Текст книги "Казачий повар. Том 2 (СИ)"

Автор книги: Михаил Кулешов

Соавторы: Анджей Б.
сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 16 страниц)

Глава 12

Мороз пробирался под кожу невидимыми ледяными иглами. Я лежал на снегу, зажимая рану, и чувствовал, как с каждым выдохом из меня уходит тепло. Кровь, пропитавшая рубаху, начала застывать, стягиваясь жесткой коркой. Веки тяжелели. Тайга вокруг погрузилась в звенящую тишину.

Внезапно снег рядом скрипнул. Что-то теплое ткнулось мне в щеку. Шершавый, как рашпиль, язык властно прошелся по моему лицу, сдирая иней с ресниц.

Я с трудом разлепил глаза. Надо мной нависла лобастая полосатая морда Барса. Тигрёнок тревожно сопел, принюхиваясь к запаху крови. Поняв, что я не поднимаюсь, он издал тонкий, почти кошачий мяв, потом рыкнул – и вдруг рванулся прочь.

Прошло, кажется, не так много времени, хотя для оно стало густой патокой, замешанной с болью. Послышался быстрый хруст шагов, и надо мной склонилось перепуганное лицо Умки.

– Железный человек! – вскрикнула она, падая на колени. Увидев темное пятно на снегу, девушка не стала тратить время на слезы. Её руки, сильные не по-женски, подхватили меня под мышки.

Она тащила меня волоком по снегу, мыча от натуги. Барс лез под ноги, подгоняя нас ударами хвоста.

– Потерпи, дурачок, потерпи, – шептала она, пинком распахивая дверь избы Семёна Ивановича.

Фельдшер вскочил из-за стола, ворох бумаг упал вниз от быстрого движения.

– На лавку его, живо! – рявкнул он, схватив здоровые ножницы – разрезать стянутую кровью и холодом одежду.

Я провалился в забытье под резкий запах спирта и жгучую боль – Семён Иванович тщательно промывал колотую рану, которую невозможно было зашить.

Очнулся я, когда за оконцем уже светило зимнее солнце. Бок горел огнем, но голова соображала как обычно. Семён Иванович, заметив, что я открыл глаза, подошёл ближе.

– Рука у мерзавца дрогнула, – сухо констатировал фельдшер. – Прошёл по касательной в ребро, нутро не задето, но крови ты потерял изрядно. Если б твоя девка с котом тебя не приволокли, к утру бы мы тебя ломами из сугроба выколачивали.

Я слабо кивнул. В избу шагнули Гришка с Федькой. Лица у обоих были чернее тучи.

– Дыру в частоколе мы заткнули, – мрачно доложил Григорий, присаживаясь на край лавки. – Два бревна новых вкопали, водой пролили, чтоб перемерзло намертво. Теперь там и мышь не проскочит.

Спустя два дня, когда я уже мог уверенно сидеть, организм настойчиво потребовал еды. Сухари – дело пустое, нужно было силу вернуть. Через товарищей я выпросил у Игната Васильевича здоровенную грудинку на кости и велел притащить в избу самый большой чугунок.

Я готовил бухлер – густой, прозрачный и невероятно сытный бурятский бульон. Никаких изысков: только свежее мясо на кости, вдоволь воды, и много соли. Туда бы, не жалея, дикого лука – да где его сейчас возьмешь?

Бухлер варился долго, медленно побулькивая. Когда мясо начало отставать от косточек, а бульон накрылся янтарным зонтом жира, я добавил щепотку пряностей.

Запах, изначально не очень приятный, к концу готовки уже пронимал невозмутимого Семёна Ивановича, судя по шевелящемуся носу и ходящему вверх-вниз кадыку. Кружка этого огненного бульона могла сотворить чудо. Слабость оставляла позиции, кровь быстрее шла по жилам, руки просились действовать.

Вечером в избу вошёл Травин. За ним, аккуратно ступая, двигался Чола – старик всё чаще бывал лазарете, спасаясь от одиночества.

– Рассказывай, Жданов, – велел сотник, садясь к столу. – Кто тебя пырнул? Британец вернулся?

– Нанаец-охотник – ответил я, отставляя кружку с бухлером. – Из того племени. Я его по шраму узнал. Остальные, хоть старейшина на меня зол, – не при делах они. Англичане шпиона забросили. Он сам сказал: «Золото белых людей сильнее ваших духов».

