Текст книги "Улица Верности (СИ)"

Автор книги: Михаил Корешковский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 6 страниц)

   Она не удивилась, как будто этого ждала.

   – Садитесь. Рядом. И не задавайте вопросов.

   Перешла на вы – держала дистанцию. Смотрела в окно.

   Он молчал, молчал и молчал, и сам удивился, услышав свой голос:

   – Почему?

   – Потому, любознательный герой. – И бегло скользнула по нему взглядом.

   Не понравилась холодная резкость смысла, и появилось нехорошее предчувствие.

   Он не желал переходить на «вы».

   – Не надо быть такой... – он замялся, ища сравнение, – ...как... как Жанна Д'Арк.

   – Я не Жанна. Меня ждёт король, королевство и ребёнок.

   Нет! – страшно закричали все вагоны на свете.

   Но в купе давила тишина. Из грудного тумана выплыло неслышное, даже не шепотное:

   – Мы...

   Но она уловила:

   – Нет, мы не можем...

   Он отчаянно попробовал сменить тему, чтобы сбить её настрой:

   – Не надо было выбирать Черненко, (как-то с ней говорили о переменах в стране), – он глупец!

   – Не надо было... – эхом отозвалась она. – Не смотрите на меня так. Это тяжело.

   Висел полумрак, и рука не поднималась к выключателю, чтобы при свете она не отпрянула.

   Он понял вдруг, что она боится ладонью отвести его лицо. Это помогло немного прийти в себя.

   Сидел, смотрел, дышал одним с ней воздухом и ждал.

   – Хорошо... возьмите руку. Только молчите и не двигайтесь.

   Поезд нёс его в ночь рядом с женщиной, которую он не мог обнять, и Река Молчания отекала их.

   – Идите.

   – До станции ещё далеко...

   – Ждите в тамбуре. Идите. Я вас прошу...

   Утром, взяв отгулы, он вылетел в Ленинград на белые ночи, вливался в чьи-то компании, рыдал на чьём-то девичьем плече. Вернулся осунувшийся, без единой копейки и с несколькими телефонами на бумажках. Приставал с вопросами – Как это может быть? Я прав или не прав?

   Братья безмолвствовали.

   – Врезать ей пощёчину и уходить! – подумал вслух Майк. – Или куда бы она в купе делась!

   И вздохнул Григорий:

   – Эх, не станет гибкий стан её станом для него!

   С первым листопадом передал Жуков почтовую открытку, написанную ясным почерком отличницы, без обращения, подписи и обратного адреса – «Не знала, что смогу так любить. Вначале промолчала, не хотела оттолкнуть. Потом не справилась с собой. Всё, чему меня учила жизнь, вылетело из головы. Я глупая баба. Прости».

   – Привет, лоботрясы! – в аппаратную влетела вихрастая ассистентка режиссёра и схватила приготовленную фонограмму, – из-за вас тракт переносится... – Задержалась взглядом на зашедшем со служебными записками Витале. – Кто такой? Почему не знаю? ...на два часа!

   – Отстал от поезда Магадан-Воркута, – нахмурено отозвался Виталя.

   Она хмыкнула, пропела высоким голосом:

   – Сирота казанская! – повернулась на каблуках и вылетела в дверь.

   Потом она увидела его в столовой:

   – Эй, помоги с подносом. Тебя как зовут?

   Несмотря на смешливость и гонор, учить целоваться её пришлось с самого начала. В ванной запиралась, а когда Виталя скрёбся в дверь, говоря – я тебя уже всю видел, отвечала:

   – Это совсем другое.

   Когда переодевала белье – отвернись, пожалуйста.

   Сама смотрела с любопытством. Если Виталя просил набросать его портрет, ссылалась, что на его лице не за что зацепиться, а за что можно зацепиться, того не видно.

   А когда Виталя подхватил воспаление лёгких, выла над ним как волчица, норовила кормить с ложечки и чуть ли не облизывала.

   Мягко подталкивала к действиям:

   – Ну, ты же умный, придумай что-нибудь.

   Зато легко общалась со всеми – от бомжей на пляже до доцентов университета – тащила за уши брата-студента.

