Текст книги "Казачий повар. Том 2 (СИ)"

Автор книги: Михаил Кулешов

Соавторы: Анджей Б.
сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 16 страниц)

Глава 15

– Не идет им, Митя, – устало и почти обреченно произнес Семен Иванович, подходя к моему навесу. Из-за ввалившихся щек и темных кругов под глазами фельдшер выглядел живым мертвецом. – Их нутро мясо не принимает, а в пустых кишках яд копится. Если не найдем способ накормить их так, чтобы желудок принял, к концу недели мы придется копать могилы прямо в этой грязи.

В этот момент Умка, в это время обтиравшая лица больных, подошла к нам. Ее синие глаза были полны тревоги. Она положила свою прохладную ладонь на мою руку, сжимающую черпак.

– Железный человек, – тихо сказала она. – Ты всегда варишь еду для крепких воинов и здоровых охотников. Для тех, кто идет по твердой земле. А теперь здесь царство гнилой воды, такая вода всю силу отнимает. Звериное мясо совсем без пользы будет.

– А что поможет? – с отчаянием спросил я. – Ни лимонов, ни хинина у нас нет, – девушка удивленно посмотрела, слушая диковинные слова. – Овощной сок? Да где весной овощи взять?

Умка посмотрела в сторону мутной реки, берега которой заволокло илом.

– Чтобы прогнать гнилую воду из человека, нужна вода чистая. Из самых корней земли, а не та, что на солнце тухнет, а в бочке цветет, – сказала анкальын. Загадками взялась говорить, как Хэнгэки. С шаманом-то понятно, а здесь не время для игр.

– Да где ж ей взять, чистую? Вода на деревьях не…

И тут меня осенило!

Березовый сок.

Весна в разгаре. Деревья проснулись, сок пошел. Это та самая чистая вода из корней земли, природный антисептик. В нем есть все, что нужно истощенному организму, а вреда никакого не будет.

А для сытности взять лучше не мясо, а белую рыбу, разварить ее до пюре. Вместо любых специй – даже соли – полезные травы.

Но проблемой было добраться туда: ближайший березняк лежал в нескольких верстах от острога, на сухих сопках, куда вода не добралась. Пробираться туда через грязную жижу, принесенную половодьем, было задачей не из приятных.

– Гришка! Федя! – я бросил готовку и рванул к товарищам.

Ребята, измотанные и грязные, подняли на меня красные от недосыпа глаза.

– Берите топоры, берестяные туеса и самую легкую оморочку. Живую воду добывать пойдем. Если не принесем – Ваня и Архип до завтра не дотянут.

Мы плыли по подтопленной тайге, то упираясь в неглубокое дно, то цепляясь шестами за стволы деревьев. Вдобавок к вони, пришла новая напасть. Гнус, проснувшийся от тепла, облеплял лицо серой тучей.

Добравшись до первой подходящей сопки, мы бросились к белым березам. Делали глубокие надрезы, вставляли деревянные желобки и подставляли туеса и ведерки. Ждать, как положено, пока сок набирается по капле, времени не было. Мы резали все увиденные деревья, а потом сливали драгоценную влагу в бочонок.

К вечеру собралось два приличных бочонка чистого чуть сладковатого березового сока.

Я начал варить на чистой догадке, не имея даже примерного рецепта.

Белой рыбой стал свежепойманный молодой сиг. Он был выпотрошен и филирован. Я аккуратно вынул каждую косточку и бросил рыбу в кипящий сок. Я ждал, пока рыба не развариться до однородного пюре. Ближе к концу готовки в котел отправились сушеная крапива и измельченная ивовая кора – чтобы сбить температуру. Любое всплывшее зернышко жира немедленно вытаскивалось ложкой и улетало на землю. Никакой тяжести, какого мяса. Только очищенный корнями сок и самый легкий рыбный белок.

Когда варево остыло до приемлемой теплоты, мы с фельдшером пошли по рядам больных.

Первая ложка этой рыбной вытяжки на березовом соке, которую я отправил в рот Терентьеву, была встречена с видимым сопротивлением. Но как только обволакивающая субстанция коснулась его воспаленного горла, все прекратилось. Его желудок не отверг пищу. Больше того, Ваня приоткрыл глаза и потянулся сухими губами за добавкой.

