ждали своей очереди. К счастью, хватило на всех. Старообрядцы медленно отогревались, розовели на глазах. Они были уверены, что это все сухая одежда, привезенная казаками, да большой костер.

Утром мы тронулись в обратный путь. Неловко было то, что молились мы поутру двумя разными группами, да крестились по-разному. Но мы в Забайкалье со старообрядцами всегда общий язык находили.

Поселенцы шли пешком, лишь самых слабых мы усадили на лошадей. Гаврила Семенович посетовал, что нужно будет телеги начать собирать, особенно если хотим по весне торговать начать с местными.

Дорога была долгой, но теперь, когда люди были сыты и согреты, она не казалась такой тяжелой. Старообрядцы переговаривались, даже шутили тихо. Меня всегда поражало, что это были в общем-то веселые и жизнерадостные мужчины и женщины в цветастой одежде. А не хмурые мужики в черном, как рисовала их массовая культура.

На середине пути нас встретили. Из-за поворота реки, из-за прибрежных кустов показался отряд всадников. Ровно полдюжины вооруженных богдойцев. Одетые в теплые халаты на меху, в шапках с лисьими хвостами. Впереди ехал человек в богатой одежде из темно-синего шелка, отороченной соболем. Завидев нас, он смешно пошевелил длинными усами, а потом расплылся в улыбке.

– Богдойцы, – выдохнул кто-то из казаков.

Гаврила Семенович мгновенно вскинул руку, приказывая остановиться. Мы замерли, готовые в любой момент выхватить оружие. Но богдойцы не спешили нападать. Они остановились метрах в пятидесяти, и тот, в богатой одежде, поднял вверх руку в знак мира.

Терентьев, знавший немного по-китайски, шагнул вперед.

– Ни хао! – крикнул он. – Ни яо шэмэ?

Богато одетый китаец ответил. Говорил он долго, с достоинством, практически не меняя позы, только иногда одаривая нас будто бы хозяйской улыбкой. Бесил он этим знатно. Но Терентьев слушал да морщил лоб, пытаясь уловить смысл.

– Он говорит, что он… – Терентьев запнулся, подбирая слово. – Важный чин. Далама, что ли? Или бэйлэ? Короче, от мандарина послан. Предлагает перемирие на зиму.

Гаврила Семенович нахмурился:

– Перемирие? С какой стати?

Терентьев перекинулся с даламой еще парой фраз, потом обернулся:

– Говорит, у них тоже люди мерзнут. Припасы на исходе, воевать сейчас, значит, только людей зря терять. Давай, говорит, до весны не трогать друг друга. А там видно будет.

Урядник почесал затылок, сплюнул:

– Хитрые, сволочи. Получили по зубам, теперь замириться хотят. Ну да ладно. Без сотника я такие дела не решаю. Но…

Он помолчал, потом решительно тряхнул головой:

– Ладно. Ваня, скажи ему: пусть едет с нами в лагерь. Сам с Травиным поговорит. Если сотник согласится, тогда и быть миру до весны. А нет, пусть пеняют на себя.

Терентьев перевел. Далама выслушал, кивнул, что-то сказал своим. Двое из его свиты спешились, остались на месте, а сам он с тремя сопровождающими поехал вместе с нами.

На поселенцев далама смотрел без интереса, на казаков с любопытством, на меня с недоумением. Я только усмехнулся про себя. А потом понял, что даламу заинтересовал амулет, что висел на моей шее. Я подумал, что не дай Бог, у богдойцев тоже какой-нибудь свой колдун есть. А то мне на новом месте без чертовщины очень хорошо жилось, и очень бы не хотелось, чтобы ситуация изменилась.

В лагерь въехали уже под вечер. Травин, завидев нас, сразу вышел навстречу. Увидел богдойцев и нахмурился. Упер руки в бока и очень многозначительно посмотрел на рябого урядника.

– Гаврила, у нас же тут постоялый двор для чужестранцев имеется, да? – пошутил он. Но урядник быстро объяснил сотнику, в чем дело.