   Помыкавшись по режиссёрам, и честно объясняя им, в каком месте им надлежит находиться, осела она, наконец, в детской художественной школе, и ходила вся облепленная ребятнёй.

   Потом, откуда ни возьмись, появилась собственная детка норовом в маму, и на угрозу дать по попе отвечала:

   – Но ты же мой родной папочка. Давай лучше поцелуемся.

   Воспитание накрывалось.

   VIII. Герои думают о загадках бытия, а мир не рушится

   Как-то мальцом заглянул Виталя без стука в медицинский кабинет матери. Та прослушивала фонендоскопом раздетую до пояса молодую пациентку. Показалось, что груди её излучают тепло. Смутился, закрыл дверь. Если бы можно не закрывать её никогда...

   Рассказывал, как тётка в порядке воспитания водила его, младшеклассника, на документальный фильм о Галерее Уффици. Стеснялся смотреть в её присутствии на картины великих итальянцев с обнажённой натурой, как будто делает что-то плохое. Ничего не запомнилось, кроме ощущения ослепительной, притягательной красоты.

   – Такое многовековое искушение. Они тоже искали ответа на вопросы, которые потом томили других, – снисходительно улыбаясь, сказал Грицко. – Когда обнажается женская грудь, то, как солнце встаёт, правда?

   – Нет, – возразил Виталя, уличённый в низменном, – два солнца!

   Майк молчал. Для него первой была грудь матери в третьем классе. И он считал – одна из самых красивых из всех, что ему потом повстречались.

   Про Атамана догадывался – видел под стеклом письменного стола фотографию обожаемой им с детства, несколько старше его, киевской кузины. Она приезжала обычно каждое лето. И не стесняясь, переодевалась при нём перед поездкой на пляж. Но Гриня в этом зелёному Витале не признался. Не его дело.

   Солнце всходило и над страной, и Григория, как передовика, ЦК ВЛКСМ с журналистско-артистическим агитпоездом, «красной птицей», направил в командировку на Байкало-Амурскую магистраль – собирать материал и воспевать трудовые подвиги.

   Выпивать поезд начал с Казани. Атаман оторвался от мамочки и к Челябинску переработал набело (за тысячу рублей и ящик армянского коньяка) чужую производственную пьесу. На перегоне Омск – Новосибирск читал со сцены вагона-клуба поэму Евтушенко «Братская ГЭС». К Красноярску, будучи в ударе и трезвый в дым, обыграл свой прокуренный купейный вагон в карты.

   С Тайшета он уже руководил киносъёмочной группой вместо госпитализированного из-за язвы желудка коллеги, и за ним хвостом бегала разведёнка-киношница. И где-то невзначай упилась с ним до... ну, ясно, до чего.

   Григорий такого казуса простить себе не мог, и смотрел потом сквозь неё, как через стекло. Она ему нисколько не нравилась, мельтешила перед глазами и была почти неприятна. У него не укладывалось в голове, как он вообще смог до неё дотронуться.

   Деньги он раздал жёнам железнодорожников.

   Приехал бородатый и злой:

   – Инфраструктура отстаёт, люди живут в палаточных городках. А дорога из-за оттаивания вечной мерзлоты проседает, целые плети дорожного полотна сползают с насыпи. Миллионы рублей и адская работа уходят в никуда. С востока по диким краям двигаются военные железнодорожники – принудительный, бессмысленный труд... И осваивать там ничего невозможно – до месторождений никаких дорог.

   – А зачем поехал? Сказал же тебе отец, хоть и партийный: «Смотри, куда вступаешь, и во что влезаешь!»

   – По принципу: дают – бери, бьют – беги. Сначала думал – новизна, радость свершений... Это же наша страна. Да и не всех же приглашают...

   Делать передачу о магистрали он отказался. Орал в телевизоре Полад Бюль-Бюль оглы:

   Я хочу, чтобы правда гордая

   Испытала на прочность нас...

   Болтали на телецентре: «поехала крыша у Гриши...» Для замятия скандала и промывки мозгов Атамана отправляют с глаз долой на курсы Гостелерадио в Москву. Туда с опозданием на пару дней приехала девочка с каре, редактор отдела новостей из Петрозаводска. А Гриша сидел сзади, смотрел на её головку, и ждал ясности и покоя...