– Идет… – недоверчиво прошептал Семен Иванович, наблюдая за этим. – Господи, идет, Митя! Ты заставил их есть!

Мы провели на ногах двое суток, без сна и почти без еды, варя этот спасительный суп и выпаивая больных чистым березовым соком. Мучительно медленно лихорадка сдавала позиции.

К концу третьей недели после наводнения лагерь окончательно освободился из-под костлявой руки смерти. Две души все же преставились – старый иркутский казак и младенец из старообрядцев. Ушедшие жизни тяготили нас, но то, что могла сделать разгулявшаяся болезнь, было гораздо, гораздо хуже.

Вода уходила в землю. Лагерь представлял собой жалкое зрелище: избы покосились, гати из досок унесло неведомо куда, все ниже крыш перемазано илистой грязью. Предстояла тяжелая работа: убирать грязь, отмывать, а кое-что вовсе строить заново.

В тот вечер я сидел на пороге своей землянки и устало смотрел на реку, снова втиснувшуюся в свои берега. Руки тряслись от усталости, все тело ныло. Измотанная не меньше моего Умка сидела рядом, облокотившись на мое плечо. Барс дремал в наших ногах.

Ледоход на Амуре только-только сошел, когда из-за изгиба реки, тяжело шлепая по мутной воде плицами колес и изрыгая в весеннее небо жирные клубы черного дыма, показался пароход. За ним на буксире шли две большегрузные баржи. На корме трепетал, пробиваясь сквозь копоть, российский триколор.

Весь лагерь во главе с едва вставшим на ноги после лихорадки Травиным высыпал на берег. Казаки хрипло кричали «ура» и бросали в воздух помятые папахи. Мы ждали припасов: муки, пороха, лекарств, и, главное, – вестей от генерал-губернатора Муравьева. Изоляция, казалось, окончена.

Но когда пароход с ворчливым шипением стравливаемого пара остановился у нашей хлипкой пристани, раскаты радости угасли.

По сходням спускались не суровые офицеры или работяги-матросы с мешками нужных вещей. Первыми на сырые доски ступили трое господ в чистых отутюженных мундирах. На груди поблескивали серебряные аксельбанты, а лица выражали высокомерие и брезгливость, будто они причалили к лепрозорию.

Небрежно поигрывая тонким стеком, первым шел человек с выбритым до синевы подбородком и холеными припомаженными усиками. От него за аршин пахло настоящим французским одеколоном, чудно ложащимся на запах таежной гнили. Он посмотрел глубокую полоску ила у своих начищенных сапог, затем поднял холодные глаза на выстроившихся казаков.

– Особая ревизионная комиссия Его Императорского Величества, – громко и заносчиво процедил он. – Кто из вас Травин? И почему гарнизон больше походит на стойбище дикарей, а не на форпост Отечества?

Над грязным плацем, лежащим позади наспех сложенных досок, повисла тяжелая тишина.

Травин, прихрамывая, подошел ближе. Его потрепанный и выцветший мундир очень уж бедно смотрелся рядом с сияющим великолепием прибывшего гостя.

– Сотник Травин, командир гарнизона, – хрипло отозвался Михаил Глебович, отдавая честь. – Смею доложить, ваше высокоблагородие, лагерь только что пережил страшное наводнение и болотную лихорадку. Продовольственные склады…

– Не давите на жалость, сотник! – резко оборвал его жандарм, кончиком стека брезгливо уронив тряпку, сушившуюся на кольях. – Меня интересует порядок! Я – майор Аркадий Николаевич Милютин. Мне поручено проверить восточные рубежи на предмет воровства, корыстолюбия и падения дисциплины. И то, что я вижу, превосходит самые дурные донесения.

Милютин сморщил нос и указал стеком в сторону старообрядцев.

– Что за оборванцы? Государственные крестьяне? Почему не приставлены к казенной работе? Почему они вообще здесь, в военном поселении, а не отправлены подальше со своими раскольничьими бородами?

Архип, староста поселенцев, тяжело задышал, его могучие плечи напряглись, но Травин предостерегающе поднял руку.

