Текст книги "Улица Верности (СИ)"
Автор книги: Михаил Корешковский
Жанр:
Рассказ
сообщить о нарушении
Текущая страница: 4 (всего у книги 6 страниц)
Великолепен был Караченцов.
На радостях всей пёстрой компанией пошли в телецентровскую столовую. Караченцов, обнимая партнёршу за талию, читал экспромтом:
Быть иль не быть,
Вот в чем вопрос.
Оберегать свою свободу
Иль отдавать супружний долг...
Было легко. Чертовски нравилась одна девчушка в костюме фламандской горожанки – ладная, звонкая и ясноглазая. Вырезал ей яблоко звёздочкой. Болтали о Москве.
А это создание вдруг подошло к Грициану и пропело – не покажет ли он ей с подругой город. Во мне всё упало. Гриня, покосившись на меня, сослался на занятость.
А на обратном пути пел мне уже Грицко:
– Не кисни. Будет и на нашей улице праздник. Вот, положим, кому-то Жванецкий – сладкоголосый соловей, а кому-то толстый и лысый дятел... Дело вкуса.
– И кто же из нас дятел?
– Все мы дятлы, – сказал он. – В постели.
И пошёл печатать сценарий.
А я к себе, бессильно ругаясь – Пан атаман Грициан-Практический, голова огурцом, нос картошкой, долбо...
Но я-то Гришаню знаю – как пить дать уже назавтра покажет друг ситный наш белый город. Справится за неумеху. Или, может, отомстит... Он ей покажет... Уж он ей врежет!..
Проезжал мимо на служебном микроавтобусе солидарно-смурной Виталя и бросил:
– Дездемону придушить, а этому оторвать лишнее.
И кивнул водителю – вперёд!
Ладно, Майк, тоже мне нашёлся Марчелло Мастроянни. Пусть всем будет хорошо.
Заинтригованный ситуацией и воспользовавшись отгулом, сходил Виталя во Дворец «Октябрь» на ленкомовского «Гамлета». Она была в своей роли хрупка и трогательна; и звучала как прозрачная и печальная мелодия. Хотелось близко посмотреть в её большие глаза. Для этих глаз пошёл он и на утренний спектакль.
Утреннее представление поразило. Актёры то ли не выспались, то ли не опохмелились. Виталя догадывался, в чём дело – от щедрот республики театр заливали коллекционным молдавским вином. А эти изысканные вина, если их смешивать, развозят похлеще водки, не говоря уж о головной боли. Захаров с труппой не приехал, а то бы всем мало не показалось.
Шпага выпадала из руки Солоницина, играющего Гамлета. Когда появилась она, ещё более несчастная, чем вчера, и вообще никакая, Виталя поднялся с места и двинулся к ней. Утренний зал был полупуст. Он остановился у авансцены. Девушка мечты показалась потерянной и чужой.
Она удивленно посмотрела на него и, кажется, узнала. Он повернулся и пошёл к выходу.
Будучи командировкой в Москве, видел Виталя её – уже прославленную, с не очень удавшейся, по слухам, личной жизнью – в антрепризе. Завораживающая актриса, и всё ещё красива.
III. Есть ли жизнь на куличках
Приезжала неказистая, на взгляд Майка, поэтесса и флейтистка из Красноярска с путевкой Союза Писателей. А Атаман пробил ей прямой сорокаминутный эфир на радио, который сам и вёл.
– Прикинь, – говорит Гриша, – у неё муж в Москве в аспирантуре. Встречаются два раза в год. Когда она своим контральто читает стихи – это что-то неземное. Хотел бы я положить голову ей на колени, а она бы мне читала.
– Так ты ей это и сказал, – осенило Майка. – А она ответила, что её коленки уже заняты.
– А ты, Майк, конечно, уже представляешь её сидящей сверху. И она тебе читает сонет и играет на флейте с голосом.
– Ну, что-то в этом есть. А как насчёт триады Жванецкого: весёлая, добрая и красивая – так он выбирает свою единственную женщину.
– Ошибается юморист, – сказал Григорий, – таких женщин много. Вот потому у него изрядно детей. У неё должно быть главное – чистый звук.