При последних словах сидевший в углу Чола вдруг закрыл невидящие глаза морщинистыми ладонями и бесшумно зарыдал.

– Не убивайте… – прошептал старик, раскачиваясь из стороны в сторону. – Не губите мой народ, казаки. Мой сын слеп от гордыни, охотники слепы от золота… Но женщины, дети… Они не виноваты.

Гришка вскочил.

– Да неужто можно это терпеть, господин сотник⁈ – взорвался он. – Он замок сбил, пленника выпустил, коней чуть не пожёг, теперь вот нашего пырнул! Гнать их надо, по-суровому, по-казацки, чтоб другим неповадно было!

– Стой, Гриша! – я повысил голос, поморщившись от боли в боку. – Говорю же – не племя это сделало! Нет теперь власти у старейшины. Золото – вот от чего всё. Британцы и прощелыги их мутят воду, ловят жадных. Уничтожим племя – станем зверями жестокими. А ударить по британцам – как змею без головы оставить.

Травин думал и молчал, глядя на пляшущие в печи огоньки. Затем не спеша поднялся.

– Жданов прав. Мы здесь не каратели, мы государевы люди. Но и терпеть свору у себя под боком я больше не намерен. Собираем людей и пойдём на их лагерь. Выжжем эту заразу с этой земли, пока всех местных не купят, или не обдурят.

– В такой мороз, Михаил Глебович? – осторожно спросил Гаврила Семёнович. – Не дойдём.

– Дойдём, – отрезал Травин. – Коней потеплее укроем, по три тулупа наденем. Выступаем на рассвете.

На следующий день я, несмотря на протесты фельдшера, влез в седло Буряточки. Отряд в три десятка шашек и штуцеров покинул лагерь. Стужа была неописуемой. Мы дышали через раз, спрятав лица в шерсти. Кони обросли куржаком, превратившись в белых призраков.

Дорога до схороненного лагеря старателей забрала наши силы. Мы готовились к жестокой схватке, проверяли запалы, сжимали непослушными пальцами рукояти шашек. Но когда вышли к распадку между сопками, где ещё недавно горели костры, нас встретила лишь мертвая тишина.

Мы спешились с оружием наготове, послали дозорных проверять возможные засады и осторожно спустились в низину.

Боя не вышло.

Лагерь авантюристов превратился в пандемониум. У больших кострищ сидели и лежали замерзшие в камень фигуры людей. Снег уже начинал превращать их в жуткие сугробы. Китайские наемники сбивались в кучи – так и остались. В одной палатке лежал рыжий британец – тот самый, сбежавший от нас. Он был завернут в украденные тулупы, но даже они не спасли его от амурского холода. Лицо его навсегда стало белым как мрамор, а открытые глаза смотрели вверх.

Проходя по лагерю, мы поняли, что ватага пытались мыть золото в уже замерзающей речке. Теплые избы они не стоили, надеясь на европейское сукно и временные юрты. Все местные – эвенки и нанайцы, в том числе и тот охотник со шрамом, исчезли. Бросили чужаков, когда пришли смертельные морозы – и ушли в тайгу к своим тёплым фанзам. Все ли из них одолели такой переход – знала только тайга.

Мы стояли посреди кладбища человеческой жадности, не опуская ружей. Хоть они были врагами, такое зрелище нас подавило.

Травин подошёл к обледенелому телу британца. В ногах валялся кожаный мешочек, из которого глядели желтенькие самородки. Сотник пнул мешочек окованным сапогом, и золото улетело далеко под снег.

Затем Михаил Глебович повернулся к нам. Ветер трепал его седевшую бороду.

– Смотрите внимательно, казаки, – без капли торжества сказал он, обводя рукой мертвый лагерь. – Помните, как осенью роптали? Как ворчали, когда я запретил лезть в ледяную воду и мыть песок? Как ругались, когда до ночи лиственницу рубили, избы конопатили да печи клали?

Казаки молча переглядывались, опустив штуцеры. Травин указал на ледяные статуи.

– Золотом печь не растопишь. И от мороза им не укроешься. Вот она – плата за жадность на нашей земле. Запомните это!

– Поняли, господин сотник, – твердо отозвался Гаврила Семёнович. Над замёрзшим распадком прокатился согласный гул казачьих голосов.