– Это поселенцы, ваше высокоблагородие. Строят дома, помогают гарнизону выживать. Их часовня…

– Помогают гарнизону разводить грязь и самоуправство, – отчеканил Милютин, поворачиваясь к своим людям. Двое худых стряпчих уже что-то чиркали в сафьяновых блокнотах. Дюжие жандармы с карабинами выстроились позади майора и смотрели на нас, как на арестантов. – Итак, тут явный штраф за самовольное подселение к военному объекту. Не заплатят – бревна этих сараев пойдут в топку парохода.

Стоявший рядом Гаврила Семенович скрипнул зубами так громко, что слышно стало не только мне.

Взгляд майора скользил по толпе и вдруг остановился на мне. Хотя нет, он смотрел на что-то за моей спиной. Умка стояла у кузницы запахнув свою расшитую бисером эвенкийскую куртейку. А у ее ног, нюхая незнакомые запахи чужаков и водя круглыми ушами, сидел Барс. Полосатая шкура его лоснилась, а мощные лапы не оставляли сомнений в том, что скоро он станет грозным хищником.

Милютин замер. Его глаза недобро блеснули, перебегая с девушки на тигра, а губы искривись в бездушной гримасе.

– Зверинец завели? – он шагнул к нам, даже не заметив, как из-под каблуков брызнула грязь. – Дикарка и хищник в расположении линейных войск? Сотник, вы что, мозги пропили?

Резкие жесты и стек в руке вывели Барса из себя. Маленький тигр прижал уши, обнажил клыки и зарычал. Умка вцепилась руками в холку, удерживая зверя на месте.

– За попытку нападения на офицера грязную бабу высечь и выгнать в шею за частокол! – взвизгнул Милютин из-за спин охранников. – Опасное животное – пристрелить, но шкуры не портить. Моя супруга давно просила какой-нибудь экзотики!

Ближайший офицер жандармский офицер – молодой корнет – вскинул короткий карабин. Казачья толпа возмущенно взревела, но я этого не услышал. Мысли не успели сформироваться. Инстинкт защиты того, что стало моей семьей на краю света, сработал быстрее рассудка. В моей руке оказался тяжелый трофейный револьвер британца и он указывал в расшитую золотом грудь майора Милютина. Мой палец привычно лег на спусковой крючок. Щелчок взводимого бойка в звенящей тишине прозвучал как удар хлыста.

– Опустите оружие. Сию секунду, – мой голос был абсолютно спокойным, в нем звенел лед.

Обе стороны замерли. Жандармы ошарашенно уставились на меня, не веря своим собственным глазам. Казак, чуть отмывшийся от сажи и болотной грязи, готов стрелять в проверяющего из Петербурга – высшую власть.

Травин стал белее снега, Гаврила Семенович по привычке положил мозолистую ладонь на эфес шашки и слово примеривался рвануться вперед. Не до конца оправившийся от раны Гришка встал плечом к моему плечу.

– Ты понимаешь, что творишь, тля⁈ – взвизгнул Милютин. Ухоженное лицо от ярости пошло безобразными красными пятнами, губы дрожали. – Это вооруженный бунт! Ты на каторге в Акутане заживо сгниешь. Остальные ответят по всей строгости! Конвой, несите кандалы!

Офицер, до того целившийся в Барса, повел карабином в мою сторону, но на нежданных гостей уже смотрел с десяток казачьих штуцеров и одно ружье английской работы. Старообрядцы за спиной Архипа, хоть и без оружия, глядели на прибывших куда хуже нашего. Острог пережил семь казней египетских: лютую зиму, цингу, осаду хунхузов, потоп и лихорадку. Умирать от пуль или прикладов столичных франтов здесь, на этой отвоеванной у природы и людей земле, никто не собирался.

Травин встал между мной и Милютиным:

– Оружие убрать! Приказ командира гарнизона!

Он резко повернулся к майору:

– Ваше высокоблагородие! Этот человек – казак Жданов. Выдающийся боец, он один не раз наш лагерь спасал. Девушка – ценный союзник, целительница, за нее поручимся все мы и половина местных. А зверь… зверь – подарок для генерал-губернатора Николая Николаевича Муравьева! Пойман для отправки в Иркутскую резиденцию в качестве живого дара!