Тогда пришел черед говорить богдойскому чиновнику. Или кем он там был? Терентьев переводил, слово через слово, но разговор шел хорошо. Никто не кричал, не угрожал. В конце богдойцам даже водки предложили.

– Перемирие до весны, – сказал Травин твердо. – Ни мы к вам, ни вы к нам. Если ваши люди появятся на нашем берегу, будем считать нарушением. И наоборот. Согласен?

Далама кивнул, что-то ответил. Терентьев перевел:

– Согласен. Говорит, что мандарин будет доволен. Он оставит заложников? Или подпишет бумагу?

Травин усмехнулся:

– Бумага у нас одна, это шашка. Заложников не надо. Слово даю. Если нарушите, ну сами виноваты, голубчики.

Далама поклонился, развернул коня и уехал. Свита последовала за ним. Мы смотрели им вслед, пока они не скрылись за поворотом.

– Ну, – сказал Гаврила Семенович, – я теперь этот. Дипломат.

– Да не дай Бог, Гаврил, – рассмеялся Травин, а потом дружески похлопал урядника по плечу. – Нам же тогда трофеи будет не с кого брать.

Поселенцев расселили по землянкам, которые освободили казаки. Сами потеснились, но никто не роптал. Старообрядцы народ работящий, и они сразу же взялись за дело. Женщины разводили огонь, ставили котлы, мужчины принялись таскать дрова. А потом один из них, судя по всему староста, подошел к Травину. Я еще не успел отойти далеко, так что увидел, как мужчина поклонился сотнику и спросил:

– Где, ваше благородие, церковь ставить позволите? Мы без Божьего дома не привыкли жить.

Глава 6

Снег, выпавший на днях, лежал ровным слоем, припорошив и крыши свежесрубленных изб, и сложенные в поленницы дрова, и частокол. Небо было чистым, и облака наконец-то разошлись в стороны.

Я вышел из землянки и, с удовольствием сделав полной грудью вдох, оглядел лагерь.

За последние недели он изменился до неузнаваемости. Там, где ещё недавно торчали лишь землянки да наспех сколоченные навесы, теперь выстроились настоящие избы. Не все ещё были до конца отделаны, кое-где ещё не сложили крыши, где-то конопатили стены. Большая изба, в которой поселились Травин с урядниками, стояла на взгорке. Старообрядцы, знатные в плотницком деле мастера, подсобили с резными наличниками. Рядом с большой лепились избы поменьше, для семейных казаков. А чуть поодаль, на отшибе, темнел свежий сруб – баня.

Игнат Васильевич, совершенно незаметно переквалифицировавшийся из старшего по заводу в старшие по хозяйственной части, ещё неделю назад объявил: «Казак без бани – не казак, а так, заморышек».

Игната Васильевича казаки уважали, и наши, и иркутские с читинскими. Так что вопросов ни у кого не возникло. Сложили баню по-чёрному, с маленьким окошком и каменкой. Вчера её наконец-то достроили, и, конечно же, чуть ли не до рассвета туда ходили париться. Больше двадцати человек баня за раз не вмещала, и казакам, да и местным, прибившимся и оставшимся в лагере, приходилось ждать очереди.

Вырыли глубокий, сажени в четыре колодец, с воротом и бадьёй. Мы хотя бы теперь не таскали вёдра от реки.

Задымила кузница. Кряжистый детина из старообрядцев, с руками-крюками, поставил горн под навесом и теперь звенел молотом с утра до вечера. То лошадей подковывал, то сбрую чинил, то ножи правил.

Старообрядцы уже подняли стены своей церкви, да отковали восьмиконечный крест. Да и вообще народу в лагере прибавилось: поселенцы обживались, казаки к ним привыкали, староверы перестали коситься на наши шашки и даже начали здороваться при встрече.

Я прошёлся по лагерю, вдыхая запахи дыма, свежего дерева и конского пота. В конюшне уже слышалось привычное фырканье и звон удил. Игнат Васильевич, как всегда, вставал раньше всех. Я заглянул к нему.

Старик возился с лошадьми, раздавал овёс. Буряточка, завидев меня, ткнулась мордой в плечо. Рядом с ней стоял тот самый лохматый и коренастый монгольский жеребец. Он всё ещё косился на меня с подозрением.