– Имущество собрать, – нарушил тишину голос Травина. Он прозвучал сухо и деловито. – Лошадей у них уже нет, разбежались. А вот ружья, припасы и тёплая рухлядь в нашем деле сгодится.

Никакого мародерства в этом не было. Тайга не терпит расточительства, а казачий обычай велел: что враг упустил, то нам послужит.

Мы разошлись по лагерю, глухо хрустя снегом. Гришка первым делом направился к бывшему пленнику. Сдернул с него кожаный патронташ, отцепил пояс с кавалерийским пистолетом и, не брезгуя, снял пару добротных тулупов. Гаврила Семёнович деловито обходил палатки китайцев, донося до наших лошадей порох и прочие артиллерийские премудрости. В эту же кучу легли несколько мешков мерзлого риса.

Я же в первую очередь искал что-то совершенно другое. В вещах второго, худого англичанина нашлось то, что здесь ценилось не меньше свинца: жестяная коробка с плотно уложенным прессованным чаем и фляга с ромом. А результатом моих поисков стал настоящий клад – футляр с плотно закупоренными склянками, в которых были первосортные специи – кардамон, перец, гвоздика.

Всё, что поможет нам дожить до весны, стащили на нарты. Мертвецов мы оставили – землю сейчас не возьмешь даже ломом, а строить кэрэны для врагов – много чести. Тайга сама разберется со своими должниками.

Зима начала сдавать позиции. Днём солнце уже пригревало макушки сопок, снег рыхлел, схватываясь к ночи опасным настом. Но вместе с потеплением в лагере начал таять и тот хрупкий мир, что с трудом выстроил Травин.

Долгая изоляция и усталость смешались в душах. И рвануло там, где никто не ждал.

Старообрядцы закончили внутреннюю отделку своей часовни. Срубленная на совесть, с восьмиконечным крестом, она стала украшением острога. В первое воскресенье марта над лагерем разнесся звон небольшого медного колокола, созывая на службу.

Казаки, жившие без проповедей больше года, пошли к церкви, крестясь и снимая папахи. Мы с Гришкой и Федькой стояли у крыльца, когда услышали возмущенный голос Гаврилы Семёновича:

– Да ты в своём уме⁈ Мы с вас из ледяной воды выволокли, один хлеб ели, а теперь нам в Божий дом путь закрыт⁈

Мы пошли сквозь толпу. На ступенях часовни стоял Архип – староста поселенцев. В годах, но не немощный, высокий, с седой бородой до пояса, он стоял перед урядником. Чуть дальше проход перегораживали крепкие семейские мужики.

– Не гневись, служивый, – басил Архип, – Мы благодарны вам за спасение, век Бога за вас молить будем. Но церковь эта по старому обряду освящена. Вы креститесь щепотью, в вас никонианская ересь. Войдёте – оскверните место Божие. Стройте себе свою часовню, а в нашу не пустим. Таков закон.

Толпа казаков позади нас низко шумела.

– Ересь⁈ Да если б не мы, вы бы этой ереси на дне Амура молились!

– Шашку достану и покажу, чей тут острог!

Месяцами копившееся от всех бед напряжение искало выход. Архип насупился, старообрядцы похватались за топоры и вилы, неведомо как оказавшиеся под рукой.

В этот момент на крыльцо без тулупа, в одном мундире ворвался Травин.

– А ну молчать! – рявкнул он так, что с крыши церквушки пополз снег.

Обе стороны притихли.

– Значит так! Мы здесь – государев гарнизон! Православные все. Но силу в вере применять не позволю! Архип, церковь вы строили, но мы помогали. Не пускаете – Бог вам судья! Но коли из-за неё будет смута, я ваш приход за частокол выставлю, в чисто поле! Понял?

Архип смотрел вниз, но позиции не сдал.

– А вы! – Травин повернулся к казакам. – По избам! Будет нам по весне церковь, коль на то пошло. Разойдись!

Люди начали расходиться, кто ругаясь, кто крестясь. Но худой кафтан уже начал рваться. Лагерь незримой чертой поделился надвое.

И хуже всего пришлось Федьке.

Вечером того же дня мы рубили дрова за амбарами. Федька махал топором по чурбакам с такой злостью, что щепки летели во все стороны.