Недаром Гришаню таскали в детстве на уроки скрипки к знаменитому Бейрихману.
Эту маленькую гришкину скрипочку его мать сохранила, верно, рассчитывала отыграться на внуках...
...Поехал Виталя кататься на лыжах в Карпаты. Принесли со склона девчонку – поломала лыжу на спуске. Переохладилась, ослабела, еле говорит.
Кто-то кричит:
– Есть здесь врач какой-нибудь?
Виталя, сам от себя не ожидая:
– Есть врач!
Администратор турбазы недоверчиво:
– Вы врач?!
– Третий курс мединститута, – небрежно роняет Виталя, хотя у него всего лишь второй курс политеха – а пусть докажут. Видел, правда, как тётка-медик делала пациенту массаж «волной». – Спирт есть?
Принесли с пол пузырька спирта. Виталя чувствует себя героем в центре внимания:
– Надо попробовать – настоящий или нет? – Сделал глоток из пузырька. – Да, годится!
Остальное выплеснул на руки, по тёткиной методе разогрел; знает, пальцы у него сильные. Ожила девчонка, смущённо улыбнулась.
– Спасибо вам, доктор.
– Будьте осторожны, девушка, – покровительственно и по-взрослому говорит Виталя, – горы есть горы.
И всё это под песни Высоцкого из кинофильма «Вертикаль». Катался на лыжах, катался. Видит, все компании по парам разбиваются. А он один. Так и не приведётся, как говорит его дед-матерщинник, «шишку смочить».
Почти перед отъездом подошла та самая девушка:
– Я хотела вас поблагодарить. Вы меня не проводите?..
И отблагодарила в своём домике. А Виталя взял и втюрился, а по терминологии того же циничного деда, «заторчал на ней». Он её вспоминал, писал, приглашал в гости. Она не ответила...
-...Она-то и подошла в конце заезда, – растолковывал Майк, – чтобы не осталось времени выяснять. Она же рассчиталась за спасение. А то вдруг ещё захочешь.
– Он её раздел, а она не возражала, – и решил, что жизнь придумана гениально, – хмыкнул Григорий, будучи не в настроении.
Виталя смотрел по-прежнему недоумевающе:
– А всё-таки – почему?..
...По иронии судьбы девушка в коротком красном платье у Дворца «Октябрь» оказалась дочерью учительской пары, вычислила Гришину должность и телефон, стала по нему сохнуть, проникать на мероприятия, на которые он ходил, и напрашиваться с подружкой на экскурсию по телецентру. Кишинёв городишко не мелкий, но папа девчонки вышел на мать Гриши; Гринёк по этому поводу как раз получил предупредительный втык от матери и указание провести воспитательную беседу; а кратенькую экскурсию осуществить.
– Знал бы, сам подобрал окурок! Посылаешь человека для его же пользы куда подальше, а он тебе отвечает пылкой страстью...
Но Гришка выкрутился – экскурсию сбросил на Майка, беседу а-ля Онегин провёл сразу для двух татьян, и намекнул, что одна знакомая девушка в Киеве заканчивает свой медицинский и как только получит диплом, то они сразу... А телефон переставил на стол женщине-коллеге.
Правда, девушка из Киева была уже врачом, счастлива замужем и водила в детский сад двух близняшек...
Не слишком ли строго опекала мать Атамана, если Майку не помнится – кроме заезжих блуждающих звёзд – ни одной его девушки?
Упоминал, кажется, давеча атаманов брат-погодок, что приводил Гриша в гости девушку, скрипачку и солистку из ансамбля «Современник». Но мать промолчала, и девушка больше не появилась.
Почему это запомнилось? А-а, скрипачка под влиянием истории о запретной любви Гришиного деда-подпольщика написала вальс «Океан нежности», посвящённый, верно, своему другу Григорию, а после расставания порвала ноты. Название вальса, конечно, от Атамана...
...Прикомандировала временно родная страна юного инженера Виталю к смежникам, сибирскому оборонному заводу. Никто не хотел из Молдавии ехать к чёрту на кулички.
– Дельные предложения, – сказал начальник отдела, возвращая бумаги. – Сходи к дежурной телетайпистке, продиктуй ей проект распоряжения. Завтра обсудим на планёрке с главным.