– Привыкает, – хмыкнул Игнат Васильевич, кивая на жеребца. – Хороший конь. Ты, Дмитрий, приглядись к нему. Весной, как на службу пойдём, тебе жеребец нужен будет. Кобыла, оно хорошо, но в бою жеребец злее.

– Пригляжусь, – пообещал я, похлопывая Буряточку по крупу. – А ей тогда кого?

– А ей жеребёночка от него, – старик хитро прищурился. – Помесь забайкальской с монголом! И в мороз не околеет, и в работе выносливая.

Казаки стали помаленьку притираться к старообрядцам: когда с дровами подсобить, когда брёвна подкатить. Травин не запрещал, только наказал без нужды не мешать, а ежели помогать – так от души.

В тот день я сам собирался к старообрядцам наведаться. С утра управился с готовкой, Умке помог с сетями, Буряточку почистил, да и потянуло меня посмотреть, как у старообрядцев дело идёт. Гришка с Федькой увязались следом, благо им уже наскучило в лагере сидеть.

Когда мы подошли, на поляне у церкви уже вовсю кипела работа. Человек пять из байкальских таскали доски, пока старообрядцы пилили тёс. Старший из них, высокий старик с длинной седой бородой, подгонял у крыльца плахи. Завидев нас, он отложил инструменты и подошёл ближе.

– Здорово живете, – сказал я ему. – Решили вот подсобить.

– Спасибо за доброту, служивые, – поклонился он нам. – Работы-то у нас полно. Вон досок натаскать надо, снег у землянок пора расчистить, брёвна для церкви подкатить.

Мы первым делом решили взяться за брёвна. Втроем и таскать легче, и веселее. К тому же большая часть старообрядцев была старше нас. Им куда сподручнее тонкой плотницкой работой заниматься, а не тяжести таскать. Молодых парней было раз-два и обчелся, и каждый был занят на крыше церкви.

Откатив три или четыре здоровенных бревна, я заметил, что Федька всё поглядывает куда-то в сторону. Гришка тоже поглядывал, но при этом всё больше хмурился, а Федька будто светился.

Я поднял глаза. От недавно вырытого колодца в центре лагеря шла девушка с коромыслом. Она легко, будто пушинки, несла два полных ведра. Одета девушка была по-старообрядчески: в длинной юбке, тёплой душегрейке. Из-под яркого цветастого платка на голове выбивалась русая коса. Лицо её было чистым, едва тронутым румянцем от мороза.

Федька так и замер, всё ещё придерживая бревно.

– Ты чего? – буркнул Гришка. – Неси давай, или на землю клади.

Девушка поравнялась с нами, скользнула взглядом по казакам, чуть покраснела и вдруг поскользнулась на утоптанном снегу. Ведро качнулось, вода плеснула через край.

Федька, не думая, бросил бревно и подхватил девушку под локоть. Мы с Гришей застонали, но тяжесть свою удержали. Осторожно положили бревно на снег, переглянулись. Ледяная усмешка скользнула по уставшему лицу Григория, потом он вздохнул и отвернулся в сторону.

– Осторожно, барышня! – выпалил между тем Федя и сам смутился.

Девушка подняла на него глаза и робко улыбнулась:

– Спасибо, служивый. Я не упала, слава Богу.

Голос у неё был тихий и певучий, с лёгким оканьем.

Федька стоял столбом, держа девушку за локоть, и молчал. Гришка кашлянул, потом подошёл ближе и толкнул его в спину. Федька очнулся, отпустил руку и залился краской.

– Дозвольте подсобить, – выдавил он. – Вёдра донести.

Девушка улыбнулась:

– Ну донеси, коли не трудно.

Федька подхватил коромысло, пошёл рядом с ней, стараясь ступать осторожно, чтобы вода не расплескалась. Гришка остался у бревна вместе со мной и смотрел им вслед.

Я ничего не сказал, только усмехнулся про себя. Молодые, горячие. Дима – настоящий Дима – вон тоже с Федькой и их другом Степой за одну девчонку дрались ещё в станице. Стёпа потому в станице и остался, что на той девчонке женился.

