Текст книги "Казачий повар. Том 2 (СИ)"

Автор книги: Михаил Кулешов

Соавторы: Анджей Б.
сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 16 страниц)

Глава 19

Я бросил половник, вытер руки о фартук и вместе со всем гарнизоном выбежал за ворота, к высокому берегу в радостном предвкушении.

То, что появилось из-за изгиба Амура, заставило онеметь даже бывалых казаков.

Это был не просто корабль. Это была целая флотилия. Огромная, растянувшаяся на несколько верст армада, застилающая небо жирным угольным дымом. Впереди шел флагманский пароход «Аргунь», вздымая воду огромными плицами. На его мачте гордо развевался императорский штандарт.

На буксире за пароходом, на веслах и под парусами, шли десятки тяжелых транспортных барж, плашкоутов и длинных лодок-каюков. На палубах судов сновали люди в темно-зеленых мундирах. Солнце отражалось в сотнях штыков и на отполированных бронзовых стволах полевых пушек. В нескольких баржах везли лошадей, которые тревожно заржали, увидев близкий берег.

Это был исторический Амурский сплав. Губернатор Восточной Сибири перебрасывал на восточные рубежи Отечества целую армию.

Когда «Аргунь» пришвартовалась к нашей все еще скромной пристани, над рекой повисла звенящая тишина. Сходни с грохотом рухнули на скрипнувшие бревна.

Первым на берег ступил человек, чье имя в Сибири произносили с благоговением. Генерал-губернатор Николай Николаевич Муравьев: невысокий и сухощавый, с пронзительными умными глазами на подвижном лице. Он двигался с невероятной энергией, всегда требовавшей выхода. За ним следовали штабные офицеры в безупречных мундирах, но генерал не обращал на них внимания.

Сотник Травин, вытянувшись во фрунт так, что пуговицы на его старом мундире едва не стрельнули вперед, отдал честь.

– Ваше Высокопревосходительство! Начальник Усть-Зейского поста сотник Травин! Гарнизон вверенного мне острога…

– Вольно, сотник, вольно, – Муравьев отмахнулся, быстро оглядывая наши ряды, крепкий частокол со следами нескольких осад и достроенные избы. – Вижу, рапорты из Иркутска не врали об ужасах зимы. Людей потеряли?

– Так точно. От цинги, лихорадки и стычек с разбойниками – пятнадцать душ. Но припасы сберегли, крепость отстроили. С туземцами мир, богдойцы через реку не пойдут, переселенцы посажены на землю.

Муравьев удовлетворенно кивнул. Его цепкий взгляд скользнул по нашим обветренным лицам.

– Молодцы! Выстояли! И землицу русскую застолбили. Слышал я и про столичного ревизора Милютина, и про купеческий произвол… – генерал холодно улыбнулся. – Разберемся потом, не время сейчас бумагу марать. Золото намыли?

– Намыли, Ваше Высокопревосходительство, – отрапортовал Гаврила Семенович. – В казне два пуда и самородками и чистым песком лежат.

Штабные офицеры за спиной генерала переглянулись: целое состояние – даже по дворянским меркам – всего за пару недель? Но Муравьев даже не моргнул.

– Славно! Этим золотом расплатимся за закупку пороха и провианта у американских китобоев, – генерал-губернатор заложил руки за спину и обвел нас тяжелым взглядом. Ветер трепал полы его шинели. – Слушайте меня внимательно, амурцы! Пока вы тут с тайгой да медведями воевали, в мире большая кровь пролилась. Англия и Франция объявили Российской Империи войну!

Шеренга казаков дрогнула. По рядам пролетел глухой шепоток. Война! Одно дело шайки хунхузов гонять, совсем другое – биться с двумя сильнейшими армиями мира.

– Вражеская эскадра рыскает в Тихом океане, – чеканя каждое слово, продолжил Муравьев. Рокот его голоса перекрывал шум реки. – Их цель – напасть на Петропавловск-Камчатский, уничтожить порты и запереть устье Амура, отрезав Сибирь от моря! Весь Дальний Восток окажется под сапогом британской короны, если Петропавловск падет. А людей там мало – матросы да ваш брат-казак.