Чернявая телетайпистка строчит, глазками стреляет. Лето, липой с улицы пахнет. Подмышки небриты, но аккуратны. Линия лифчика через пройму футболки мелькает. Смотреть приятно.
– Спасибо, быстро как молния.
– Спасибом сыт не будешь. Может, в кино пригласишь?
– Ну, приглашу. Можно и в кино.
А самое ближнее кино в заводском доме культуры по вечерам. И, конечно, свои затесались. И – сарафанье радио: шу-шу-шу – весь завод уже знает.
В одно мгновение становится Виталя известной персоной. «Кричали женщины: ура! И в воздух лифчики бросали».
Прибегают подруги:
– Не упусти, Зина, дурой будешь, он же инженер, а ты только техникум советской торговли.
И игривые девчонки-монтажницы в цехе, одна другой краше, ему с намёком:
– А у нас тут ещё мно-ого хороших девушек.
И подходит к Витале на улице после смены слесарь-сборщик по кличке Полтора Ивана:
– Слышь, Зинка – моя девчонка. Чтобы на полтора километра близко к ней не подходил, понял?
– Понял.
– Не подойдёшь?
– Подойду.
Слесарь – раз! – щёлк по носу. Всего-то щелчок, а Виталя уже в больнице с поломанным носом и какими-то трубочками в нём.
Пришёл милиционер с папкой.
– Кто это тебя?
– Никто.
– А за что?
– Из-за девушки.
– Заявление писать будешь?
– Нет, не буду.
– Ну, твоё дело. Бывай.
Выписался Виталя на поправку, снова за дела, и в конце дня заходит к Зине:
– Пошли вечером в ДК на дискотеку.
– Ну, пошли. А не боишься, что Ванька ещё раз нос поломает?
– Боюсь.
– И что?
– Попрошу, чтобы что-нибудь другое поломал.
Она рассмеялась.
– Ладно, скажу ему, что мы с тобой женимся – будет знать.
– Не надо, пусть лучше ломает.
– Как хочешь.
На другой день подходит Ваня.
– Ты что, женишься на Зинке?
– С чего ты взял?
– Зинка сказала.
– Пошутила.
– Слушай, ты, конечно, извини. Не сдержался я в тот раз. А ты без милиции... Может, ещё перерешишь, тогда я на ней женюсь, я же всё-таки первый...
– Может. Нет, – быстро исправился Виталя, – не перерешу.
– Погоди, не торопись. Давай зайдём ко мне, посидим, выпьем за Зину, подумаем...
– Раньше думать надо было.
А Зина:
– Ты не расстраивайся. Это я просто так сказала. Раз уж по заводу разошлось, давай заодно и заявление в ЗАГС подадим, чтобы талоны в салон для новобрачных дали. Я белые туфли хочу. А тебе белую рубашку. Потом откажемся. У нас многие так делают.
– Не нужно мне рубашку.
– Ты гордый, сразу видать не наш.
Но туфли всё же купила.
Зам главного, между прочим, после планёрки:
– На Зинаиде женишься, говорят?
– Нет, это Зина назло своему Ване играет... Я просто под руку подвернулся.
А монтажницы между собой, будто его в цехе не замечая:
– Такой хороший парень, а какой-то Зинке достаётся. А нас целый конвейер тут: бери – не хочу.
Собирается уже Виталя домой в головное КБ.
– Может, всё-таки поженимся, – говорит Зина, – будем как брат с сестрой.
– Мы уже брат с сестрой.
– Ну, будем, как родные...
– Нехорошо, как будто себя обманываем.
– Я тебе не нравлюсь?
– Нет, ты ничего. Ты хорошая.
– Да, многого от тебя не дождёшься. Ладно, скажу Ване, что виновата, нарочно его завела. А брат с сестрой могут на прощанье поцеловаться? Мы же не чужие...
– Наверное, могут.
– Ну, тогда прощай.
Обвила голову рукой и прильнула к губам. Целовалась – будто на смерть шла!
Кровь бросилась ему в лицо. Еле устоял на ногах.
– Ты что, мальчик? – лукаво прищурилась она.
– Нет, – сказал Виталя, обретая дыхание.