   А это дикое дитя ещё крутило носом – с детства будто бы мечтала о враче или капитане – пока Гриша не заявился к её родителям и объявил, что он её жених. И тогда она сдалась – то ли перед родителями неловко стало, то ли новая роль вдруг понравилась.

   Мать не находила его выбор безупречным, но Атамана это уже не заботило. Улица, на которой они обосновались в Кишинёве, почему-то называлась Новосибирской, но для него она была, как в Ленинграде, Улицей Верности.

   ...Звали Виталю, как офицера запаса, воевать с Приднестровьем. Он аккуратно складывал повестки на шкаф, не показывая жене, и не ходил.

   Прилетела почтой военкоматская «чёрная метка» – ...чрезвычайное... уклонист... вплоть до высшей меры!

   Загремлю под фанфары! – поёжился Виталя. – Однако, больно будет!

   И ожидая, что со дня на день приедут на воронке, вспомнил давнюю подружку, вернее, подружку невесты – на свадьбе-то познакомились. Потом две недели вместе, потом год по нему сохла – будь проклят тот день, когда я тебя встретила!

   Дела далёкие, остались друзьями, зато теперь есть у неё концы в военкомате в виде мужа.

   – А что такого, – протянула подружка, – сиди себе в окопе, стреляй в воздух...

   Ага, в окопы, – пронеслось в голове Витали, – без тапочек и Пенелопы...

   И помахал пачкой денежек.

   – Ну, ладно, – смилостивилась подружка, принимая гонорар и пряча его в сумочку. – Скажу своему. Привет жене...

   Долго ли, коротко ли – войне конец. Собрал Виталя дорожный чемодан и направился в военкомат с учёта сниматься – уезжаю-де. И доброму человеку отдельное спасибо сказать надо.

   – Ты, лейтенант, – удивился дежурный по комиссариату, – ещё бы бабушку вспомнил. Нет его, он уже года три как на военной пенсии...

   Сладко сопранило радио за стеной: «...Дор де тине... дор де феричире...» Желанье тебя, перевёл Виталя, это желание счастья.

   И пошёл он солнцем палимый, размышляя о тайнах бытия.

   Спустя лета и вёсны, проездом на малой родине, посещал Виталя кишинёвских коллег в фирме, где после телецентра вынуждено коммивояжёрил по стране, сбывая приборы:

   – Да, – неожиданно сказал бывший шеф, – нам выплатили задолженность по зарплате. Справься в расчётном отделе, какие-то денежки тебе тоже причитались...

   А там – там начальствует уже Прекрасная Лебедь, бывшая Серая Шейка бухгалтерии, которую Виталя в свою бытность здесь почти не замечал, и, не заглядывая ни в какие бумаги (это при шестистах человеках штата), называет его по имени:

   -...Тебе там хорошо? Ты счастлив? Ты работаешь? Я рада за тебя. – А Витале не помнилась даже её фамилия. – Знаешь, главбух велел выбросить твою расчётную карточку, но я чувствовала, что ты ещё зайдёшь... Я так рада...

   За свои копейки он встретил женщину, которая его ждала.

   Получил деньгу, расписался, находясь от неё в полуметре, и, глядя в завораживающую глубину её глаз, сказал:

   – Завтра я уезжаю. Спасибо. Я тронут.

   И ушёл.

   Даже если не завтра. Даже если её губы дрогнут, мир не рухнет.

   Иногда Виталя кладёт голову на грудь жене:

   – Знаешь, когда мне с тобой быть захотелось? Когда увидел тебя на натурной съёмке под дождём, с мегафоном, в белом брючном костюме. А ты на меня даже не посмотрела...

   – Нет, ты всё-таки Иванушка... Я надела этот костюм для тебя.

   IX. Мушкетёры не нисходят до «Жигулёвского», а Майк ожидает звонка

   Это не Гасконец ли, брат Атамана, говорил:

   – С нашей мамой, как в деревне: прошёлся с девушкой по улице – имей совесть, женись. А если она родителям не нравится, то не гуляй вообще...