– Не пускают, – бормотал он, смахивая пот со лба. – Архип Агафье запретил не то, что говорить, смотреть в мою сторону даже. Говорит, не отдадут девку за «щепотника».

Гришка, сидевший на поленнице и лениво правивший оселком свой тунгусский нож, скривился.

– А ты чего думал, полюбовничек? Что ради тебя одного свои порядки перепишут? Говорил же – нечего к бабам лезть, когда война на носу.

Федька замер. Топор в его руках блеснул. Он медленно повернулся к Григорию, у добродушного парня кровь начала заливать глаза.

– Зависть тебя одолела, – выплюнул Фёдор. – Не ты с Агафьей под венец пойдешь.

Гришка медленно встал. Облизнул губы.

– Чего ты сказал? – его голос стал тихим и опасным.

– Что слышал. Вроде умный, да в дураках остался. Сам с Агафьей не сладил, а теперь вот злорадствуешь сидишь!

Гришка положил нож и шагнул вперёд. Фёдор отшвырнул топор. В следующий миг сошлись в молчаливой драке. Ни звука, только злые удары кулаков и тяжёлое сопение. Гришка бил по-боевому резко, но невысокий Федька брал массой и дикой обидой. Казаки упали в снег, разметав сложенные дрова.

– Стоять, остолопы! – заорал я, бросаясь между ними.

Я успел поймать Гришку за локоть занесенной руки, а Федьку толкнул коленом. Почти заживший ожог напомнил о тупой болью, но я удержал дерущихся.

– Псы шелудивые! – раздался за моей спиной ледяной голос Гаврилы Семёновича. Урядник стоял, сложив руки на груди. – Своим же морды бьете из-за бабы?

Оба тяжело дышали, стирая юшку с разбитых губ, исподлобья глядя друг на друга.

– Травин всё видел из окна, – процедил Гаврила Семёнович. – И велел передать: раз у вас дури столько, что девать некуда, пойдёте её в тайге вымораживать.

Урядник ткнул пальцем в нас троих.

– Снег уже стаивать начал, верховьях Зеи есть старая тунгусская тропа. Дойдете до Чёрного распадка, проверите, не случился ли обвал, ну и на следы богдойцев посматривайте. Жданов, ты пойдешь за старшего. Пока эти двое не помирятся или не замерзнут к чертям собачьим – в лагерь не возвращайтесь. Выступаете с рассветом.

Ехали молча. Буряточка мерно месила подтаявший влажный снег. Два дня мы шли вглубь тайги, пробираясь по суровым непроходимым дебрям. Гришка и Федька не разговаривали друг с другом вообще, обмениваясь лишь короткими фразами со мной.

Погода пошла прескверная. Днём снег таял, а ночью ударял мороз, накрывая поверхность крепким настом. Идти было мучительно тяжело.

На третий день мы вошли в Чёрный распадок – узкое ущелье между отвесными скалами. Снег здесь лежал глубокий и даже не собирался исчезать. Лошади почему-то нервничали. Буряточка всхрапывала, дергала ушами и сдавала назад, а монгольский жеребец под седлом Гришки то и дело мотал головой.

– Чуют что-то, – нарушил тишину Фёдор, снимая штуцер с предохранителя.

Я тоже достал свою британскую винтовку. Тишина распадка была опасной. Слишком уж мертвой.

– Ветер от нас, – тихо сказал Гришка. – Запах несёт вперёд.

И тут же, словно в ответ на его слова, снег впереди и по бокам пришёл в движение.

Из-за поваленных деревьев бесшумно начали появляться серые тощие тени. Волки. Это были звери, пережившие лютую зиму, движимые одним только голодом. Когда-то крупные, а теперь неестественно худые, с горящими безумием глазами. Их было больше десятка и они окружали лошадей, отрезая путь к отступлению.

– С лошадей! К скале! Спина к спине! – заорал Гришка.

Мы едва успели спрыгнуть и прижаться к ближайшей каменной стене, выставив стволы. Лошади дали волю страху и рванули обратно, пробивая себе путь грудью. Волки не захотели гнаться за здоровыми сытыми скакунами, ведь перед ними стояли медленные и уязвимые люди.

Вожак – матерый седой зверь с разодранным ухом придвинулся ближе и зарычал.

– Бьём только наверняка! – приказал я, прицеливаясь.