Это была импровизация чистой воды, но имя всесильного хозяина Восточной Сибири сработало. Милютин медленно выдохнул и начал дышать так, как будто ему не хватает воздуха. Ссориться с норовистым Муравьевым, имеющим выход на императора, было далеко не лучшим решением.

– Опустить оружие, – сквозь зубы процедил майор своим. – Вы еще ощутите последствия своих действий, Жданов. Жалеть будете.

– Сотник, приготовьте мне лучшую избу. Вечером проверю все ваши ведомости и все отчеты. Ответите за каждый гвоздь, каждую горсть муки, хоть был тут паводок, хоть не было его.

Жандармы, стараясь не наступить в грязь, двинулись за Травиным. Я медленно опустил револьвер, чувствуя текущий по спине холодный пот. Умка прижалась ко мне, пальцы впились в мои рукава. Барс хлестал хвостом и смотрел на спину Милютина.

– Ты свои мозги по ошибке в котел не бросал, Жданов? – подошел ко мне Гаврила Семенович. Урядник снял папаху и рукавом утирал лоб. – Трибунал тебе светит. А нас теперь со свету сживут легально, по бумагам. Завтра уже пороть начнут, знаю я их…

– И я знаю, Гаврила Семенович, – глухо буркнул я. – Но дать Барса ради ковра для какой-то столичной модницы я не могу. И чтобы Умку секли не позволю. Если будут судить – то меня одного.

Весь следующий день лагерь жил на раскаленных углях. Милютин, обосновавшись в лучшей избе, разводил кошмарную бюрократию. Он с утра до ночи гонял Травина по канцелярии, придирался к расходам денег и продуктовы запасов. После отчетов об утраченном в наводнении провианте, он неприкрыто обвинил гарнизон в воровстве и тайной торговле с маньчжурами. Троих казаков жестоко высекли прямо на плацу за «расхристанный вид и не отдание чести», хотя у людей после потопа просто не осталось пристойной одежды.

С одной из барж выгрузились крестьяне с телегами и немногочисленными лошадьми и по указаниям какого-то мелкого чинуши отправились ниже по течению. Казаков даже не расспросили о том, какие опасности могут подстерегать прибывших людей.

К вечеру второго дня напряжение в остроге достигло невыносимого предела, словно вот-вот стеной ливня и грохотом молний ударит гроза. Казаки переговаривались о чем-то, собираясь по нескольку человек в темных углах, а расходясь, до белых костяшек сжимая кулаки.

– Доведет он нас, попомни мое слово, – хрипло сказал Гришка, сидя в моей землянке. Прокушенная волком рука все еще плотно покоилась на перевязи, но свободная левая время от времени поглаживала рукоять ножа. – Мужики за вилы и топоры возьмутся. Архип своим говорил – если будут чего требовать – бить насмерть. У Травина-то последняя жила может лопнуть, на нем и лица нет.

– Кровавый бунт и мне не нужен. Перевешают нас как пугачевцев, не сейчас так потом, – покачал я головой, механически помешивая закипающий на печи чайник. – Как-то аккуратно с Милютина спесь сбить надо. То ли задобрить, то ли запутать.

Я закрыл глаза, вспоминая свою прошлую жизнь. Столичные чиновники всех времен падки на лесть и комфорт. В дальних путешествиях, бывает, вынуждены есть черствые сухари, – и от отсутствия привычной роскоши, знатно портятся они характером. Чем тут магия поможет? – никакое дурманящее зелье или целебный корень Хэнгэки не исправит вредную душонку. Нужно было действовать тоньше.

Спустя час я, чисто вымытый, побритый и подстиженный, в белой рубахе стучал в дверь избы, занятой ревизором.

– Ваше высокоблагородие, позвольте! – четко и громко сказал я, входя в жарко натопленную горницу.

Милютин расположился за столом, заваленным ведомостями самого разного вида, но не работал, а сидел с рюмкой и явно дорогой фляжкой.

– А-а, бунтовщик сам пожаловал, – майор усмехнулся. – Пришли просить пощады? Может ползать в ногах? Поздно! Завтра утром я отправлю депешу и вас арестуют. Вам грозит полевой суд за сопротивление власти.