   Тот же Гасконец читал как-то книжку из старой, дореволюционной жизни и натолкнулся на фразу: «Мой отец работал в тюрьме, где содержались проститутки...» И безмятежно спросил мать – что такое проститутки. А мать отобрала у него эту книгу. Пришлось залезть в отцовский «Толковый словарь русского языка». Что такое «торговать телом» он не понял, а потом и вовсе забыл.

   Вспомнил потом, когда кто-то из классных ревнивцев написал мелом на доске – «Галка проститутка!» И снова не понял.

   Да, строгое выпало им с Атаманом воспитание. Впрочем, проституток и секса в Советском Союзе, как известно, не было. Обходились как-то...

   Даже пива не пил Гришин братишка-погодок – всё, что с градусами, казалось ему противным.

   Он начитался в детстве Дюма и стал шпажистом, а после университета ещё и программистом. Гриша звал его Гасконец. Как и Д'Артаньян, обладал он излюбленным, отточенным боковым ударом, и, пользуясь им, на одном из турниров он наказал за самонадеянность чемпиона Украины. Написанной им компьютерной программе он дал название MIMOZA – в память первого знака внимания коллеге, приятной улыбчивой смуглянке, на Восьмое марта.

   И мы будем звать её Мимоза.

   Беременела Мимоза у Гасконца моментально, будто от воздуха, но выносить ничего не могла – такое досталось ей устройство. Майк сам водил её к знакомой гинекологичке, подруге матери, однажды помогшей его жене с детопроизводством. Денег у Мимозы для вознаграждения врача не оказалось – не подумала об этом. Майку пришлось ссудить ей прямо у кабинета тогдашнюю универсальную ассигнацию – «красненькую», которую Гасконец ему так и не вернул, а Майк постеснялся напомнить.

   Медицина наметила просто и без изысков – девять месяцев в больнице, лёжа на спине. И с кровати сползать только в туалет, не говоря уж о раздобытых Гасконовским дедом импортных лекарствах для закрепления плода, которых пришлось съесть тонну.

   Отлучённый от груди жены Гасконец ходил сам не свой – он не рассчитывал на столь долгое воздержание. Спасла его милосердная самаритянка – студентка-чилийка, с которой он в троллейбусе поделился своим отчаянием.

   «Не печалься, добрый молодец, – сказала девушка, – я тебя утешу». Утешала чилийка, утешала, а потом и вовсе стала предлагать себя на постоянно, с придачей ГДР, где после пиночетовского мятежа проживало её семейство. Но Гасконец от выбора уклонился.

   Врачи перестарались – ребёнок так привык к тёплому насиженному месту, что даже спустя девять месяцев не пожелал выходить в люди. Перепробовали всё – безуспешно. Бабушка Мария разволновалась и позволила себе позвонить престарелому маршалу Устинову, он знал её с Танкограда и даже танцевал с ней фокстрот. Из Москвы вылетел хирург делать кесарево сечение.

   Гасконец прошипел Алексею, анестезиологу родильного отделения – жена Алексея работала с Гасконцем:

   – Ну, сделай же что-нибудь!

   Алексей притащил немецкий прибор с электродами, выкрутил все ручки до отказа, сжёг Мимозе кожу на лбу, но она всё-таки разродилась. После всех этих перипетий семейный совет решил, что одного ребёнка вполне достаточно. Стоит и о себе немного подумать.

   Алексей познакомился с будущей женой в поезде – она ехала из Риги домой в Кишинёв с выяснения отношений со своим другом после его туманно-непонятных писем, а Лёша в белорусскую деревню к матери на каникулы. Ещё мальчонкой нагадала ему цыганка, что он помрёт, когда ему перевалит тридцать три года. Он относился к этому философски – надо, значит надо. Поставил памятник матери, навёл порядок в фотографиях, перегладил рубахи и даже приготовил место на кладбище. Тридцать три простучало, а смерти всё не подступала. Считая дни, он начал пить и завёл любовницу. Он дождался лозунга Народного Фронта Молдовы: «Мы никого не звали и никого не держим!» и умер от цирроза печени.

   Тамара Чебан тоже сдержала слово.

   – Ты всё куришь, – говорила она деду, – завидую. Я тоже решила. И жду-не дождусь...

   Она закурила в первый же день после выхода на пенсию, и дымила вплоть до своего инсульта.