Первым пальнул Гришка. Один волк покатился по снегу. Я нажал на спуск британского штуцера. Английский патрон с такого расстояния оставил вожака без половины головы.

Но вместо того чтобы испугаться громового грохота и быстрой смерти товарищей, от запаха крови стая обезумела.

Все оставшиеся кинулись к нам разом. Фёдор стрельнул в упор и отбросил еще одну серую тушу, но перезарядится уже не вышло. Огромный волк прыгнул сбоку, целя Федьке в горло.

Парень попятился, поскользнулся на льду под настом и рухнул.

Всё произошло за секунду. Волк уже летел в воздухе с жутко распахнутой пастью, когда между ним и Фёдором метнулась тень.

Гришка бросился наперерез. Не успевая вытащить шашку, он встретил зверя в полёте, подставив себя.

Клыки впились Гришке в правое предплечье. Я услышал нехороший хруст. Казак глухо рыкнул, падая под тяжестью зверя в снег. Левой рукой он смог выхватить нож и принялся вслепую бить волка в брюхо. На белый снег полилась алая кровь.

Я вскинул винтовку, но не успел выстрелить. Фёдор вскочил с земли и рванулся вперед. Его шашка сверкнула в воздухе безжалостным росчерком, срубая волку голову. Только теперь хищники поняли, что человек может дать яростный отпор. Стая замерла. Я выстрелил, но, кажется, ни в кого не попал. Эхо многократно отразилось от скал, и оставшиеся волки нырнули в тайгу.

Мы кинулись к Григорию. Он лежал на спине среди красного снегу, прерывисто дыша. Тулуп не спас от звериных клыков.

На лице Фёдора не дернулся ни один мускул. Ни паники, ни слёз. Он встал на колени, зубами сорвал с себя шерстяной башлык и принялся жёстко перетягивать разорванное плечо товарища.

– Такой умный, а все равно дурак ты, Гриша… Зачем подставился? – глухо, сдерживая злость на самого себя, процедил Фёдор, затягивая еще один узел.

Гришка скрипел зубами от дикой боли, бледнея с каждой секундой, но улыбнулся одними лишь глазами.

– Дурак ты, Федя… – прошептал он. – Если б он тебя в горло взял… Агафья бы убилась с горя. А так… кому я нужен, холостой-то.

– Болтай меньше, – отрезал Фёдор, затянув и без того тугую повязку. Глаза его потемнели. – Сбережем мы тебе руку. И жить ты будешь. Теперь знай: я теперь в неоплатном долгу. Ближе, чем брат ты мне.

Я не тратил время на разговоры. Крови Гришка потерял страшно, ночной мороз его доконает. Я бросился к сумкам, сброшенным убегающими лошадьми.

Собрав по окрестностям сухие ветки, я развёл костёр. Набил котелок чистым снегом, и, как только он осел и закипел чистой водой, всыпал туда чая. Ни мяса, ни другой сытной пищи быстро в зимнем лесу не сыщешь, а чай разбавит кровь и будет греть раненого. Я снял емкость с огня и, не жалея, всыпал черные листочки. Я смотрел за тем, чтобы ореховый цвет разошелся по воде, но кипяток не успел слишком сильно остыть.

Мы приподняли Гришку, лежащего на наших тулупах.

– Пей. До дна, – велел я, поднося дымящуюся кружку к его губам.

Он пил через силу, давился, сбивался с дыхания, но я не позволял ему отстраниться. И снова моя «кулинарная магия» дала о себе знать, хотя делов-то было – чай заварить. Как только горячий вал дошел до желудка Гришки, дрожь унялась, дыхание выровнялось. Меньше, чем через час нездоровая бледность сошла с лица, выступила испарина. В таких условиях ничего толкового приготовить мы не успевали, поэтому нужно было как можно скорее возвращаться назад.

Лошади и не думали возвращаться – теперь мы могли рассчитывать только на себя. Наскоро соорудив из тонких сосенок волокуши, я и Федька уложили на них согревшегося и уснувшего Гришку.

Весь день и долгую ночь мы брели по распадку к Амуру. Мышцы горели, плечи ныли от ремней. Но Фёдор тянул волокушу с таким молчаливым остервенением, будто поклялся скорее лопнуть от натуги, чем позволить другу умереть.