Вечером, когда мы вернулись в лагерь, Федька ходил сам не свой. Улыбался чему-то, на вопросы отвечал невпопад. Гришка же мрачнее тучи сидел у костра, помешивал угли.

Мы с Умкой присели рядом. Ни о чём первыми не заговаривали, дали казакам время. Но оба молчали. Когда стало уже смеркаться, Умка поглядела на меня, подмигнула и спросила у Фёдора:

– Казак, ну как звать-то её?

– Кого? – не понял Федька.

– Девушку ту. Старообрядческую, – за друга ответил Григорий.

Федька вздохнул, глядя на огонь:

– Агафьей зовут. Я узнал сегодня. Сирота она. Родителей и братика меньшего вода унесла, когда плоты перевернуло. Она одна спаслась, за бревно ухватилась. Теперь у вдовы Татиной живёт, по хозяйству помогает. Тихая такая, добрая…

Гришка, сидевший тут же, резко поднялся и ушёл в темноту, даже не оглянувшись.

– Чего это он? – удивился Федька.

– А ты не понял? – усмехнулся я. – Ему тоже Агафья глянулась.

Федька погрустнел, опустил голову. Но в глазах его зажглось что-то упрямое и злое, чего я никогда раньше в нём не замечал. Фёдор сжал пальцы в кулак, разжал.

– Ничего, – сказал он тихо. – Посмотрим.

Я только улыбнулся. Умка положила голову мне на плечо. Казаки, конечно, повздорят. Может, и драки не избежать. Но такие житейские неприятности меня радовали куда сильнее, чем волшебные тигры или идущие на штурм богдойцы с ружьями.

Но не только Федю с Гришей терзали дела любовные. Терентьев тоже ходил сам не свой который уже день. Иркутский казак начал ухаживать за Чуруной, дочерью Дянгу, ещё до того, как мы орочей из богдойского плена вызволили. А после этого и вовсе стал героем в её глазах и частенько выпрашивал у сотника отправить именно его на стоянку орочей.

На следующее утро после того, как Федор и Григорий познакомились с Агафьей, Иван решился. Пришёл ко мне рано и долго мялся у входа в землянку, пока мы с Умкой собирались выбираться на утренний морозец.

– Заходи, коль пришел, – крикнула ему Умка, уже чувствовавшая себя полноценной хозяйкой моей землянки.

Иван вошёл, снял папаху, покрутил её в руках.

– Ты чего в папахе, – удивился я. – Где фуражку потерял? Травин с тебя шкуру спустит, если не по форме будешь…

– Да у меня она, дома… Дмитрий, выручай. Свататься я хочу к Чуруне. Про тебя все знают, что ты с бурятскими и иными духами водишься, да и Дянгу тебя уважает. Будь мне сватом и дружкой. А то, боюсь, отец её может и не согласиться, если без тебя идти.

Я присвистнул.

– Ну я свадебных дел не мастак, – признался я. Умка тихо хихикнула, но дальше в разговор влезать не стала.

Мне пришлось обратиться к памяти настоящего Димы. Он-то помнил, как сватали в его родной станице. Сперва заворот: я, как сват, должен буду ступку перевернуть да слова заговорные сказать, чтоб родители сговорчивее были. Потом Ваня папаху в дом кинет, и коль не выбросят, значит, согласны. А уж после и рукобитье.

Терентьев ждал, что я продолжу мысль. Я почесал в затылку, водрузил на голову фуражку и сказал:

– Ладно, пойдём. Авось стрелами не угостят.

Терентьев рассмеялся, и мы вдвоём покинули землянку. Большая часть орочей вернулась на свою стоянку, так что мы взяли лошадей и отправились туда.

Дянгу с Чуруной жили в туэдзя – орочской полуземлянке, что этот народ строил для тяжёлых и долгих зимовок. Он сидел у входа и курил свою трубку, явно наслаждаясь первыми морозами.

– Аси, – сказал я.