Я почувствовал как по спине пробежали ледяные муравьи. Британский ученый, разодранный тигром, приехал сюда не из научного любопытства! Пока наш бывший пленник искал золото и помогал богдойцам, тот мог картографировать реку для возможной интервенции вглубь Империи.

– Я веду на океан Четырнадцатый Сибирский линейный батальон, пушки и припасы, – Муравьев повернулся к Травину. – Сотник! Сейчас мне нужно два десятка лучших стрелков. Здоровых, выносливых, не обремененных семьями. Тот, кто не дрогнет, кто доказал, что может выжить в любых условиях. Они пойдут с нами до устья, а оттуда морем на выручку Петропавловску.

Травин побледнел, но его голос не дрогнул.

– Так точно. Гаврила Семенович! Отбери людей.

Урядник тяжело шагнул вперед и стал выкликать фамилии. Выбор был очевиден. Из строя шагнули те, с кем я мерз в снегах и спина к спине отбивался от неприятелей.

– Терентьев Иван. Уваров Федор. Жданов Дмитрий. Григорий…

Я сделал шаг вперед. Мое сердце колотилось где-то в горле. Вся мирная жизнь, все планы по строительству хорошего трактира, своим посевам и поварам-ученикам – все это рухнуло в один момент. Империя призывала своих солдат – и мы должны были идти.

Травин подошел к генерал-губернатору и указал на меня. Муравьев подошел вплотную и смерил меня цепким взглядом.

– Сотник докладывает, что ты спас гарнизон от цинги и лихорадки, а на золотых приисках лично положил трех хунхузов. И что у тебя имеются британские нарезные винтовки, снятые со шпионов.

– Так точно, Ваше Высокопревосходительство, – ответил я, глядя ему прямо в глаза.

– Мореплавание будет тяжелым. Болезни на кораблях косят матросов пуще ядер, – Муравьев смотрел мне прямо в глаза. – Пойдешь интендантом и старшим стрелком сводной роты. Вернешься живым – Будет тебе чин. Лично выпишу.

На сборы дали всего половину дня. Флотилия спешила, пока океан не закрыли туманы, а британские фрегаты не успели блокировать устье Амура.

Я бежал к своей землянке и внутри меня все сжималось от горечи. Я спасал казаков и местных, я выстроил быт, я привез сюда Умку…

Девушка стояла у печи, собирая мне холщовый вещмешок. Она укладывала еду, свертки с травами и чистые бинты. Руки двигались быстро и четко, но когда я зашел, она застыла, как статуя.

Слез на ее глазах не было. Такие девушки не станут плакать, провожая мужчин на войну. В ее аквамариновых глазах холодно плескалась глубокая тоска.

Я подошел и обнял ее. Крепко, до хруста в ребрах. Она опустила лицо в мое плечо, вдыхая смесь всех запахов, которым пропиталась моя одежда.

– Ты вернешься, железный человек, – прошептала она, крепко сжимая ткань моей рубахи. – Я не отдам тебя океану. Я попрошу духов воды сберечь твою большую лодку.

– Острог теперь безопасен. Травин не даст вас в обиду, – глухо сказал я, отпечатывая в памяти деталь ее лица. – Жди меня. И присматривай за этим кошаком.

Барс подошел к нам, толкнулся рыжей головой мне в бедро и глухо заворчал. Зверь понимал, что я надолго покидаю стаю.

Я взял с топчана свой смазанный и вычищенный до блеска трофейный штуцер Энфилда, проверил патронташ с особенными пулями, сунул револьвер за пояс. Поварской нож остается здесь, его место на бедре занял тяжелый казачий кинжал.

Двадцать отобранных амурцев стояли у пристани. Друзья прощались с ними по-мужски коротко. Гришка с наконец-то заживший рукой обнимал старика Архипа. Могучий Федя смотрел на острог и крестился.

Мы шагнули на шаткие сходни транспортной баржи, где уже теснились солдаты линейного батальона.

– Малый вперед! – донесся с капитанского мостика «Аргуни» усиленный рупором приказ.

Огромные плицы парохода опустились на воду, вспенивая мутный Амур. Буксирные канаты дрогнули, как огромные струны. Баржа медленно шла от берега.