– Жаль. Я бы тебя научила.
И ушла, не оглядываясь...
-...Что ж ты так? – спрашивает юнца Виталю по возвращению Григорий.
– Сам не понимаю, не стояло на неё, и всё.
– Это не у тебя не стояло, – говорит Майк, – это она колебалась.
IV. Пахнут духи не по делу, и слышится гул истории
На киевских курсах переподготовки инженеров, где занимался наш Виталя, цвела меж курсантами Наталья. Про неё ходил стишок, ею же и пущенный:
Прилетит к нам Наташка
В голубой комбинашке,
И бесплатно покажет стриптиз...
Там имелось что показывать – всё на месте. Нравилась она многим, а ей Виталя – раздолбай небесный.
Числилась она разведёнкой – оказалось после свадьбы, что муж импотент. Называл он её ласково и бил в попытках возбуждения.
В последнюю ночь на курсах трёхкомнатную секцию Виталя в общежитии заняли прощающиеся пары. Деваться некуда, и Виталя оказался с Натальей в маленькой соседней комнатушке на две кровати.
Она травила солёные шутки-прибаутки, оказалась общительной и опрятной, с тонким, едва уловимым свежим запахом, но загадала ещё в юности, что первый мужчина будет у неё муж, и уж тогда ему придётся на ласки стараться. Так и не передумала – голубая мечта.
Married or Nothing! – понял Виталя. Он не собирался её агитировать – нет, так нет. Старший коллега Афанасий наставлял его по слабому полу – жениться необязательно, но спать ты обязан. Он решил последовать его совету, поцеловал, сказал, что страшно устал и должен выспаться, лёг и заснул. Она не спала, а утром, когда разъезжались, плакала. Кажется, Виталя чем-то её обидел. Вспоминал алую вышивку на белой ночной рубашке...
-...В самом деле, «ночь без милосердия», – задумался Атаман. – С обеих сторон.
– Оставил бы ей мечту в неприкосновенности и подарил бы ночь поцелуев. Зацеловать и пусть вспоминает, – добавил Майк.
...Идёт Виталя к Майе, приме русского драмтеатра в Кишиневе: журналистская практика – взять интервью у известной личности.
– А-а, молодой человек!.. Ваша мать звонила. Только предупреждаю: станете задавать скучные вопросы – выгоню! Начинайте.
– Хорошо. А если вы станете давать скучные ответы?
– Каков вопрос, таков ответ. Начинайте.
– Вы не заметили, что я уже начал. Пожалуйста, не курите в моём присутствии. Я не курю.
– Мал ещё указывать. Здесь артистическая гримёрная, а не ресторан высшего разряда!
– Ладно. В театре завтра выходной. Завтра в семь часов вечера в ресторане «Интурист».
– Командовать вздумал, сопляк! Да я сейчас твоей матери...
А Витали уже и след простыл.
Она пришла в четверть восьмого. Недоумённо оглядела зал и подозвала метрдотеля.
– Ваш столик в углу с цветами, а молодой человек наблюдает за вами с балкона...
А по ступеням уже спускается Виталя с репортерским магнитофоном на ремне.
– Вы расскажете всё, что мне нужно.
– Люблю наглых. Расскажу, малыш, но сначала ты о себе – об увлечениях, привычках, девчонках...
...Не обманывайся, ты не в моём вкусе, не говоря уж о твоей матери. Мне нужны попроще, чтоб послать человека в задницу, а он не обиделся, и так же дружил. С тобою надо выбирать, что сказать. Приходится думать как бы за двоих. Зато слушать ты умеешь.
...Зло берёт, он уже два месяца как меня оставил. И не понимаю, почему. Прихожу – ни записки, ни его вещей. Поговорил бы, объяснил, я бы поняла....
– Майя, дай, пожалуйста, ключи от квартиры на полчаса. Попрощаться надо с человеком, уезжает по распределению...
– Что можно успеть за полчаса. Женщину надо смаковать, как драгоценное вино. Даю тебе три часа... с половиной.
– Как замечательно, Майя, ты играла Настю в «На дне»! Публика аплодировала стоя.
– Я знала, что ты в зале. Это был мой подарок тебе, малыш.