– Аси, – ответил Дянгу, поглядывая на нас с хитрой усмешкой. – Чего пришли, казаки?

Я, как сват, шагнул вперёд и огляделся. Неподалеку стояла деревянная ступка, в которой Чуруна, видать, толкла рыбу. Я поднял её, перевернул вверх дном и проговорил негромко:

– Брошу тут без дна, будут отец и мать без ума.

На звук голосов выглянула Чуруна, что-то пискнула и снова вернулась в полуземлянку. Дянгу усмехнулся, но промолчал. Потом, видимо знакомый с казачьими традициями откуда-то, отошёл в сторону, чтобы не стоять в проходе и не мешать Терентьеву.

Я с благодарностью кивнул старику и обернулся к Ивану. Тот, сняв папаху, размахнулся и ловко кинул её в дверной проём. Папаха упала посреди землянки. Мы замерли в ожидании.

Прошла минута, другая. Чуруна, опустив взгляд, снова выглянула на мгновение и тихо сказала что-то отцу по-орочски. Дянгу кивнул, взял из её рук папаху. Я почувствовал, как воздух вокруг нас стал ещё холоднее. Терентьев сжал кулаки так, что у него побелели костяшки. Прижав папаху к груди, он поднялся на ноги.

– Заходите, казаки, – позвал он. – Будем говорить.

Терентьев с шумом выдохнул. Я хлопнул его по плечу, и мы вошли следом за Дянгу внутрь. В полуземлянке было тепло, пахло травами и сушёной рыбой. Мы уселись у очага, что стоял в центре. С одной стороны мы с Иваном, с другой – Дянгу и пунцовая, как свёкла, Чуруна. Я начал, как водится, иносказательно:

– Дорогой мой Дянгу, говорят, у вас курочка подросла, а у нас кочеток бьётся. Нельзя ли их свести вместе на один шесток?

Дянгу затянулся трубкой, выпустил дым.

– Ты уж прости, казак, но Дянгу не знаю, что по вашему обряду отвечать.

– Да как сердце скажет, так и отвечай, отец, – ответил Терентьев.

Тогда Чуруна что-то зашептала Дянгу на ухо. Видать, хитрый Иван её всему обряду уже обучил, до того как свататься.

– Курочка моя у очага сидит, рукоделием занята, – запинаясь, повторял за дочерью Дянгу. – А кочеток ваш, сам каков? Не заклевал бы?

Иван выпрямился во весь рост, положил руку на сердце.

– Я, Иван Терентьев, казак Иркутского полка, буду Чуруну любить и жаловать, ничем не обижать, беречь пуще глазу. Слово даю.

Дянгу поглядел на него долго, потом перевёл взгляд на меня:

– Казак видный, Дянгу не спорит. Но у орочей так не бывает, чтобы просто так дочь отдать. Калым платить надо.

– Что просишь? – спросил я.

– Две лошади. И шкуру соболью на свадебный халат Чуруне. Есть обычай: невеста к жениху идёт с посохом оногда, чтобы духов отгонять. И калым нужен, чтоб знали, что дочь Дянгу не задаром отдаёт.

Я переглянулся с Иваном. Тот кивнул.

– Согласны, – сказал я. – Две лошади и соболь. Свадьбу через месяц играть?

– Через месяц, – кивнул Дянгу. – Ты скажи, Иван, настаиваешь, чтобы Чуруна по вашему обряду косы плела, с подружками прощалась?

– Не настаиваю, – ответил Терентьев. – Мы по-нашенски её просим, вы по своему её и отдавайте.

Дянгу протянул руку. Иван ударил по ней. Рукобитие произошло, а значит, сватовство удалось.

– Теперь всё, – сказал старик. – Чуруна твоя, казак. Считай, просватана.

Чуруна, услышав это, расцвела, поднялась от очага, подошла к Ивану. Дянгу передал ей обратно папаху и, по казачьему же обычаю, девушка надела её Терентьеву на голову. Иван просиял, взял её за руки.

Мы выпили чаю с каймаком, поговорили о том о сём. Дянгу рассказывал, как сам женился, какой калым платил, как Чуруны мать посох оногда несла и три раза вокруг очага обходила, прежде чем в дом к нему войти.