Я стоял на корме, опираясь на шершавый фальшборт, и смотрел, как Усть-Зейский пост с его деревянными крышами, дымящимися трубами и фигуркой Умки на берегу становится все меньше и меньше, пока не скрылся за изгибом реки.

Впереди нас ждали две тысячи верст вниз по дикой реке, неспокойное Охотское море и англо-французские пушки. Время укрощения тайги закончилось. Мы уходили защищать Империю.

Минуло триста верст, пятьсот, тысяча. Амур, поначалу зажатый лесистыми сопками Хингана, с каждым днем ширился. Вода поменяла цвет с мутно-желтого на свинцово-серый. Берега разъехались так далеко, что в дождливую погоду с нашей баржи правого берега было уже не разглядеть. Великая река превращалась во внутреннее море.

Флотилия шла вереницей. Пароход «Аргунь» басил, волоча за собой самые тяжелые плашкоуты с пушками, а остальные баржи шли под парусами или на веслах.

Жизнь на палубе была спартанской. Пехота и наши амурские казаки теснились на холодных, пропахших дегтем и табаком досках. Спрятаться от пронизывающего речного ветра было негде, кроме как под натянутой парусиной.

Моя должность интенданта оказалась не легче службы в передовом дозоре. Варить на стоянках в тайге – это одно, говорить пищу на две сотни глоток, балансируя на качающейся палубе у раскаленной чугунной печи, намертво принайтованной к фальшборту канатами – совсем другое.

Припасы линейного батальона преступно однообразными: очерствевшие до камня сухари и солонина в бочках, твердая, как высохшая кора. Я понимал, что до выхода в Тихий океан половина солдат сляжет с цингой.

Потерять половину состава еще до встречи с врагом было очень глупо, поэтому на каждой стоянке, пока для «Аргуни» рубили дрова, я гнал своих казаков и свободных солдат в прибрежный лес. Мы охапками несли на корабль любую зелень: черемшу, лук и крапиву. Солонина заранее отмачивалась и отбивалась обухом топора. Из этих нехитрых ингредиентов выходили густые зеленые похлебки, которые временами сдабривалсь медвежьим жиром. За такой паек пехотинцы, поначалу смотревшие на нас, как на таежных зверей, готовы были носить меня на руках.

Воздух пропитался запахом соли и гниющих водорослей. И без того не ласковый ветер стал холоднее. Мы вошли в Амурский лиман.

Николаевский военный пост, основанный Невельским, встретил нас густым туманом с мелким секущим дождем. Известия здесь были хуже некуда. Депеши гласили, что объединенная англо-французская эскадра под командованием адмиралов Прайса и де Пуанта уже прочесывает Тихий океан. Шесть кораблей и тысячи морских пехотинцев готовы проливать нашу кровь.

Их главной целью был Петропавловск-Камчатский – база русского флота на Дальнем Востоке и единственный глубоководный порт. Вот только защиты у него никакой: земляные батареи да крохотный гарнизон.

Муравьев действовал так быстро, как только мог. Линейные батальоны пехоты пошли на берег для удержания устья Амура и залива Де-Кастри. А нас, отобранных стрелков, вместе с ключевым грузом – запасами пороха, свинца и намытым золотом – перевели на стоящий на рейде океанский военный транспорт «Двина».

Высокие мачты с паутиной вант, медная обшивка ниже ватерлинии, тяжелые шканцы и батарейная палуба с четырьмя длинноствольными пушками. Командовал транспортом суровый неразговорчивый капитан, которому генерал-губернатор отдал единственный приказ: прорваться на Камчатку любой ценой.

– Ну что, таежники, – хрипел Гаврила Семенович, держась за поручни, когда «Двина» подняла паруса и вышла из лимана в открытое Охотское море. Транспорт тут же зарылся носом в серо-зеленую волну, а палуба то и дело уходила из-под ног. – Медведи да мороз только присказкой были, а сказка сейчас начнется.

Морской переход дался нам тяжело. Всех подкосила жесточайшая морская болезнь. Здоровенный Федя двое суток лежал пластом в кубрике на мешках с порохом, боясь открыть глаза. Гришка зеленел при каждом мощном ударе волны в скулу корабля. Я держался на ногах лишь из чувства долга. Готовить не выходило, сухари и вода – вот и вся пища.