Поздним утром, когда мороз начал спадать, уступая место весеннему теплу, мы вышли на гребень сопки. Отсюда открывался вид на широкую долину Амура и наш лагерь. С реки доносился низкий гул – это начинал трескаться лёд. Зима уходила.

– Дошли… – хрипло выдохнул Федька, останавливаясь и утирая пот со лба.

Я поднял голову, посмотрел вниз и замер.

Тишину морозного утра разрывал не только треск амурского льда. Снизу доносился гомон сотен голосов и ржание коней и стук топоров.

Наш лагерь был окружен.

Вокруг частокола, отрезая все пути к отступлению, расположились несколько сотен человек. Одеты как попало – кто в теплые халаты, кто в облезшие меха, – точно не солдаты. Оружие под стать одежде: от тяжелых сабель-дао до фузей и мушкетов. Осаждающие перетаскивали бревнышки, мастеря штурмовые лестницы.

– Хунхузы. Принес же чёрт, – сквозь зубы произнёс Фёдор, невольно перехватывая свой штуцер удобнее. Только тогда я обратил внимание на красные повязки и кушаки.

Хунхузы – слово, которым пугали на всей границе. – Красные бороды, речные пираты, безжалостные маньчжурские и китайские бандиты. Точно, – слухи о золоте, пройдя через непролазную тайгу, достигли ушей тех, кто жил только разбоем. Хунхузами не писан ни китайский, ни военный закон. Какое перемирие? Эта саранча пришла за добычей, и они наверняка планировали вырезать острог до последнего человека.

А мы с Федькой и тяжелораненым Гришкой стояли на холме прямо за их спинами.

Глава 13

– Сотни три, не меньше. Саранча, – глухо процедил Федор, глядя вниз через прорезь прицела своего штуцера. – Пройдут частокол – и кранты нашим. Сметут числом.

И откуда они взялись здесь сейчас? Видимо, на излете зимы место для новой стоянки искали – и на острог наткнулись.

Я лежал рядом с ним на подтаявшем снегу, оценивая обстановку. Хунхузы далеки от армейской дисциплины, их лагерь лежит хаотично, как цыганский табор, но в этой дикости крылась страшная сила. Они явно ждали момента, чтобы пойти на штурм.

– Напролом никак не пройдем, Федя. Да и с Гришкой на волокуше нас перехватят на подходах, – сказал я, отползая от края сопки.

Мы перетащили спящего Григория в неглубокую сухую расщелину, надежно укрыв его лапником. Дыхание у Гриши было ровным, но такая кровопотеря опасна для жизни. Тянуть его дальше было никак нельзя.

– И что ты предлагаешь? Сидеть тут и смотреть, как наших режут? – Федька сжал кулаки до хруста костяшек.

– Нет. Я предлагаю накормить хунхузов, – мрачно ответил я, расстегивая свою заветную сумку с припасами.

Федор уставился на меня как на умалишенного. Но я уже потрошил свои запасы. Китайские специи, выигранные в ма-дяо: бадьян, гвоздика, сычуаньский перец. Но главное – ниже. Туго свернутый пучок сухих старых корешков которые мне подарил сумасшедший шаман Хэнгэки перед уходом. «Корень черного духа, » – вспомнил я его шепот. «Если человек на ночь съест, он увидит то, чего боится больше всего. Свои самые страшные сны».

– Федя, слушай внимательно, – я переложил ружье британца с лестничным прицелом и запасом пуль Минье, к нему на колени. С таким штуцером не промахнешься. – Как стемнеет, я спущусь вниз.

– Митя, это верная смерть.

– Их много всяких, одеты в как попало. Каждый каждого в лицо не знают. Я доберусь до котлов – а как только начнется суета и крики, – ты ищи в прицел тех, кто громче всех орет и размахивает руками. Бей главарей. Мы панику посеем, а Травин не сплохует, из острога ударит.

Федор долго смотрел на меня, тяжело вздохнул и перекрестил.

– Упаси тебя Бог, Жданов. Если не вернешься, я с этой сопки не уйду, пока патроны не кончатся.

Ночная тайга встретила меня привычным холодом. Я спускался бесшумно, как учил Дянгу: перенося вес с носка на пятку. Мой тулуп наизнанку сделает меня похожим на отчаянного эвенка, которые наверняка прибивались к хунхузам.