   Когда-то юный Атаман, которого приучали к искусству, выразился, что красавица Валентина, младшая сестра тёти Тамары, оперная певица, нравится ему больше.

   – Конечно, Валя очаровательна, и голос нежнее, – усмехнулся дед, – Тамара привела её ещё девчонкой в Кафедральный хор, потому что там платили небольшие деньги. Старшая сестра человек замечательный, добрейший. Выходит на сцену, как праздник делает. Только затолкала себя в амплуа исполнительницы народных песен, а теперь не может освободиться. Сталину это, видите ли, и правительству нравилось...

   Дед велел похоронить себя рядом с бабушкой Лизой, и под «Интернационал», а в изголовье поставить красную звезду. Семья решила отказаться от звезды во избежание ненависти толпы. На лицевой стороне предложил Гасконец надпись на румынском и немецком языках – «Покойся с миром»...

   А автор вступает в свои права и дает слово Майку за столом в холодной ремонтируемой квартире Григория, чтобы эта история закончилась. Хотя, кто знает – может, она просто незавершаема...

   ...Действительно, с этой массой фотографий надо что-то делать. Всё с собой не забрать. Я натолкнулся на фото Гасконца под пальмами с Мимозой и дочкой. Он через своего бывшего начальника уже работал в Силиконовой долине. Вот недавние Гришкины фото жены и двух его разнополых сорванцов. Он снимал свою половинку и обнажённой, но это я смотреть не буду.

   Надо собираться. Я невольно потянулся к знакомому загадочному снимку. Как это я сразу не заметил – на обороте в углу Гришиным почерком стояло: «отважна, остроумна, но скрытна». В центр затесалось розовато-масляное пятно, как будто снимок небрежно хранили. Я напряг зрение при свете болтающейся под потолком лампочки-времянки – это был отпечаток тонких губ в сеточку как от выцветшей губной помады.

   С этих губ слетали слова, которых никто не слышал.

   Вращалась земля. Над лунными полями летела Леди Молодость.

   Всё только начиналось.

   И на зовущую мелодию аккордеона пришла Марлена и сказала:

   – Пора. Пошли домой.

   Теперь думается – хаживал по кишинёвским улицам Атаман, обыкновенный парнишка с музыкальным слухом. Кайфовал от американской музыки после сороковых годов. Ценил Градского за многогранный талант и чувство современности. Слушал Фредди Меркьюри. По возможности предпочитал живое исполнение – мне важно видеть лицо человека, когда он поёт, и как он это делает, особенно в некоторых местах.

   Уважал коньяк. Побаивался мать. Верил, что человек создан для счастья. Не терпел, когда врут.

   Красивый женский вокал действовал на него как пение сирен. Будь его воля, он заставил бы любого исполнителя хотя бы кусочек пропеть «а капелла», без музыкального сопровождения, лицом к лицу.

   И это требование настоящего ощущали, наверняка, все его прекрасные визави.

   Гришаня обещался к отъезду звякнуть и, конечно, не прозвякал, хотя, скорее всего, не застал меня дома. Потом перепутались все адреса, а писем уже не пишут.

   Ах ты, редиска! Ну, позвони мне, позвони мне, позвони...

   И чудится, что вот-вот в третьем часу ночи, когда больше всего хочется спать, затрещит телефон:

   – Это из Гостелерадио звонят. Вино не пьянит, а девушки из музучилища играют на гитаре и говорят, что таких поцев, как мы, которые никак не встретятся, они ещё не видели. Знаешь, я их люблю.

   И я поднимусь, и пойду, чтобы дать ему леща, и крепко обнять.

   15

   Улица Верности

   Отрок имеет быть трезв и воздержен...

   «Юности честное зерцало»

   I. Герой появляется и перекладывает ответственность

   – Майк, – позвонил мне мил друг Григорий, по прозвищу Пан-атаман за лидерство, бархатный голос и деловую журналистскую хватку, – что не забираешь тумбочку. Я её держу, а соседи зарятся...

   После обретения Молдавией независимости Гриша уволился из Кишинёвского телецентра. Жена уехала с детьми к родителям в Петрозаводск, а он оставался ремонтировать и продавать кооператив.