– Ты играешь женщин сильной, широкой натуры. А твой студент-дипломник, которому ты сдала комнату, пользуется тобой. Ему готовят, обстирывают, с ним, наверняка, спят, а он даже не платит за комнату. Потом получит диплом, женится и бросит тебя.
– Я знаю. Но я живу сейчас. Что будет, то будет.
– Но он тобой нисколько не дорожит.
– Я делаю это для себя.
– Прощания закончились, малыш; твоя мама запретила давать тебе апартаменты.
– Майя, зачем ты ей сказала?
– Она спросила, а я врать не умею, особенно твоей матери – она мне голос вернула.
– А как же ты на сцене играешь?
– Это мне запросто, там я другой человек. Мне не надо, как Смоктуновскому, неделю входить в образ. Я выбегаю из-за кулис – и я уже не я, а намного лучше...
Не стоит, думает Виталя, докладываться суровому Реввоенсовету – с его-то стороны никаких поползновений. Ну, что там сообщать: что может она два часа говорить о театре – успевай только задавать наводящие вопросы... И так ясно:
«– Ты при встрече целуешь её в щёчку? – удивится Атаман. – Да кому бы в Кишинёве такое снилось!»
«– Женщина-друг это всегда приятно, – подключится Майк, – а то, что у неё есть грудь, вдвойне приятней!»
-...Тебе, Майя, достаточно только любому мужчине подмигнуть... И он скажет: «О, Донна Роза! Я старый солдат и не знаю слов любви...»
– С женатыми я не связываюсь – детей жалко. Театральные мне надоели: всё время о театре и вокруг театра. Хочется простого, живого человека. А, может, мой дипломник захочет ещё и кандидатскую диссертацию написать?..
– Что-то я за тебя переживаю, Майя.
– Это потому, что мы одной породы. Не беспокойся, я выстою.
– Я приготовлю кружевные платочки. Поплачем вдвоём.
– Ты славный, малыш. Тебя хочется обнять, но сдерживаюсь. Надо пристроить тебя в хорошие руки.
– Нет, скорее, в хорошие ноги.
Баллада об одиноком брательнике, написанная Григорием
"Славно жить Майку с домовитой женщиной. Тепло, уютно, спокойно. Ухожен, обглажен, накормлен. А дел-то мелочь – ковёр пропылесосить, да мусорное ведро вынести. И Гошку из садика забрать. От этих радостей всё в охотку.
– Дядя, а вы к нам надолго?
Это Гоша говорит. С Гошкой в воскресенье в парк, на качели, на карусель.
Надолго, малыш, надолго. Всё путём. Славно жить, хорошо дышать.
И говорит технолог Даша:
– Ты извини, муж из плавания возвращается...
– Как?! Ты же говорила, у вас уже всё раздельно.
– И я так думала. Пока он там – кажется, что всё раздельно. Когда здесь – что вместе.
– Но так же нельзя. Я же не дежурный матрос...
– Тебе не понять... Я месяцами одна, голова слетает. Я что хотела – чтоб кто-то рядом, чтобы не пропасть.
– Но двое мужчин у женщины...
– Что – двое? А если пять, а если больше... Не тебе меня судить.
И вот бог, а вот – порог. И идёт братишка Майк под военный оркестр по главной улице, и сидят на лавочке двое свободных от службы собратьев.
– Как жизнь молодая? – начинает Григорий.
– Летит.
– По морям, по волнам? – вступает Виталя.
И получает за это поджопник."
...Если местом встречи выпадала гостиница, атаман Грициан со значением вытаскивал журналистское удостоверение, благо корочка красного цвета, и можно не уточнять, а уж пятёрку дать для него было без проблем.
Пусть Гришане приходилось договариваться и совать рублики. Пусть отчёты о его встречах, без сомнения, поступали в молдавский КГБ. Но что с того – у него не числилось родственников за границей, он не собирался уезжать, не якшался с диссидентами, и, вообще, по работе занимался «коммунистическим воспитанием» молодёжи. По парткомовской линии уцепить его было нельзя – он отклонял все предложения о вступлении в партию под предлогом свой неготовности и колоссальной ответственности этого шага.