Ни один мускул не дрогнул на моем лице. – Говорят, в Петербурге ценят тех, кто может приятно удивлять. Дозвольте мне как бывшему повару…

– Кому? – Милютин опрокинул рюмки и озадаченно посмотрел в мою стороу. – Казаку-кашевару? Поваров в этой таежной клоаке не сыщешь.

– Шеф-повару элитной столичной ресторации, ваше высокоблагородие. Дозвольте приготовить для вас и офицеров сытный ужин. Из местных деликатесов. В знак нашего… кхм… запоминающегося знакомства и искреннего раскаяния за недопонимание.

Милютин долго и презрительно водил по мне взглядом, но ладные речи сделали свое дело. Вряд ли еда на пароходе была по-столичному вкусной и разнообразной.

– Дозволяю. Посмотрим, сможет ли завтрашний каторжанин удивить людей из Петербурга. Но учтите, Жданов: попробуете нас отравить, или нальете нальете рыбную баланду с шишками – сечь вас буду лично, не жалея рук. За оскорбление прекрасного.

С рассвета крутился я у котлов и уличной печи, работая как мастер своего дела. Без шаманства и корешков, без наговоров и проклятий. Только выработанный годами профессионализм. У местных охотников-гольдов за махорку я сменял нежнейших рябчиков; казаки принесли еще теплое мясо олененка.

Вечером в избу майора понесли дымящиеся фарфоровые блюда, которые Травин каким-то чудом выпросил на пароходе. В меню были: стерляжья уху на двойном бульоне с добавлением игристого (нашлось у британцев); рябчики, томленые в брусничном соусе с ягодами можжевельника; и нежнейшая дичь, мастерски запеченная на углях так, что мясо само отходило от кости и таяло во рту как суфле.

Милютин восседал во главе стола. Рядом суетились его писари и стряпчие. Здесь же был Травин с каменным лицом, его присутствие было положено по этикету.

Я с положенным пиететом подавал блюда. Майор ел задумчиво, но совершенно молча. Его водянистые глаза с каждой порцией все сильнее выражали удивление. Он никак не ожидал найти на самом краю света яства, достойные залов Английского клуба. Разделавшись с дичью, он тщательно вытер губы салфеткой и удовлетворенно откинулся на спинку резного стула.

Я стоял в тени у двери, затаив дыхание. Сытый чиновник вполне мог стать сговорчивее и забыть про своевольных местных, Умку и юного тигренка.

– Признаю… еда превосходная. Я поражен и удивлен, – лениво констатировал Милютин, – Вы определенно весьма талантливы, Жданов. До отбытия на каторгу от всех телесных наказаний вы освобождены. Уж больно нежные вышли ваши рябчики.

Он обнажил в садистской улыбке мелкие зубы и холодно перевел взгляд на сотника.

– Но ваш великолепный ужин не отменит фактов. Завтра утром мы начинаем публичные экзекуции. Всех инородцев подальше за частокол, а кота я сделаю шкуру для своей каюты. Генералу Муравьеву сообщат, что редкий зверь, к несчастью, облез и издох от болезней. Свободен, кашевар.

Внутри меня все с грохотом оборвалось в холодную пустоту. Моя ставка на высокую кухню не сыграла. Непрошибаемая жестокость Милютина изначально была в самой его природе, а не наросла в ходе грызни за кресло, или долгих поездках в отрыве тепла домашнего очага. Видно, такие гнилые бюрократы вызревают из абсолютно бездушных людей.

Я вышел в морозную весеннюю ночь. Ветер пытался охладить вспотевший лоб. Руки сжимались и ногти до крови вонзались в натруженные за день ладони. Нужно было прямо сейчас будить Умку, забирать Барса и бежать с ними глубоко в сопки, в самые непроходимые дебри, пока эта мразь не уберется восвояси.

Но я закончил с остывшими котлами на кухне и пошел к своей землянке. Лагерь спал тревожным сном. Тусклая луна то и дело скрывалась за быстро несущимися рваными облаками.

И вдруг среди ночи раздался сдавленный крик. Раздался – и затих. А затем будто что-то тяжелое упало. Шумели из главной избы – из покоев майора Милютина.

Я влетел туда, не чуя под собой земли. Дверь в горницу была приоткрыта. Караульный привалился на ступеньках крыльца с неестественно вывернутой шеей.

Я замер на пороге, оледенев.