Охотское море опустило на нас такой плотный туман, что с юта не было видно бака. Как мне казалось, это было нам на руку – заметить одинокий транспорт в таком молоке было невозможно. Но капитан «Двины» не спал сутками, лично стоя в рулевой рубке. Мы шли в полном молчании, склянки не отбивались. По ночам строго-настрого запрещалось курить на верхней палубе, чтобы не выдать себя огнем.

Враги были где-то здесь. Они патрулировали эти воды, чтобы отрезать Камчатку от снабжения. А наша загрузка – тонны пороха – превращала нас в плавучую бомбу. Одно удачное попадание – и ничего от корабля не останется, даже досок.

На шестые сутки плавания, когда транспорт находился где-то на траверзе Курильских островов, паруса безвольно повисли. Туман и не думал уходить, плотной серой ватой замотав корабль. Океан умолк. Стояла мертвая тишина, единственными звуками в которой были скрип мачт да плеск соленой воды о борта.

Я поднялся на палубу, сжимая в руке британский штуцер. На мне была моя толстая куртка, пропитанная жиром для защиты от сырости. Гаврила Семенович стоял у фальшборта, вглядываясь в серую пелену.

– Чего это матросы забегали? – тихо спросил урядник, кивая на нос корабля. Там боцман собирал абордажную команду. Я прислушался. В ушах звенело от наступающего тревожного предчувствия. Но нет, звук повторился.

Бам. Бам. Бам.

Ритмичные удары в корабельный колокол. И этот звук доносился не с нашей мачты. Он приглушенно пронизывал туман справа по борту. Кто-то отбивал склянки.

– Казак! Живо вниз, поднимай своих! – хрипло бросил мне идущий мичман. В руках он сжимал абордажный палаш, а в лице не было ни кровинки. – Оружие к бою. Нос к носу с ним выйти можем.

Я сбежал по трапу в кубрик, с силой пнув тяжеловесного Федьку по сапогу.

– Подъем! Всем к штуцерам! Враг по правому борту!

Морская болезнь от азарта и страха ушла глубоко внутрь. Все посторонние мысли исчезли. Амурцы хватали оружие, щелкали капсюли, рвались зубами плотные бумажные патроны. Заряжая свой трофейный Энфилд, я думал лишь о том, чтобы порох не был сырым.

Мы выскочили на палубу. «Двина» по-прежнему дрейфовала. Сбежать не получится, для других кораблей мы были почти неподвижной мишенью.

Звон чужого колокола нарастал. И вдруг сквозь ледяную пелену начал проступать исполин.

Сначала вынырнули концы огромных деревянных реев. Затем показалась черная паутина снастей, уходящая высоко в небо, туда, где за туманом пряталось солнце. А потом из мглы вывалился черный, как смоль, борт. Корабль был втрое больше нашей «Двины».

На нас смотрели два ряда открытых орудийных портов, из которых, словно клыки гигантского чудовища, торчали тридцать чугунных стволов. Это был британский фрегат, элита Королевского флота. Охотник, что наткнулся на добычу в густом тумане.

Фрегат тоже шел по инерции, и замер на расстоянии не больше сорока саженей. Я без подзорной трубы видел удивленно-перекошенные лица английских матросов и офицера в треуголке с золотым шитьем.

– К орудиям! – скомандовал наш капитан, выхватывая саблю. Четыре русские пушки скрипнули на талях, поворачиваясь в сторону вражеского судна. Силы были один к десяти. – Пли!

Но первым выстрелил неприятель. Залп британского фрегата разорвал туман в клочья. Воздух превратился в сплошной, оглушительный грохот.

Над нашими головами с демоническим воем пронеслись десятки ядер. Одно из них с хрустом перебило рею над моей головой, осыпав палубу градом острых щепок. Другое ударило в фальшборт, разнеся в пыль шлюпку и убив двух матросов. Мне на лицо попала их кровь.

– Таежники! По вантам! – перекрывая неразбериху, зарычал Гаврила Семенович. – Бить командиров! Задать им амурского свинца!

Стрелять из корабельных пушек мы не умели, но штуцера были с нами, а враг близко.