Вероятно, незримо прикрывали Гришу также дед, участник бессарабского подполья, и бабушка другого деда, заведующая отделом партийного контроля.
Дед-подпольщик отличался решительностью и ничего не боялся. Когда бабушка Лиза скончалась от рака, он не позволил произвести вскрытие.
– Вы знаете, от чего она умерла. А если кто из морга приедет – зарублю топором!
Никто не приехал.
Дедуля в молодости звался гулякой, наигрывал Баха на аккордеоне и имел в Кишинёве парикмахерскую на два кресла – за одним стоял он, за другим его батя. Мир казался деду неправедно устроенным, и Первого Мая он выходил на улицу с красным флагом. Жандармы забирали его в кутузку, но они не знали, что он коммунист и активист МОПР – Международной Организации Помощи Революционерам.
А когда полиция накрыла кишинёвскую ячейку МОПР, дедушку спасло то, что он сманкировал сходкой ради свидания. В свиданиях этих виновно было партийное начальство – дед получил деньги и поручение купить по объявлению радиоприёмник, чтобы партийцы слушали Коминтерн, Москву. Дед был денди, и тщательно следил за собой, это и учло руководство, направляя его по объявлению в дом начальника окружного акцизного управления.
Приёмник назывался «Телефункен», а продавала его красавица-хозяйка, молодая банатская немка. Дедуня включил приёмник, послушал, поглядел на женщину, послушал тембр её голоса, и не смог отказаться ни от одного, ни от другого.
Вёл себя дед как джентльмен, приглашал Марлену в кафе, водил в кино, гулял в Александровском парке; и ничего не требовал, а только смотрел, как Григорий на Аксинью в «Тихом Доне», пока та боролась с собой. Он смотрел, и она смотрела. Кому какое дело...
И здесь завершается прелюдия. Начинается фуга. Вступают партии заинтересованных лиц.
Кривит губы бывшая подружка и караулит повсюду – ты ещё пожалеешь! И в голове деда мелькает – донесёт, про МОПР она знает... Партячейка требует порвать с буржуазным элементом, намекая на перерожденчество. Марлена с трепетом ждёт записок. Папаша дедушки, как водится, грозит родительским проклёном:
-...И она замужем. Заберёшь её – тебя посадят, а её вернут мужу!
– Конечно, лакомый кусочек, – увещевает старший товарищ, – я бы и сам не отказался, но дело превыше всего. Попользовался и будет.
Деду хочется дать в морду, но он сдерживается.
– Ей необходимо уйти к родителям, – говорит адвокат, – прожить у них год, подать в суд на развод, и только тогда она сможет вступить в новый брак. Всё остальное противоправно и может привести вас в тюрьму. И учтите, закон на стороне мужа – он оставит её без гроша.
Соблюдая осторожность и меняя съёмные квартиры, дед с Марленой встречаются в пригородах. Она предлагает бежать в Бухарест и в большом городе затеряться. Дед уверен – именно там их будут искать в первую очередь, и не только полиция.
– Подожди, надо собрать денег и связаться с другом детства. Он контрабандист, и у него есть связи.
А уже кто-то видит их встречи. Муж узнает о деде и переводится в город Яссы, не преминув справиться в полиции и подключить призывной комиссариат.
Дед ещё не достиг призывного возраста, но его снижение, по необходимости, допускалось: из-за неблагонадёжности сделали исключение. Он даёт мзду воинскому начальнику и остаётся служить, вместо военно-морского флота, в Кишинёве в пехотном батальоне. А она исхитряется приезжать поездом под предлогом женских недомоганий и необходимости лечения у своего врача в Кишинёве.
– Золовка следит, – взволнована Марлена, – муж берет отпуск в июле, едем к его родственникам. Возможно, меня там оставят...
Дед кусает губы, но заказанные в Бухаресте поддельные паспорта на супружескую пару с вымышленной фамилией еще не получены.
– Ещё неделя, другая... Я заберу тебя из дома, когда ты будешь одна. С моим капитаном есть договоренность – он даст увольнительную на три дня. За это время мы пересечём границу...