Майор Аркадий Николаевич Милютин лежал в центре комнаты на ковре, раскинув руки. Дорогая накрахмаленная рубашка, в которой он только что ужинал, насквозь пропиталась темной кровью. Из груди, вместо незаслуженных орденов, торчала рукоять большого ножа.

Глава 16

А прямо над остывающим трупом инспектора, испуганно таращась, стоял Гришка.

Его правая рука все еще покоилась на тканевой перевязи, но левая рука и подол рубахи были залиты свежей, еще дымящейся кровью.

– Гриша… – потрясенно, не веря собственным глазам, выдохнул я.

Оружие в груди майора я узнал безошибочно. Это был тяжелый бурятский тесак, которым мы рубили мясо на пельмени.

Тут же за моей спиной раздались истошные крики. В избу с топотом и лязгом ружей залетели разбуженные жандармы из свиты Милютина. Увидев чудовищную картину, конвойные с воплями бросились на Григория, сбивая его с ног, заламывая ему руки за спину и с глухим стуком впечатывая лицом в деревянный пол.

Гришка почти не сопротивлялся. Его тело обмякло. Он поднял на меня остановившийся, совершенно безумный взгляд.

– Митя… Митя, клянусь Христом Богом… Это не я! Я услышал возню во дворе… зашел, а он уже падал! Я просто полез вытащить нож… – прохрипел он, когда тяжелый кованый жандармский сапог беспощадно придавил его лицо к залитым кровью доскам, расквасив губу.

Но взбешенные жандармы уже не слушали его хрипов, связывая ему руки ремнями. В дверях, тяжело опираясь на палку и сжимая эфес шашки, стоял бледный как полотно сотник Травин.

Смерть высокопоставленного столичного инспектора в далеком, полном бунтовщиков гарнизоне. Да еще и застигнутый над теплым телом казак, по локоть измазанный в крови. Это был не просто бунт. Это было политическое убийство императорского офицера.

По безжалостным законам военного времени это означало только одно.

Петля. И не только для моего друга, но, вероятно, и верная расстрельная статья для всего руководства нашего острога. И у меня были считанные часы до рассвета, чтобы найти того, кто на самом деле вогнал бурятский тесак в сердце инспектора.

Жандармы волокли Гришку по раскисшей грязи двора. Мой названный брат не упирался. Его голова безвольно моталась, а по подбородку из из губы тянулась темная струйка.

– В холодную его! И глаз не спускать! На рассвете полевой суд! Мы вас всех, бунтовщиков, к стенке приставим! – Надрывался один из писарей свиты, худой, как жердь, лихорадочно кутаясь в шинель.

Я рванулся было вперед, но чья-то железная рука мертвой хваткой вцепилась мне в плечо. Травин.

– Стой, Жданов. Погубишь и его, и себя. Если сейчас полезем в драку с конвоем ревизора – это государственная измена. Трибунала не будет, расстреляют на месте, – процедил Михаил Глебович сквозь стиснутые зубы. Глаза командира лихорадочно блестели в свете факелов.

– Они его повесят утром! Вы же видели, у него правая рука перебита, он не мог вогнать этот тесак в грудь здоровому мужику с такой силой! – Зашипел я в ответ.

– Я-то знаю. Да только столичному конвою плевать. Им нужен виновный. Гришка оказался в нужный час в нужном месте. Митя, слушай меня внимательно. До рассвета четыре часа. Утром конвой потребует виселицу. Хочешь спасти Григория, тогда найди мне того, кто это сделал. С доказательствами, от которых эти крысы не смогут откреститься.

Я кивнул. Времени на панику не было. Мой мозг, привыкший работать в критических ситуациях на раскаленной кухне, переключился в режим ледяного расчета.

Я дождался, пока жандармы выставят оцепление у избы убитого майора, снял свой перепачканный сажей фартук и уверенным шагом направился к дверям.

– Куда прешь⁈ – Рыкнул на меня усатый конвойный, перекрещивая карабин с напарником.

– Посуду забрать, служивый. Майор изволил кушать из казенного фарфора. Сотник приказал инвентарь вернуть, пока вы его не растоптали.

Усатый брезгливо сплюнул, но кивнул напарнику. Меня пропустили внутрь.