Я забросил оружие за спину и метнулся к пеньковым вантам грот-мачты. Сапоги скользили, пальцы цеплялись за смоленые веревки. Взлетев на марсовую площадку (широкий деревянный помост высоко над палубой), я рухнул на живот и упер тяжелый ствол Энфилда в край площадки.

Рядом со мной тяжело дыша, упал Гришка, пристраивая свой карабин. Федька и Иван Терентьев уже стреляли с палубы, укрывшись за обломками фальшборта.

С высоты палуба британского фрегата была как на ладони. Артиллерийские расчеты банниками забивали двойные заряды картечи в стволы пушек. Офицер в синем сюртуке размахивал палашом, командуя подготовкой ко второму залпу. Еще одного, более прицельного залпа, мы не переживем.

Стрелять надо спокойно: только я, мушка прицела и цель. Как при охоте на изюбря в тайге. Ствол смотрел на золотой эполет британского офицера. Медленный выдох. Спуск.

Отдача с силой ударила в плечо.

Офицер на вражеском фрегате дернул руками и кулем рухнул на палубу, уронив бесполезный палаш.

Сбоку грохнул выстрел Гришки – и английский пушкарь, подносивший горящий пальник к запалу перевалился через ствол орудия.

Амурские казаки сказали свое слово в бою. Штуцерные пули Минье обладали чудовищной пробивной силой на такой дистанции. С палубы нашей «Двины» раздавались дружные хлопки двадцати винтовок.

Англичане, собирающиеся потопить невезучую лодочку, внезапно столкнулись с убийственно точным снайперским огнем. Все, кто пытался подойти к пушкам верхней батареи, получал свинцовую пулю.

– Пали-и-и! – снизу раздался крик капитана.

Четыре пушки «Двины» рявкнули в ответ. Картечь ударила по палубе фрегата, сея смерть и панику в рядах британцев.

Я торопливо перезаряжал штуцер: надкусить патрон, засыпать порох в ствол, протолкнуть пулю шомполом, насадить медный капсюль.

– Держись крепче, Митя! – крикнул Гришка, указывая вниз.

Сквозь пороховой дым я увидел, что борта фрегата и нашего транспорта опасно близки. Океан неумолимо толкал корабли друг к другу, что играло на руку врагам.

На нашу палубу со свистом полетели абордажные «кошки» – стальные крючья на прочных тросах. Добрая сотня морских пехотинцев в красных мундирах лезла вперед, готовясь спрыгнуть на нашу израненную палубу.

– В штыки! Не сдавать палубу! – надрывался наш капитан, выхватывая пистолет.

Англичане с ревом посыпались на палубу «Двины». Завязалась страшная рукопашная рубка. Стрельба ружей, звон стали, грохот пушек и хруст костей смешались в адском котле сражения.

Сверху нам больше ничем не помочь – стрелять в эту свалку было невозможно, мы могли положить своих.

– Вниз! – заорал я Гришке, перекидывая штуцер за спину и проверяя револьвер. – Идем на палубу!

Я обхватил толстый канат и, не медля ни секунды, соскользнул по нему вниз, обжигая ладони. Сапоги ударились о доски палубы в то мгновение, когда рослый британский морпех нацелился ударить в спину Гаврилы Семеновича, отбивавшегося сразу от двух неприятелей.

Глава 20

На досках палубы царил кровавый хаос абордажного боя. Урядник, прижатый к каюте, с трудом отмахивался шашкой от двух других англичан и не мог заметить удара в спину.

Револьверный выстрел грохнул оглушительно. Тяжелая пуля вошла прямо под красный воротник мундира. Рыжего британца отбросило назад, как куклу с перерезанными нитями. Остро заточенный штык ружья вонзился в палубу.

Один из англичан, наседавших на урядника, повернул голову в сторону близкого выстрела. Гаврила Семенович резко крутанулся на каблуках, уходя от выпада другого соперника, и с размаху опустил шашку на ключицу замешкавшегося, а затем резким движением вогнал свое оружие под ребра второго неприятеля.

– Спаси Христос, Жданов! Не сдаем палубу! Держим строй! – Гаркнул урядник, уперевшись ногой, чтобы вынуть застрявший в теле клинок. Его лицо было залито чужой кровью.