   Я подошёл к вечеру. Атаман перебирал в нетопленной квартире свой фотоархив, согреваясь чаем, а ненужное сбрасывая на пол. За темнеющим окном рушилась страна, которую мы знали, а новой ещё не было.

   Я присел рядом у стопки фото молодых женщин. Некоторых из них я знал – вот похорошевшая Катя, когда-то комсорг моего класса – где этот шустряк с ней познакомился, мы же учились в разных школах. Не в диспетчерской же железной дороги, где она командовала...

   Вот парный снимок с диктором телевидения блистательной Ольгой Т. Наверное, на субботнике, судя по лопате и метле в руках. Она подавала себя как леди, а оказалась по-глупому в тюрьме за убийство любовника после его шантажа.

   А вот знакомая, кажется, девчонка из политеха у микрофона на сцене, по-видимому, наш конкурс самодеятельности – безыскусная улыбка и щербинка между зубами, как у популярной певицы.

   – Смотри, – сказал я, – правда, немного похожа на Н., и щёлочка между передними зубами такая же.

   – Так это она и есть, – бросил Гриша, скосив глаза.

   – Как? – удивился я. – Это ещё с того студийного интервью?

   Пан журналист простудно кашлянул, набросил на плечи куртку и вышел:

   – Сейчас приду. Тумбочка в подвале.

   Автограф на фото отсутствовал. Я повертел в руках этот странный, не рекламный снимок, ища сходства – высокие скулы, изогнутые брови, чувственные губы, аккуратный нос. Но – мягкие, даже чуть жидковатые, волосы с пробором справа... Шатенка? И никаких локонов и рыжей бестии?

   Но главное, что работало на несхожесть – распахнутые глаза и восторженно-ясная улыбка человека, только прикоснувшегося к успеху и ещё не умеющего лукавить. Нет, не она. А может, всё-таки... Нет, путает атаманище...

   Промолчал – значит, было. А что ему следовало сказать – когда я коснулся её груди, то чуть на стенку не полез от восторга и удовольствия...

   Она оказала ему честь. И я тоже хотел бы её чести... Что, инженер Майк, завидуешь? В этом случае – да!

   Когда-то давно договорились они с Гришкой – о пикантных или деликатных деталях собственной жизни говорить от близко-знакомого, почти родственного, но стороннего лица. И дали этому парнишке имя Виталя: удобно сваливать всё на младшенького, на братишку, на недоросля... Дойдёт скоро до него черёд.

   Атаман встречался с людьми по роду занятий. Пахал, как чёрт, побочно – от простой корректуры и внештатничества в газетах-журналах до редактуры и обработки чужих рукописей. Зато у него всегда водились деньги.

   Расслаблялся марочным коньяком, втайне от матери и всегда в одиночку, обычно в  мотеле «Стругураш». Садился за руль отцовских «Жигулей» и сразу трезвел. Лазал с фотоаппаратом по горам, от которых он, Майк, однажды сорвавшись со склона, отказался. Боялся он только матери – достаточно ей повести бровью, и он сразу напрягался. Какой-то комплекс беспрекословного подчинения...

   Он пользовался женским вниманием, если хотел. Здороваясь за руку, на едва уловимый миг легонько удерживал ладонь на весу. Мог быть непривычно прям, назначая встречу. Говорил:

   – Вы мне нравитесь и очень красивы. Увидимся вечером.

   Поворачивался и уходил, не ожидая согласия, не слушая возражений, и оставляя, быть может, разборки на потом.

   Это случалось нечасто. Его должно было зажечь – требовалось восхищение.

   Не желал, чтобы угощала женщина – коньяк, вино и конфеты приносил с собой. Если в сезон – то и фрукты, и цветы. Притаскивал Моцарта на магнитофоне. Любил смотреть, как она ест, пьёт, двигается. Чуть ли не извращенец...

   Возможно, прекрасная половина бывала ошеломлена безоглядной атаманской открытостью, а может тем, что за неё уже всё решили, и это действовало магнетически. Но сдаётся – он умел это чувство праздновать.

   Может, кто-то ждёт подробностей? Их есть у меня! – он никогда ничего не рассказывал. Однажды, правда, показал, как известная по фильму о гусарах актриса с улыбкой повела рукой на бар с напитками и сладостями в своём люксе:

   – А тут всего полно!