– А ты, – обратился он к Ивану, – не обижай. Чуруна добрая, нежная, как её мать. Если обидишь, Дянгу твою тень в лесу похоронит.

– Не обижу, – твёрдо сказал Иван.

Возвращались в лагерь уже затемно. Иван шёл и улыбался во весь рот, как мальчишка.

– Ну что, дружка, – подмигнул он мне. – Теперь твоя очередь.

Я только отмахнулся. До сватовства ли мне, когда Умка считай и есть моя жена. Первая душа, мать её растак. Впрочем, мысль сделать всё правильно и по традиции засела где-то глубоко и не отпускала.

Спокойная и тихая жизнь в лагере продолжалась. По большей части я был свидетелем того, как развивались отношения между Агафьей, Федей и Гришей. Не в том смысле, что специально, из любопытства, отирался где-то неподалёку, но всегда так выходило, что я работал на улице, когда ребята приближались к землянке вдовы Татиной.

Федька, коренастый и тихий добряк, ухаживал за Агафьей по-простому. То дров подвезёт к старообрядческой части лагеря, то рыбы свежей принесёт, то просто подойдёт, постоит рядом и уйдёт, счастливый. Агафья сначала дичилась, но потом привыкла, стала ему улыбаться, могли даже словом перекинуться.

Гришка же, умный и статный, с мрачным огоньком в глазах, действовал иначе. Он пришёл к Агафье с подарком. Принёс красивый платок из тех трофеев, что мы когда-то у речных пиратов взяли. Платок был шёлковым, с золотой нитью, и для здешних мест был неслыханной роскошью. Агафья приняла его, покраснела, но глаза её засияли.

Гришка говорил с ней свысока, немного покровительственно, но она, казалось, этого не замечала. Мне было не с руки вмешиваться, так что я старался уйти подальше, когда Григорий приближался к землянке вдовы Татиной.

Федька тоже видел всё это и молча страдал. Ничего не говорил, только в работе искал утешение. Его мне было жалко, да и дружили мы с ним куда дольше, чем с Григорием. Так что мы с Умкой всё чаще вечерами приглашали Федю к себе. Вместе пели грустные песни, болтали о том и сём.

Фёдор как-то попросил Умку помочь ему советом, но та ответила просто: «Дай Григорию всё испортить». Федька поначалу не поверил анкальын.

Но как-то вечером, когда казаки собрались у большого костра, Агафья пришла вместе со вдовой Татиной просить муки взаймы. Дело было обычное, никого не удивило. Гришка, увидев её, поднялся, подошёл и заговорил. Самого разговора мы не слышали. И вдруг, непонятно какая муха его укусила, он прикрикнул на девушку:

– Без тебя, что ли, старуха муку не принесла? Сидела бы дома, баба, а не перед неженатыми казаками вертелась!

Агафья вздрогнула и побледнела, в глазах у девушки блеснули слёзы. Она развернулась и убежала в темноту.

Вокруг костра повисла тишина. Федька вскочил, посмотрел на Гришку с такой злостью, какой я в нём никогда не видел, и бросился следом.

– Агафья! – крикнул он в темноту. – Постой!

И скрылся в той же темноте, что и девушка. Гришка выругался, передал вдове мешочек с мукой, но за девушкой не побежал. Посидел ещё немного у костра и пошёл в свою землянку.

С той ночи всё изменилось. Гришка, поняв, что потерял Агафью, ушёл в себя пуще прежнего. Он бродил мрачный, ни с кем не разговаривал и даже с Монголиком молчал. Федька же, напротив, расцвёл. Теперь они с Агафьей встречались каждый вечер, пусть и встречи эти были совсем невинными. Всё-таки старообрядцы народ суровый.

После этого в лагере наступило затишье. Стояли ясные морозные дни, снег скрипел под ногами, и жизнь текла своим чередом. Казаки достраивали избы, старообрядцы отделывали церковь изнутри. Орочи и нанайцы время от времени наведывались поторговать.