Но строй держать было невозможно. Англичане алой волной перекатывались через борта фрегата, спрыгивая на нашу израненную «Двину». Их было втрое больше, обученных морских пехотинцев. Наших матросов и солдат теснили к корме, чтобы пробить проход в трюм. Британцы как будто знали, насколько ценный груз лежит внизу.

– Залп! Пли! – подал голос капитан «Двины».

Горстка уцелевших солдат нашего линейного батальона, что успели выстроиться в две шеренги у кормы, дала дружный залп по напирающей толпе красных мундиров. Кто-то из британцев рухнул, кто-то спрятался от пуль за такелажем, но сверху шла следующая волна штурмующих. То ли с руганью, то ли с боевым кличем они снова бросались в штыки ломать наши ряды.

Рядом с грот-мачтой Федор крутил над головой матросский тесак с длинной рукоятью. Казак рубил сплеча и был похож на разъяренного медведя. На него навалились сразу четверо, никто не подходил близко, но штыками его теснили к борту.

Гришка, соскочивший с марса вслед за мной, с головой ушел в схватку. Он безостановочно двигался, подныривая под неспешные удары длинных английских мушкетов, и так же без передышки бил кинжалом, зажатым в левой руке.

Я взвел курок револьвера. Второй выстрел снес пол-лица английскому унтер-офицеру, который прорывался к люку крюйт-камеры. Третий уложил матроса с занесенным топором.

В барабане оставалось всего два патрона, в гуще боя перезарядиться мне никто не даст. Я засунул револьвер за пояс и выхватил свой кинжал. Опыт разделок кабаньих туш наконец-то сослужит службу.

На меня с диким визгом бросился жилистый британец. Его штык целил мне в голову. Отбить штыковой удар ружья ни за что бы не вышло. Я сделал шаг в сторону, пропустил лезвие мимо плеча, левой рукой отвел ствол вниз, а правой коротко и жестко вогнал острие в мягкую печень. Британец захрипел. Я выдернул кинжал и толкнул бездыханное тело в сторону другого неприятеля.

– Сбрасывай их в воду! Руби тросы! – Хрипел кто-то из корабельных, орудуя топориком у фальшборта, безуспешно пытаясь перерубить абордажные тросы с «кошками». На смену одному отрубленному крюку летели два новых. Британское судно возвышалось над нами, как отвесная скала, с которой безостановочно лезли люди. На вражеской палубе уже наладили какое-то подобие порядка и готовили пустить в бой резерв. Среди дыма проступила высокая фигура в синем сюртуке. Офицер с винтовкой выцеливал нашего капитана, который отчаянно рубился у штурвала.

Мои рефлексы сработали быстрее мыслей. Револьверная пуля пробила деревянный планширь фрегата у самой руки британского офицера. Отлетевшие щепки полоснули лицо англичанина, ствол ушел вверх, и пуля прошла мимо. Офицер с недоумением смотрел вниз, ища того, кто ему помешал. Наши взгляды встретились на долю секунды. В его глазах стояло породистое высокомерие. В моих, наверное, плескалась таежная ярость.

– Жданов! Ложись! – Истошный вопль Гришки перекрыл шум схватки.

Я инстинктивно рухнул на колени, на залитую нашей и английской кровью палубу.

Над моей головой со свистом пронеслось нечто огромное. С диким хрустом оно снесло фальшборт, раскидав британских морпехов, как кегли. Против захватчиков применили сорванный с талей запасной марсовый рей, бревно толщиной в человеческое туловище. Это Федор и Терентьев, навалившись на стопорный канат, высвободили тяжелую деревянную махину, пустив ее по накренившейся палубе. Спасительное дерево снесло за борт пятерых англичан и образовало важную брешь.

– Режьте канаты! – Снова крикнул Терентьев, пробиваясь к нам.

Мы бросились к бортам. Все, что могло резать и рубить, обрушилось на натянутые как струны пеньковые тросы. Британцы открыли беспорядочный мушкетный огонь с палубы, пытаясь отогнать нас от канатов. Я почувствовал обжигающий рывок, свинец сорвал суконную шапку с моей головы, опалив волосы.