   Его смутило, видимо, чужое изобилие. И чуть огорчённо обронил – баба как баба...

   II. Театр поднимает занавес, а кто-то познаёт себя

   Эй, Виталя, запомни – женщина это роскошный цветок, привлекающий мужчин!

   Наш Виталя (не забыли ещё, кто это?) впервые поцеловал руку женщине в соплячьем возрасте – соседке по койке в детском саду. Нравилась она смуглостью, подвижностью и головкой как из вороньих перьев. Пусть рука грязная, и кожа горькая – девчонка не утруждала себя умыванием. Но неприятие отсутствовало. С таким же успехом мог бы поцеловать и ногу. Она приняла бы это также благосклонно.

   Телячьи нежности, щенячьи восторги.

   Целовался до одури наш Виталя на новогодней нетрезвянке с комсомольским секретарём Мариной по прозвищу Коза. Потом в институте делала вид, что с ним незнакома. Это неприятно задевало. После всего считал себя Виталя по праву быть ей близким, а она демонстративно ходила всюду с очередным услужливым кавалером, далеко не последним. Больно на неё глядеть. Ухажёры раздражали. Хотелось задать им трёпку. И ей тоже. Снилась она полуобнажённая, сидящая у него на коленях...

   Торжествующе наплывала весна. Из распахнутого окна гремела пластинка «По волне моей памяти»:

   Жить в плену, в волшебной клетке,

   Быть под башмаком кокетки!

   После второго курса поехал Виталя со стройотрядом, и не куда-нибудь, а на край Чукотки, берег океана, прииск Полярный. Отряд был немаленький – сто пятьдесят человек, но девушек всего шесть – четыре отделочницы с рабфака и две поварихи. Да ещё, прикрёплённая к отделочникам, девушка командира отряда – особа неприкасаемая. И само собой девичья нравственность была высокой, а двенадцатичасовая рабочая смена без выходных – тяжёлой.

   Так что не оправдались ожидания у многих. В день отъезда выбрасывали непригодившееся – пол в мужском спальном бараке был усеян неиспользованными, но, для антуража, распакованными презервативами.

   Хорошая была у нас молодёжь, ответственная. Не так ли, Виталя?

   А первый раз с женщиной у Витали не получилось – в институте он этого не проходил. Интересной оказалась молодая дама, искусствовед, красиво говорила. А Виталя опозорился, не донёс. А потом получилось, но, от напряжения, совсем скомкано. А потом вообще не получилось. Всё не так. Лежал, уткнувшись лицом в подушку. Стыдно глядеть ей в глаза. А она лежит, курит и смотрит в потолок; и на её лице ничего не отражается.

   Через два дня она позвонила в общежитие – что не пришёл? Виталя промямлил, краснея и прикрывая трубку от вахтёрши:

   – Я был как-то не очень. Извини. Давай забудем.

   – Ду-рак, – раздельно сказала она и положила трубку.

   Неловко получилось, думает Виталя, она, кажется, переживает.

   А её подруга при случайной встрече, усмехаясь и рассматривая его, сказала – она всегда встречается с молодыми мальчиками. Потому, что они многозарядные. Но ты не беспокойся. Там уже другой мальчик – может быть, лучше стреляет. А то заходи ко мне, потренируешься. И ей отомстишь.

   Нет, спасибо, не надо. Пошёл Виталя своею дорогой. Может, стоит сходить к врачу – конечных дел мастеру. Ведь у всякого мужчины есть свой конец.

   Лысый, конечных дел мастер в белом халате, посмеиваясь, говорит:

   – Ерунда, у меня в юности тоже такое случилось. Вот тебе таблеточки. А сам способ лечения сложный – надо спать в одной постели с женщиной, но – ни-ни! В противном случае всё лечение насмарку.

   Ободрённый Виталя сунул ему в кармашек десятку и отправился к подруге подруги. Вот так и так, больше помочь мне некому.

   – Странный метод, – удивилась она. – Ладно, ночуй, не жалко.

   – А что малышке скажем?

   – Что негде тебе жить.

   И успешно лечился Виталя вплоть до третьей ночёвки; когда проснулся среди ночи, увидел безмятежное лицо спящей молодой женщины, вдохнул её душистое тепло, погладил кожу, и неожиданно подумал – а, чёрт с ним, с лечением. Она только сказать и успела – тебе же нельзя...

