Текст книги "Улица Верности (СИ)"

Автор книги: Михаил Корешковский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 6 страниц)

   Вероятно, незримо прикрывали Гришу также дед, участник бессарабского подполья, и бабушка другого деда, заведующая отделом партийного контроля.

   Дед-подпольщик отличался решительностью и ничего не боялся. Когда бабушка Лиза скончалась от рака, он не позволил произвести вскрытие.

   – Вы знаете, от чего она умерла. А если кто из морга  приедет – зарублю топором!

   Никто не приехал.

   Дедуля в молодости звался гулякой, наигрывал Баха на аккордеоне и имел в Кишинёве парикмахерскую на два кресла – за одним стоял он, за другим его батя. Мир казался деду неправедно устроенным, и Первого Мая он выходил на улицу с красным флагом. Жандармы забирали его в кутузку, но они не знали, что он коммунист и активист МОПР – Международной Организации Помощи Революционерам.

   А когда полиция накрыла кишинёвскую ячейку МОПР, дедушку спасло то, что он сманкировал сходкой ради свидания. В свиданиях этих виновно было партийное начальство – дед получил деньги и поручение купить по объявлению радиоприёмник, чтобы партийцы слушали Коминтерн, Москву. Дед был денди, и тщательно следил за собой, это и учло руководство, направляя его по объявлению в дом начальника окружного акцизного управления.

   Приёмник назывался «Телефункен», а продавала его красавица-хозяйка, молодая банатская немка. Дедуня включил приёмник, послушал, поглядел на женщину, послушал тембр её голоса, и не смог отказаться ни от одного, ни от другого.

   Вёл себя дед как джентльмен, приглашал Марлену в кафе, водил в кино, гулял в Александровском парке; и ничего не требовал, а только смотрел, как Григорий на Аксинью в «Тихом Доне», пока та боролась с собой. Он смотрел, и она смотрела. Кому какое дело...

   И здесь завершается прелюдия. Начинается фуга. Вступают партии заинтересованных лиц.

   Кривит губы бывшая подружка и караулит повсюду – ты ещё пожалеешь! И в голове деда мелькает – донесёт, про МОПР она знает... Партячейка требует порвать с буржуазным элементом, намекая на перерожденчество. Марлена с трепетом ждёт записок. Папаша дедушки, как водится, грозит родительским проклёном:

   -...И она замужем. Заберёшь её – тебя посадят, а её вернут мужу!

   – Конечно, лакомый кусочек, – увещевает старший товарищ, – я бы и сам не отказался, но дело превыше всего. Попользовался и будет.

   Деду хочется дать в морду, но он сдерживается.

   – Ей необходимо уйти к родителям, – говорит адвокат, – прожить у них год, подать в суд на развод, и только тогда она сможет вступить в новый брак. Всё остальное противоправно и может привести вас в тюрьму. И учтите, закон на стороне мужа – он оставит её без гроша.

   Соблюдая осторожность и меняя съёмные квартиры, дед с Марленой встречаются в пригородах. Она предлагает бежать в Бухарест и в большом городе затеряться. Дед уверен – именно там их будут искать в первую очередь, и не только полиция.

   – Подожди, надо собрать денег и связаться с другом детства. Он контрабандист, и у него есть связи.

   А уже кто-то видит их встречи. Муж узнает о деде и переводится в город Яссы, не преминув справиться в полиции и подключить призывной комиссариат.

   Дед ещё не достиг призывного возраста, но его снижение, по необходимости, допускалось: из-за неблагонадёжности сделали исключение. Он даёт мзду воинскому начальнику и остаётся служить, вместо военно-морского флота, в Кишинёве в пехотном батальоне. А она исхитряется приезжать поездом под предлогом женских недомоганий и необходимости лечения у своего врача в Кишинёве.

   – Золовка следит, – взволнована Марлена, – муж берет отпуск в июле, едем к его родственникам. Возможно, меня там оставят...

   Дед кусает губы, но заказанные в Бухаресте поддельные паспорта на супружескую пару с вымышленной фамилией еще не получены.

   – Ещё неделя, другая... Я заберу тебя из дома, когда ты будешь одна. С моим капитаном есть договоренность – он даст увольнительную на три дня. За это время мы пересечём границу...

   А дальше за одну ночь после ультиматума из Москвы Молдавия становится советской. Казалось, вот она, справедливость, надежда и новый мир. Дед не мог предположить, что Красная Армия остановится, и Яссы не отойдут Молдавской республике. А то бы в первый же день, когда с вокзала двигались колонны с красными звёздами, а с окраины уходили румынские части, ушёл со своим батальоном в Румынию.

   Новая граница пролегла по реке Прут. Яссы оказались на другом берегу, и, видимо, навсегда.

   Он собирается переплыть Прут, но уже созданы погранзаставы: по любому плывущему стреляют. Он пишет, как ранее уславливались, письмо – «Яссы, почтамт, до востребования»; но почтовые отправления на Румынию не принимаются. Дед идёт куда надо и просит отправить его на работу в Румынию. Но там полагают, что он уже «засвечен». И деда направляют в исполком заниматься коммунальным хозяйством.

   – Мировая социалистическая революция неизбежна, – сказал ему председатель горисполкома. – Румыния будет нашей.

   Город бомбят в первый же день двадцать второго июня. С войны дед возвращается орденоносцем, с пробитым мочевым пузырём и грамотой с факсимиле Сталина. Предчувствие его не обмануло: всё тот же старый дворник дядя Саша рассказывает, что приезжала в начале оккупации какая-то красивая женщина, искала его в гетто и не нашла.