Лагерь пиратов гудел. Они пили вонючую китайскую ханьши, копошились у шалашей и точили свои изогнутые дао. Я пробирался между костров, низко надвинув шапку. Пару раз меня толкали плечом, а потом обругали по-маньчжурски и оттолкнули в сторону, но я лишь поклонился и двинулся дальше.

Наконец, в самом центре табора, с наветренной стороны, я нашел, что искал: полевую кухню. Пять огромных чугунных котлов, в которых булькала густая похлебка из чумизы с мясом. Распаренные у костров повара щедро шлепали еду по мискам, в перерывах прикладываясь к тыквенной фляге.

Я дождался момента, когда двое кашеваров отошли к повозке. В несколько шагов добрался до крайнего кипящего котла.

Коренья Хэнгэки раздавлены руками до трухи. Мысленно я обращался к той древней силе что спала здесь до прихода людей:

«Я не хочу вас лечить, – думал я, закрыв глаза и сжимая пыльцу в кулаке. Мое сердце билось в такт бурлящему вареву. – Пусть в вашей крови проснется ужас. Пусть тени этой тайги обретут для вас плоть, а братья по оружию покажутся зверьми».

Я высыпал сухой корень в три главных котла, из которых кормилась бóльшая часть оравы. Затем тут же, не экономя, бросил добрую горсть бадьяна и перца, чтобы намертво перебить любую горечь страшного подарка шамана.

Похлебка на мгновение пошла густыми пузырями, а затем снова стала обычной. Разбойники все так же неспешной струйкой шли к котлам.

Задерживаться дальше было опасно. Смешавшись с толпой, я отполз к периметру лагеря и спрятался под елью. Теперь только ждать.

Прошло от силы с полчаса. Я видел, как хунхузы, то сосредоточенно, то быстро и давясь, уплетают паек у палаток и совсем уж наспех выкопанных землянок.

Все началось с дикого, нечеловеческого визга далеко справа.

Один из китайцев отшвырнул миску, схватился за саблю и с выкатившимися из орбит глазами рубанул сидевшего рядом человека.

– Демоны! Лисы-оборотни! – вопил он не своим голосом, отмахиваясь от пустого места.

Дурман расползался быстрее лесного пожара. Шаманский корень Хэнгэки да мое кулинарное колдовство ударили им в головы. У костров, за кострами началась страшная резня. Хунхузы увидели друг в друге чудовищ из легенд. Пики вонзались в спины, сабли звенели, рассекая плоть. Люди кричали, бежали в разные стороны, падали в костры и рвали друг друга зубами.

Табор сам стал адским котлом с бурлящим мясом и кровью.

Из большой юрты выскочил предводитель хунхузов – здоровенный маньчжур в богатой красной рубахе.

– Стоять! Собаки! До костей пороть буду! – зарычал он, размахивая палашом и пытаясь сдержать безумную толпу. Вокруг него встали телохранители и офицеры, которым повезло не поесть. Они вовсю орудовали древками пик, пытаясь ударами привести в чувство своих подчиненных.

Но тут с вершины сопки раздался громкий звук.

Английское оружие и казацкая рука, как десницей Господней, сразили маньчжурского бандита. Его отбросило на три шага назад, и в снег он упал уже мертвым.

Федор не стал останавливаться.

Бах! Телохранитель рухнул лицом в костер. Бах! Другой командир, пытавшийся собрать вокруг себя людей, схватился за шею, из-под ладоней текла кровь.

Смерть предводителя и нескольких командиров окончательно сломила те остатки разума, которые были в лагере хунхузов. Оставшиеся в живых бросали оружие и бежали: кто в тайгу, кто по реке, кто, не разобрав дороги, к частоколу – на верную смерть.

А в следующее мгновение над долиной Амура понесся звон нашего медного колокола.

Деревянные ворота острога с грохотом распахнулись. Из них с гиканьем и свистом вырвалась казачья лава. Впереди, на своем вороном коне, летел сам Травин, за ним – Гаврила Семенович, Иван Терентьев и еще два десятка сабель. Старообрядцы, кто умел, высыпали на стены с мушкетами, стреляя по отступающим хунхузам.

Казаки вонзились в остатки пиратского лагеря как штык в соломенное чучело. Шашки сверкали в свете костров, рубя разбойников направо и налево. Бой превратился в избиение. Не прошло и четверти часа, как все было кончено.