В горнице все еще пахло дорогим одеколоном, жареной дичью и густым, металлическим запахом свежей крови. Тело Милютина лежало там же. Я обошел труп по широкой дуге, делая вид, что собираю тарелки, а сам жадно рассматривал каждую деталь.

Бурятский тесак, торчащий из груди. Мой тесак. Я оставил его на уличной колоде у котлов час назад. Значит, убийца шел к избе снаружи, целенаправленно прихватив оружие, отпечатки которого вели ко мне или моим помощникам.

Я подошел к столу. До ужина он был завален бумагами и бухгалтерскими книгами острога. Сейчас половина листов валялась на полу вперемешку с осколками стакана. Но чего-то не хватало. Толстая сафьяновая папка темно-красного цвета, в которую Милютин прятал самые важные рапорты для Муравьева, исчезла.

Ограбление? Нет. Хунхузы или орочи забрали бы часы на золотой цепочке, которые все еще висели на жилете убитого. Убийце нужны были только бумаги.

Я присел у крыльца, делая вид, что зашнуровываю сапог, и посмотрел на тело убитого караульного жандарма. Шея неестественно вывернута. Перелом шейных позвонков. Никакой возни, никаких криков. Такое не сделать спьяну или в слепой казачьей ярости. Это хладнокровный, поставленный военный прием.

И еще кое-что. На деревянной ступеньке рядом с ботинком мертвого часового виднелся смазанный отпечаток. Белесая пыль. Мел или глина? Нет. Я растер крупицу пальцами и понюхал. Зубной порошок, смешанный с тальком. Таким столичные офицеры на чистку белых перчаток и замшевых отворотов тратят часы. Никто в нашем гарнизоне такой роскоши отродясь не видел.

Убийца – один из свиты Милютина.

Я оставил посуду на столе и тенью метнулся к гауптвахте, крепкому бревенчатому срубу без окон, где когда-то сидел британский пленник. У дверей мерзли два иркутских казака. Я сунул старшему блестящую серебряную монету из британских трофеев.

– Пять минут, дядя Федор. Только удостоверюсь, что живой.

Казак вздохнул, оглянулся и отодвинул тяжелый засов.

Внутри было темно и сыро. Гришка сидел на охапке соломы, привалившись спиной к стене. Его трясло.

– Гриша, времени нет. Рассказывай все по секундам. Как ты там оказался? – зашептал я, присаживаясь рядом.

– Спать не мог, рука ныла. Думал, пойду свежего воздуха глотну. Проходил мимо избы этой гниды. Слышу звук странный. Будто хрустнуло что-то, как сухая ветка под сапогом, – прохрипел он, сплевывая кровь.

Это ломали шею караульному.

– Дальше?

– Смотрю, часовой на ступенях плашмя лежит. Дверь приоткрыта. Я, дурак, вместо того чтоб тревогу орать, тихонько внутрь сунулся. А там Милютин… Хрипит, глаза выпучил, а в груди твой тесак торчит. И кровь хлещет. Я к нему кинулся, левой рукой за рукоять хвать, думал выдерну, помогу… А он дернулся и затих.

– Ты видел кого-нибудь еще? Слышал?

Гришка напрягся, морща переносицу.

– Окно, Митя. Окно в горнице, что на тайгу выходит, было распахнуто. И когда я над ним склонился, я слышал за окном звук.

– Какой?

– Звон. Тонкий такой, мелодичный. Знаешь, как колокольчик на тройке, только маленький. Дзиньк… и тишина. Потом уже жандармы влетели.

Серебряные шпоры. Шпоры с мелкими колесиками-звездочками, которые носят для форсу кавалерийские офицеры в столице. Наши казаки носили глухие железные дужки без резонаторов. Повезло, что Милютин потребовал вокруг избы доски настелить, так как мокрая грязная земля съела бы все звуки, но столичным же не охота шпоры снимать и дорогими сапогами грязь месить.

Я выскочил из гауптвахты. Пазл складывался в жуткую, циничную картину. Кто-то из офицеров конвоя решил избавиться от Милютина. Забрал сафьяновую папку с компроматом (или крадеными деньгами, которые инспектор возил с собой), свернул шею часовому, ударил майора ножом, взятым с кухни, и выпрыгнул в окно. А мой друг просто оказался не в том месте не в то время.