Мы с Умкой обживались в землянке, привыкая друг к другу, а Федька с Агафьей всё чаще виделись по вечерам. Гришка хмурился, но молчал, и, казалось, смирился с тем, что девушка выбрала не его.

Всё переменилось в одно утро. Я проснулся от странного, горьковатого запаха. Будто кто-то жёг сырые листья. Умка спала, уткнувшись носом мне в плечо, но я тихо выбрался из-под шкур и вышел наружу.

Мороз щипал лицо, небо на востоке только начинало розоветь, но по лагерю уже кто-то ходил. Игнат Васильевич стоял у конюшни, глядя куда-то в сторону леса. Увидев меня, он только мотнул головой:

– Чуешь? Не к добру.

Я принюхался. Запах шёл с юго-запада, оттуда, где за редкими лиственницами начиналась низина, поросшая осокой и низким кустарником. Снег там выпал позже, чем у нас, и лежал тонким слоем.

– Это лесом пахнет. Гариной, – пояснил Игнат Васильевич.

Он пошёл будить Травина, а я остался у конюшни, вглядываясь в серую мглу. Вскоре из землянок начали выходить и другие казаки. Запах становился всё сильнее, хотя солнце ещё не взошло. Дянгу, оставшийся у нас ночевать после очередного визита, вышел последним. Он постоял рядом, принюхиваясь, и вдруг резко повернулся ко мне:

– Огонь под снегом. Дянгу видел такое, когда был молодым. Земля дышит жаром, а сверху бело.

– Как это? – не понял я.

Дянгу не ответил. Рядом со мной возник, кутаясь в тулуп, урядник Гаврила Семёнович. Шмыгнув красным носом, он сказал:

– Лесной подстил гниёт, греется, потом загорается сам. Под снегом, под землёй тлеет. А потом выходит наружу. Я своими глазами не видал, но говорят, под Вологдой так чуть деревня не сгорела.

Сотник не стал медлить. Он разослал казаков проверить, нет ли где вблизи открытого огня. В лагере всё было спокойно, но в низине, в полверсте от нас, Гришка и Федька обнаружили странное место. Они вернулись быстро, возбуждённые, сбивчиво докладывая:

– Там снег тает, земля дымится, – выпалил Гришка. – Я в яму провалился по колено, а под ней жар, руку не сунешь.

– И запах, – добавил Федька, морщась. – Как от прелой листвы, только в сто раз хуже.

Травин велел седлать коней, но Дянгу остановил его:

– Коням там делать нечего. Земля тонкая, провалятся. Пешком идти надо, и лопаты взять.

Мы собрались быстро. Травин оставил Игната Васильевича за старшего в лагере, а сам с десятком казаков, включая меня, Ивана и Гришку с Федькой, отправился к дымящейся низине. Дянгу пошёл с нами.

Когда мы добрались до места, я остолбенел: среди белого снега чернели несколько проплешин, от которых поднимался тонкий, почти незаметный дым. Вокруг одной из них снег просел и местами превратился в рыхлую кашу. Из-под земли слышалось тихое шипение, и воздух над ямой дрожал, будто над костром.

– Копай, – коротко приказал Травин.

Казаки взялись за лопаты. Снег снимался легко, но под ним оказался слой прелой листвы, перемешанный с хвоей и мхом. Внутри этот слой был горячим.

– Не зря он так воняет, – проговорил Терентьев, отбрасывая лопатой очередную порцию тлеющей массы. – Подстил этот гореть начал изнутри. Всю осень дожди лили, промочило всё насквозь, а тут мороз ударил, сверху снегом запечатало. Вода наружу не вышла, вот и преет теперь, греется сама собой.

Мы копали канаву, пытаясь изолировать горящий участок, отбрасывая снег и землю. Но огонь оказался хитрее. Едва мы откапывали один очаг, как в другом месте начинала пробиваться струйка дыма. Горящая подстилка тянулась под снегом, словно живая, и найти её границы было почти невозможно.

– Надо жечь встречный пал, – вдруг сказал Терентьев. – Пускаешь огонь навстречу, он жрёт сухую траву, а дальше идти нечем.