   Оказалось – можно, можно и можно...

   А Витале вскоре надлежит на педагогическую практику в райцентр.

   – Не оставляй меня, пожалуйста, сейчас – говорит подруга подруги. – Я только-только глаза открыла...

   – Как-то у нас нехорошо – без любви.

   – Ну что ты понимаешь в любви! Жизнь переменилась. Людям поверила. Вижу тебя – радуюсь. Гадала, за что мне такое счастье?.. – и заплакала.

   Хотелось её утешить, погладить по спине – она вырвалась и ушла в другую комнату.

   Звонит Виталя начальной подруге.

   – Уезжаю на практику. Прошу, побудь с ней рядом.

   – Во-первых, ты мне никто. Во-вторых – я не карета скорой помощи. В-третьих – сам заварил, сам и расхлёбывай!

   – Ты что, мстишь?

   – Нет!!

   Потом пришло письмо со знакомым почерком – поссорилась с подругой, запретила ей звонить и приходить. Пусть не напоминает мне о тебе.

   Дураку привалило счастье. А он не знал, что с ним делать.

   От автора – а Майку надо бы дать слово. Может, что умное скажет.

   ...Мы были шалопаями. Не хотели себя связывать. Не ясно чем озабочены. Нам не нужны были дети, а чужие и подавно. Мы не заслуживали той нежности, которая сыпалась на нас со звёзд.

   Позже встретилось, кажется, у Брехта:

   Когда-нибудь,

   Когда будет время,

   Мы перелюбим

   Всех женщин.

   Передумаем мысли

   Всех мыслителей.

   Вразумим

   Всех мужчин.

   С вразумлением шло плохо. Люди Андропова отлавливали людей в универмагах с вопросом, почему они не на работе. Где-то дули большие ветры, передвигались кадры. Система пыталась провернуть свой громоздкий механизм. Потеряла значение и уже не принималась традиционная отмазка – «У нас есть ряд объективных...»

   Нашей команде досталось задание на запись спектакля «В списках не значился» во Дворце «Октябрь» на гастролях театра «Ленком». Спектакль вначале считался высокоидейным, а потом не пошёл в эфир из-за национальной принадлежности героини. Гринёк вёл переговоры с труппой. Неподалёку от развёрнутого у служебного выхода видеовагена курили две тинэйджерки в ожидании красавца Абдулова. Одна из них щелчком бросила окурок под ноги.

   – Эй, в красном, – крикнул Гриня, – подними окурок и брось в урну!

   – Тебе надо – ты и подыми.

   – Ё... .... мать! – по слогам отчеканил Григорий. – Я тебе сейчас подниму!

   Она подобрала окурок и отнесла в урну.

   Запись вживую удалась, мы стали сворачиваться. А Атаман после абдуловских автографов подошёл к девчонке в красном платье.

   – Какая школа?

   – Вы собираетесь сообщить в школу? – напряглась она.

   – Нет, не собираюсь. Просто интересно.

   – Ну, первая железнодорожная, – неохотно сказала девушка. – Но вы не думайте... У нас хорошая школа.

   – Русский язык Ирина Львовна ведёт?

   Она хлопнула ресницами – да-а...

   – Передавай привет от Григория. Я был у неё на практике.

   – А-а... А вы здесь главный?

   – Нет. Просто помогаю ребятам, присматриваю, чтобы ничего не стащили...

   -...Ты не представляешь, Майк, с каким уважением она смотрела мне вслед...

   Через два дня мы уже записывали с помощью нашего видеовагена, в ещё перестраиваемой Малой студии телецентра, отрывки из спектаклей «Тиль» и «Юнона». Гриша тут же обдумывал будущий о театре сценарий, а я, нервничая, спешно устранял неисправность в нашем изношенном оборудовании, которое уже дышало на ладан.

   Очкастый режиссёр Вениамин тему подхватил и, ссылаясь на якобы сбои при записи, по несколько раз заставлял прогонять сцены; а когда актёры на площадке стали уже вскипать (у режиссёров это называется эмоциональный разогрев), одним махом снял всё.