Но кто именно? С Милютиным прибыли двое писарей. Они сразу отпадают, они штатские, шею не умеют сворачивать. И молодой корнет, тот самый порывистый щеголь, что утром целился в Барса.

Осталось меньше двух часов до рассвета. Я направился к гостевой избе, где разместили свиту ревизора.

В окнах горел свет. Жандармы суетились на крыльце, собирая вещи корнета. Сам он стоял у дверей, уже полностью одетый в парадный мундир, куря тонкую папироску. Его серебряные шпоры с крохотными колесиками-звездочками тускло поблескивали в свете факелов.

– Чего тебе, казак? Пришел прощаться с дружком? В шесть утра мы его вздернем на воротах. А потом я, как старший по званию в комиссии, приму командование вашим сбродом, пока не прибудет замена, – высокомерно бросил корнет, выпустив струю дыма мне в лицо.

Я посмотрел на его руки. На костяшках правой руки, выглядывающих из-под белого манжета, багровела свежая царапина и синяк. И от него пахло не только табаком. От него пахло тем самым зубным порошком и тальком, которым он недавно очищал свои замшевые перчатки.

– Вы правы, ваше благородие. Порядок есть порядок, – кротко ответил я, опуская глаза.

Я развернулся и ушел в темноту. Я нашел убийцу. Мотив ясен: власть, страх перед Милютиным или банальная жажда денег из сафьяновой папки. Орудие и возможности совпадали до миллиметра.

Но знание не спасает от петли. Травин был прав, столичным жандармам нужны не логические выводы казачьего повара, им нужна железная, неопровержимая улика. Папка. Если я найду украденную сафьяновую папку в вещах корнета, он не сможет отвертеться.

Я, крадучись, обошел избу с задней стороны. Вещи комиссии уже были погружены на телегу, стоявшую под навесом у конюшни, готовую к скорой отправке на пароход. Конвойный у телеги размеренно храпел, привалившись к колесу.

Я бесшумно скользнул под брезент. Пальцы нащупали кожаные кофры, обитые бархатом чемоданы. Я торопливо, но методично вскрывал один за другим, роясь в тонком белье, картах и бритвенных приборах.

Наконец, на самом дне увесистого кожаного саквояжа с вензелем корнета, моя рука наткнулась на гладкую, плотную кожу.

Я вытащил предмет на слабый лунный свет. Темно-красная сафьяновая папка. Внутри шуршали плотные листы с печатями и тугие банковские ассигнации на предъявителя, астрономическая сумма…

Сердце радостно подпрыгнуло в груди. Доказательство! Жизнь Гришки спасена.

Я сжал папку и приготовился вынырнуть из-под брезента, чтобы со всех ног бежать к Травину.

Внезапно брезент над моей головой резко откинулся.

В лицо ударил слепящий свет масляного фонаря. А в затылок, чуть пониже правого уха, с ледяной тяжестью уперся взведенный ствол кавалерийского карабина.

– Какая досада, Жданов. Вы оказались слишком умным поваром для этой глуши. Положите папку на место. И медленно, без резких движений, вылазьте. Будет так печально, если гарнизон обнаружит второго убийцу, застреленного при попытке грабежа государевой казны, – раздался сверху тихий, насмешливый голос корнета.

Ствол карабина больно вдавился в затылок, прямо под срез шапки. От металла веяло пронзительным холодом и запахом ружейного масла.

Я замер, задержав дыхание. Мозг лихорадочно оценивал шансы. Одно резкое движение, и пуля разнесет мне череп, прежде чем я успею моргнуть.

– Выкладывайте папку, кашевар, – с ленивой издевкой повторил корнет. Свет масляного фонаря, который он держал во второй руке, выхватывал из темноты его холеное, гладко выбритое лицо.

Я разжал пальцы. Сафьяновая папка с глухим стуком упала обратно на дно саквояжа. Очень медленно, держа руки на виду, я начал вылезать из-под брезента телеги.

Спрыгнув на грязную землю, я повернулся к нему лицом. Корнет стоял в двух шагах, карабин был уперт мне точно в грудь. Спящий у колеса жандарм-конвойный зашевелился, просыпаясь, и ошалело уставился на нас.