В ту же секунду над морем пронесся низкий звук, напоминающий стон огромного животного. Туман задрожал, неуловимое движение воздуха превратилось в резкий порыв уверенного ветра.

Паруса черного корабля с хлопками наполнились. Огромное судно потянуло вперед.

Оставшиеся целыми абордажные тросы дернули нас так, что легкая «Двина» накренилась на левый борт. Вода хлынула через шпигаты, кто-то из британских солдат не удержался и с воплями заскользил по доскам прямо в ледяную воду Охотского моря.

– Держись! Рублю последний! – Рявкнул Гаврила Семенович и, вложив всю свою дикую силу, обрушил шашку на последний толстый канат. Трос, извиваясь как змея, полетел обратно к фрегату.

Встречный ветер ударил в наши паруса и резко повел «Двину» в сторону от вражеского судна. Мы разошлись настолько быстро, что пара британскихи морпехов, прыгающие вниз, полетели не на нашу палубу, а в шипящую серо-зеленую пену между кораблями.

Туман, еще не разогнанный ветром, сомкнулся непроницаемой спасительной стеной. Раздалось несколько пушечных выстрелов – англичане открыли огонь вслепую. Какое-то ядро просвистело высоко в такелаже, пробло парусину и плюхнулось в воду далеко по правому борту.

Затем пришла страшная тишина, прерываемая стонами раненых на залитой кровью палубе. Я медленно вставал с колен, дыхание обжигало горло, руки тряслись после жестокой схватки. Море было пустым. Фрегат исчез в тумане так же внезапно, как и появился. Океан спас нас.

На палубе «Двины» лежало больше тридцати мертвых и умирающих красных мундиров. Наших пало не меньше. Пехотинцы и матросы пытались помочь тем, кому еще можно было помочь. Кто-то стаскивал тела, кто-то начинал смывать липкую кровь с досок.

Гришка подошел ко мне, немного прихрамывая и помогая себе английским карабином. Щеку рассекал кровоточащий след штыка, но глаза блестели лихорадочным возбуждением.

– Отбились, Митя. Господи милостивый, отбились, – повторял он, утирая пот, смешавшийся с пороховой гарью. – Я думал, все, крышка нам.

Я смотрел на тела англичан, сваленные около уцелевшего фальшборта. Среди них лежал здоровенный детина, которого я застрелил первым. Я сходил и вытащил из досок палубы его английский штык, идеально отполированную сталь с клеймом Королевского арсенала.

«Двина» ускорила свой ход. Капитан решил изо всех сил спешить к Петропавловску. Транспорт, поскрипывая перебитыми снастями и разрезая волны, спешил к берегам Камчатки.

Мы выжили в первой мясорубке Крымской войны на Дальнем Востоке. Мы сберегли порох для Петропавловска. Но весь этот короткий кровавый бой был лишь незначительной и случайной стычкой, о которой вряд ли вспомнят даже историки.

Впереди нас ждал Петропавловск, где-то по морю рыскала объединенная англо-французская эскадра с сотнями орудийных стволов и тысячами людей. Нам предстояло биться за восточный рубеж Российской Империи.

Три недели мы шли сквозь холодные просторы Охотского моря, высматривая чужие мачты на горизонте. Побитый ядрами правый борт «Двины» протекал так, что помпы не останавливались ни на час.

В один день свинцовый туман стал слабеть и расходиться. Я стоял на баке, держась мерзнущими руками за леер, и смотрел как за темной океанской водой вырастают конусы вулканов, увенчанные ослепительно-белыми шапками ледников.

– Камчатка, братцы… Край земли. Дальше только Америка, – с каким-то благоговейным трепетом выдохнул стоявший рядом Иван Терентьев, стягивая с головы шапку.

Обогнув три скалы, расположившиеся около острова словно стражи, израненная «Двина» аккуратно вползла в Авачинскую губу, вместительную и спокойную гавань.

А когда мы бросили якорь в Петропавловском порту, город предстал перед нами во всей красе. Гришка, прищурившись, разочарованно сплюнул в воду.

– И это… все? Главный восточный порт Империи?

Петропавловск не был каменной цитаделью. Перед нам лежал крошечный тянущийся вдоль побережья деревянный городок. Две, может три сотни домишек, покосившиеся амбары, деревянная церковь и несколько зданий городской управы. Над всем этим нависала заросшая березой и ольхой Никольская сопка.