Я выполз из своего укрытия и спокойно побрел навстречу нашим всадникам. Гаврила Семенович, тяжело дыша и вытирая окровавленную шашку тряпицей, придержал коня, когда увидел меня.

– Жданов? Ты откуда вынырнул, леший? – урядник выпучил глаза. – А мы думали, вас волки сгрызли! Там с сопки кто-то стрелял так, что чертям тошно было!

– Это Федя, – устало улыбнулся я. – А Гришка ранен. Там за сопками, в расщелине. Руку ему серый шатун порвал.

Травин, подъехавший следом все смотрел на побоище: безумных хунхузов и перебитых вожаков. Он перевел взгляд на меня, на мою измазанную сажей физиономию, и все понял.

– Опять твоя поварская ворожба, Митя? – покачал головой сотник.

– Чего в котел упало, то и сварилось, господин сотник, – пожал я плечами.

На лошадях поднялись за нашими. Федя с ввалившимися глазами, но донельзя гордый, держал наготове разряженный штуцер. Гришку мы с величайшей осторожностью доставили в лагерь, где Семен Иванович сразу же принялся за его штопку.

Когда мы вносили носилки с Григорием в госпитальную избу, навстречу нам выбежала бледная Агафья. Девушка всплеснула руками и, забыв про все запреты и нагоняи Архипа, бросилась к носилкам.

– Гриша… Живой ли? – запричитала она, хватая его за здоровую руку.

Федька остановился. Лицо его дернулось, но потом он лишь слабо улыбнулся, отступая на шаг назад и давая ей дорогу.

Гришка мутным взглядом обвел мутным взглядом Агафью и Федора.

– Живой, глупая, – прошептал Григорий, бессильно пытаясь улыбаться. – Только ты не ко мне… Федька меня на горбу двое суток пер, как конь. Женись на нем, Агафья… пока я его сам не прибил.

Федор зарделся кумачом, Агафья от волнения расплакалась, а я, оставив их в сердечных делах, наконец-то пошел к своей землянке.

У порога меня ждала Умка. А со стороны реки, ломая зимнюю спячку, с торжествующим грохотом начинался амурский ледоход – шуга. Зима была побеждена. Мы выжили. Теперь наш острог полноправно стоял на этой непреклонной земле.

Весна на Амур пришла не ласковым щебетом птиц и теплым ветерком. Она ворвалась речной канонадой! Грязно-белые льдины размером с казачью избу громоздились друг на друга и лезли на берега, сминая деревья как траву.

Земля оттаивала сверху, но в глубине оставалась твердой. Вода не могла уйти – и все превращалось в месиво из грязи, прелой листвы и грязной воды. Досталось и нашему поселению, несмотря на рвы и настеленные в самых важных местах доски. Сырость шла отовсюду.

Но вместе с тем приходила и жизнь. Первая черемша – чуть ли не из-под снега – сделалась для нас слаще меда. Рыбаки чудом подловили на вскрывшейся протоке здоровенную калугу – амурского осетра – в человеческий рост длинной. Везунчиков носили на руках!

Варить царскую уху в душной землянке стало бы кощунством. Я устроил «полевую» кухню под навесом прямо на улице. В огромном чугунном котле томились куски жирной рыбы. Я щедро кидал туда нарубленной молодой черемши, перемешанной с перцем и, уже отмеряя, крупную соль. Рыбный бульон пах волшебно и без всякого волшебства. У жителей окрестных изб и дневальных на вышках уже, должно быть, сводило желудки.

Умка сидела рядом на перевернутом чурбаке и перевязывала рыбную сеть. Подросший Барс, перегнав размером крупную собаку, лениво вылизывал испачканную в грязи лапу, смотря на мои действия желтыми совершенно разумными глазами.

Вдруг он замер, не окончив движения. Шерсть на хвосте встала дыбом, но вместо рычания Барс издал какой-то тихий мяукающий звук и попятился за Умку.

В следующее мгновения все собаки в лагере начали лай, перешедший в вой.

Я схватился за револьвер, но тут из влажного лесного тумана вынырнула фигура.

Он шел по набросанным шатким доскам неестественной легкостью. Железные бляхи тихо звякали в такт шагам. На голове все та же самая корона с четырьмя железными рогами. Как караульные его пропустили? – то ли оцепенели, то ли шаман отвел им глаза.