А дальше за одну ночь после ультиматума из Москвы Молдавия становится советской. Казалось, вот она, справедливость, надежда и новый мир. Дед не мог предположить, что Красная Армия остановится, и Яссы не отойдут Молдавской республике. А то бы в первый же день, когда с вокзала двигались колонны с красными звёздами, а с окраины уходили румынские части, ушёл со своим батальоном в Румынию.
Новая граница пролегла по реке Прут. Яссы оказались на другом берегу, и, видимо, навсегда.
Он собирается переплыть Прут, но уже созданы погранзаставы: по любому плывущему стреляют. Он пишет, как ранее уславливались, письмо – «Яссы, почтамт, до востребования»; но почтовые отправления на Румынию не принимаются. Дед идёт куда надо и просит отправить его на работу в Румынию. Но там полагают, что он уже «засвечен». И деда направляют в исполком заниматься коммунальным хозяйством.
– Мировая социалистическая революция неизбежна, – сказал ему председатель горисполкома. – Румыния будет нашей.
Город бомбят в первый же день двадцать второго июня. С войны дед возвращается орденоносцем, с пробитым мочевым пузырём и грамотой с факсимиле Сталина. Предчувствие его не обмануло: всё тот же старый дворник дядя Саша рассказывает, что приезжала в начале оккупации какая-то красивая женщина, искала его в гетто и не нашла.
Шли послевоенные перемещения и фильтрация людей. У деда появилась идея: он раздобыл на черном рынке румынский паспорт, вклеил фотографию. Ему надо было купить штамп в паспорт и справку с решением о репатриации в Румынию. Его сестра в ту пору работала в медсанчасти Министерства Внутренних Дел. Дружившая с нею начальница обратилась к мужу, офицеру МВД.
– Забудь. Репатриируют только группами и в сопровождении. При первой же проверке всё вскроется. Обвинят в шпионаже, это расстрел. А перейдёт границу без документов – на той стороне кто-то донесёт, и её тоже загребут как сообщницу. В лучшем случае её посадят, а его выдадут нам. Что он так переживает? Может, там уже детишки за подол держатся...
Года два-три спустя дед вышел на знакомого румынского коммуниста, теперь писателя, навещавшего сестру в Молдавии. Тот усмехнулся:
– Я понимаю, но в Румынии началась большая чистка; нежелательно попадать под горячую руку вместе с избранницей из буржуазного класса. В любом случае, не до тебя. Никакие старые товарищи в Компартии не помогут...
Потом писатель всё-таки навёл справки, и в присланном сестре письме писал о якобы дальней родне из Ясс: троюродный брат будто бы убит бомбой в рождество 1944 года, а его жену вместе с другими этническими немцами забрали с собой отступающие германские войска...
Отчаявшись, дед женится на молодой агрономше с сыном, присланной поднимать сельское хозяйство Молдавии. Этот мальчик впоследствии и станет отцом Атамана.
Как обычно, в марте медленно таял слежавшийся снег. Дед прочёл в своей парторганизации закрытый доклад Хрущёва на ХХ съезде КПСС, и запросил о Марлене Международный комитет Красного Креста в Женеве. Он знал, что почта просматривается, но плевал на это.
Красный Крест ответил по-французски – в списках перемещённых во время Второй мировой войны указанное лицо не значится. Однако, указал делопроизводитель, в соответствии с Четвёртой Женевской конвенцией, ратифицированной Румынией в 1954 году, разыскиваемая персона имела право и могла быть возвращена в страну гражданства...
Агрономша едва смогла уговорить деда повременить с выходом из партии.
Трудно сказать, на что он рассчитывал, ведь «коридор» на Вену через станцию Чоп по вызову Израиля ещё не существовал. И хотя дед писал по-румынски, МИД Румынии и отделы полиции в Тимишоаре и Яссах, не ответили.
Дед спрашивал на Главпочтамте: нет ли для него «poste restante» – почты до востребования? Операторы разводили руками.
Много спустя встретилась деду певица Тамара Чебан.
– Бедняжка, – ласково протянула она, – ты так и не уехал!
– Я бы уехал, Тамарочка, но не знаю куда. Поехали вместе в Париж, ты будешь петь в ресторане, а я играть на аккордеоне...