Стратегически важный рубеж защищало всего два корабля: на рейде покачивался фрегат «Аврора» и наш же транспорт «Двина». По берегам торопливо достраивались земляные батареи, утыканные фашинником.

Но нас ждали. Ждали так, как ждут чуда. Едва сходни коснулись пирса, к «Двине» подбежали местные артиллеристы и подгоняемые ими грузчики. Многие из них выглядели хуже некуда, по всем признакам это была цинга. Камчатка уже полгода жила в отрыве от Большой земли, поедая скудный провиант.

– Порох! Они привезли порох! – Ликовал седой унтер-офицер, чуть пуская слезу при виде покрытых брезентом бочек, которые выкатывали из трюма.

На пристань широкими шагами спустился статный офицер в морском мундире с золотыми эполетами. Губернатор Камчатки, генерал-майор Василий Завойко. Его лицо было словно высечено из камня, но под глазами залегли каменно-черные тени.

– Бог услышал мои молитвы. Транспорт от самого Муравьева… Это спасет гарнизон, – голос губернатора был хриплым. Затем он посмотрел на нас, покрытых старыми и новыми ранами, выстраивающихся на пирсе.

– Вы и есть амурские стрелки?

– Так точно! В проливе нам уже пришлось поучаствовать в абордажном бою с английским фрегатом. Теперь у нас вдоволь английских винтовок, – доложил Терентьев.

Завойко подошел к нашему строю вплотную. Его взгляд остановился на мне, скользнул на Федора, перешел на Гришку с едва затянувшейся раной. Мы были похожи не на гвардейцев, а скорее на стаю битых и озлобленных волков.

– Лейтенант! – Рявкнул Завойко, повернувшись к группе офицеров.

К нам строевым шагом подошел довольно молодой худощавый флотский лейтенант. Глаза его словно горели лихорадочным огнем.

– Лейтенант Александр Максутов, командир Третьей батареи, Ваше Превосходительство!

– Максутов, ты просил самых отборных стрелков для прикрытия Перешеечной батареи. Я отдаю тебе амурцев. Если случится десант, твоя позиция самая рисковая, бить по ней будут с трех сторон.

Лейтенант Максутов так же внимательно посмотрел на каждого из нас и удовлетворенно кивнул. Он явно понимал, что к чему. Батарея номер три (позже вошедшая в историю как «Смертельная») лежала на узкой песчаной косе у подножия Никольской сопки. Пять старых чугунных пушек за небольшим бруствером. И никакой защиты со стороны моря.

– Забирай людей, лейтенант. Размещайтесь в казармах, – приказал Завойко.

Но я, зная, что другого шанса может и не быть, шагнул из строя.

– Ваше Превосходительство. Дозвольте обратиться.

Терентьев настороженно нахмурился, а Максутов удивленно поднял брови. Генерал Завойко повернул голову в мою сторону.

– Говори, казак.

– Говорю по-простому. Солдатам вашим порох сейчас без надобности, у них сил нет банник поднять. Половина гарнизона больна цингой, оттого истощена. От болезни они могут умереть раньше, чем от пули. – я разошелся не на шутку. – Дозвольте мне, как бывшему гарнизонному интенданту, принять портовые котлы. У меня в трюме остались три куля сушеной амурской черемши, таежные коренья и медвежий жир. Трое суток, и ваши люди будут на ногах!

За подобную дерзость в любой другой ситуации «интенданта» отправили бы на гауптвахту, но губернатор Камчатки не был кабинетным чиновником и знал, в каком состоянии находятся подчиненные.

– Лейтенант Максутов, отставить казармы. Допустите казака к провиантским складам, выделите помощников по необходимости. К вечеру обеспечить людей на позициях горячей едой. Исполнять!

Целые сутки я не отходил от чугунных котлов. Я вновь вернулся на свой кулинарный фронт. Снова бил, размачивал и разваривал одеревеневшую солонину до состояния тушенки. Как и в начале плавания, после крупы в котлы щедро летели пригоршни толченой черемши, которая взрывалась в мясном кипятке чесночным ароматом, спасительным для цинготных десен.