Румынский наист Замфир с ансамблем как раз триумфально прогремел в Париже и выпустил там пластинку. А начинал, как многие, в ресторанах и клубах.
– Смеёшься. Я артистка народная и избалованная, мне цветы и овации нужны.
Тамару действительно звали во все концерты. Она пела ещё в довоенном хоре Кафедрального Собора, а у деда там, на воскресной службе, бывали явки. Потом на церковную службу стала приходить Марлена, чтобы повидаться. Дед в бога не верил ни в какого, но видел, как Марлена просит за него и за себя. Она была родом из Тимишоары, знала и венгерский, но молилась по-немецки.
Если её сопровождал муж, и нельзя было подойти, Тамара передавала ей записки.
Тамара окончила медицинскую школу вместе с дедовой сестрой, но затем, благодаря мужу, предпочла учиться вокалу. Когда она поехала в Москву получать Сталинскую премию за народные песни, то спросила одного увлечённого ею человека из аппарата ЦК – нельзя ли помочь деду. Нет, нельзя, этого не сможет никто.
Уже столько людей знали о его Марлене, а она затерялась где-то между Дунаем и Рейном, и он не мог себе этого простить.
V. Глава о крыше, лестнице, и замполите
Телецентр полнился юными служивыми прелестницами. Они смотрели на нашу обувь и брюки, а мы – на губы и глаза. А по нраву приходились чуть постарше, как когда-то в школе нравились красавицы-девятиклассницы, без церемоний отбиравшие у нас, шестиклашек, резинки для стрельбы проволочками. А они могли ещё и треснуть.
Независимость и самодостаточность стояли в подтексте.
В то же времечко нашему Витале приятна Вероника, редактор и диктор молдавской редакции радио – глаз отдыхал: ясная, без лишнего, девушка с растущими прямо из подмышек ногами. И чтобы она ни надевала, казалось естественным и гармонично-спокойным.
Ей он шутливо выражал приязнь, переиначив бардовские строки:
Вероника, Вероника,
Ты б к моей груди приникла...
А она проходила мимо, по обыкновению, чуть приметно улыбаясь, и никого не выделяя.
Впрочем, находилось, кому приникать.
– У вас очень чёткое звукоизвлечение, – сказал Веронике руководитель группы дикторов на курсах в Москве. – Хотя вы не носитель русского языка, акцента у вас нет, скорее, особенность произношения. И красивая мелодика, должно быть, от молдавского. Давайте попробуем в эфире почитать стихи.
И молдавская девушка из глубинки в эфире Московского радио читала стихи Давида Самойлова.
Народ на телецентре отличался вышколенной моралью, и не позволял себе скапливаться у ступенек лестницы, по которым ноги Вероники, в неширокой юбке до середины колена, текли вверх. А над ними плыла-плыла под лёгкой стекающей блузкой загадочная и, должно быть, прекрасная грудь. И уже выше облаков парили плечи, шея и губы...
Сам председатель Гостелерадио при встрече с Вероникой в коридоре терял свой хмурый облик и обретал стройность.
Витале даже думается – её не взяли на телевидение, потому что она бы держала кадр, и все бы пялились.
Деревенская девчонка-отличница, сидя без денег, она ходила в университет пешком, хотя напрашивался вариант проехать зайцем; жила на чае с хлебом, не подозревая, что можно одолжить трёшку и тянуть с отдачей. Она вышла замуж за такого же деревенского парня с университетом – так решили родители – проживала с ним в общежитии, и как-то поблекла.
Сколько-то спустя пересказывала безмятежному Витале её подруга, испытующе глядя, давний с Вероникою тет-а-тет, затрагивающий его: несколько непривычно лестных слов, от которых Витале сразу стало жарко и неловко, и – «...и будь он чуть повыше, я бы за него замуж вышла».
Виталя смешался – от рифмы, от неожиданности и оттого, что где-то это уже читал. Деревня бы ей не простила...
...Гринёк дело своё знал – для материала о малолетке Соне, чья молодёжная банда терроризировала целый жилой район, пробился к ней в следственный изолятор. Юрского ждал в его гримёрной с двухтомником Хемингуэя и подарочным набором коньяков КВВК. Из «молодёжки» ушёл – дал в ухо коллеге за доносительство.