   Шли послевоенные перемещения и фильтрация людей. У деда появилась идея: он раздобыл на черном рынке румынский паспорт, вклеил фотографию. Ему надо было купить штамп в паспорт и справку с решением о репатриации в Румынию. Его сестра в ту пору работала в медсанчасти Министерства Внутренних Дел. Дружившая с нею начальница обратилась к мужу, офицеру МВД.

   – Забудь. Репатриируют только группами и в сопровождении. При первой же проверке всё вскроется. Обвинят в шпионаже, это расстрел. А перейдёт границу без документов – на той стороне кто-то донесёт, и её тоже загребут как сообщницу. В лучшем случае её посадят, а его выдадут нам. Что он так переживает? Может, там уже детишки за подол держатся...

   Года два-три спустя дед вышел на знакомого румынского коммуниста, теперь писателя, навещавшего сестру в Молдавии. Тот усмехнулся:

   – Я понимаю, но в Румынии началась большая чистка; нежелательно попадать под горячую руку вместе с избранницей из буржуазного класса. В любом случае, не до тебя. Никакие старые товарищи в Компартии не помогут...

   Потом писатель всё-таки навёл справки, и в присланном сестре письме писал о якобы дальней родне из Ясс: троюродный брат будто бы убит бомбой в рождество 1944 года, а его жену вместе с другими этническими немцами забрали с собой отступающие германские войска...

   Отчаявшись, дед женится на молодой агрономше с сыном, присланной поднимать сельское хозяйство Молдавии. Этот мальчик впоследствии и станет отцом Атамана.

   Как обычно, в марте медленно таял слежавшийся снег. Дед прочёл в своей парторганизации закрытый доклад Хрущёва на ХХ съезде КПСС, и запросил о Марлене Международный комитет Красного Креста в Женеве. Он знал, что почта просматривается, но плевал на это.

   Красный Крест ответил по-французски – в списках перемещённых во время Второй мировой войны указанное лицо не значится. Однако, указал делопроизводитель, в соответствии с Четвёртой Женевской конвенцией, ратифицированной Румынией в 1954 году, разыскиваемая персона имела право и могла быть возвращена в страну гражданства...

   Агрономша едва смогла уговорить деда повременить с выходом из партии.

   Трудно сказать, на что он рассчитывал, ведь «коридор» на Вену через станцию Чоп по вызову Израиля ещё не существовал. И хотя дед писал по-румынски, МИД Румынии и отделы полиции в Тимишоаре и Яссах, не ответили.

   Дед спрашивал на Главпочтамте: нет ли для него «poste restante» – почты до востребования? Операторы разводили руками.

   Много спустя встретилась деду певица Тамара Чебан.

   – Бедняжка, – ласково протянула она, – ты так и не уехал!

   – Я бы уехал, Тамарочка, но не знаю куда. Поехали вместе в Париж, ты будешь петь в ресторане, а я играть на аккордеоне...

   Румынский наист Замфир с ансамблем как раз триумфально прогремел в Париже и выпустил там пластинку. А начинал, как многие, в ресторанах и клубах.

   – Смеёшься. Я артистка народная и избалованная, мне цветы и овации нужны.

   Тамару действительно звали во все концерты. Она пела ещё в довоенном хоре Кафедрального Собора, а у деда там, на воскресной службе, бывали явки. Потом на церковную службу стала приходить Марлена, чтобы повидаться. Дед в бога не верил ни в какого, но видел, как Марлена просит за него и за себя. Она была родом из Тимишоары, знала и венгерский, но молилась по-немецки.

   Если её сопровождал муж, и нельзя было подойти, Тамара передавала ей записки.

   Тамара окончила медицинскую школу вместе с дедовой сестрой, но затем, благодаря мужу, предпочла учиться вокалу. Когда она поехала в Москву получать Сталинскую премию за народные песни, то спросила одного увлечённого ею человека из аппарата ЦК – нельзя ли помочь деду. Нет, нельзя, этого не сможет никто.

   Уже столько людей знали о его Марлене, а она затерялась где-то между Дунаем и Рейном, и он не мог себе этого простить.

   V. Глава о крыше, лестнице, и замполите

   Телецентр полнился юными служивыми прелестницами. Они смотрели на нашу обувь и брюки, а мы – на губы и глаза. А по нраву приходились чуть постарше, как когда-то в школе нравились красавицы-девятиклассницы, без церемоний отбиравшие у нас, шестиклашек, резинки для стрельбы проволочками. А они могли ещё и треснуть.

   Независимость и самодостаточность стояли в подтексте.

   В то же времечко нашему Витале приятна Вероника, редактор и диктор молдавской редакции радио – глаз отдыхал: ясная, без лишнего, девушка с растущими прямо из подмышек ногами. И чтобы она ни надевала, казалось естественным и гармонично-спокойным.

   Ей он шутливо выражал приязнь, переиначив бардовские строки:

   Вероника, Вероника,

   Ты б к моей груди приникла...

   А она проходила мимо, по обыкновению, чуть приметно улыбаясь, и никого не выделяя.

   Впрочем, находилось, кому приникать.

   – У вас очень чёткое звукоизвлечение, – сказал Веронике руководитель группы дикторов на курсах в Москве. – Хотя вы не носитель русского языка, акцента у вас нет, скорее, особенность произношения. И красивая мелодика, должно быть, от молдавского. Давайте попробуем в эфире почитать стихи.

   И молдавская девушка из глубинки в эфире Московского радио читала стихи Давида Самойлова.

   Народ на телецентре отличался вышколенной моралью, и не позволял себе скапливаться у ступенек лестницы, по которым ноги Вероники, в неширокой юбке до середины колена, текли вверх. А над ними плыла-плыла под лёгкой стекающей блузкой загадочная и, должно быть, прекрасная грудь. И уже выше облаков парили плечи, шея и губы...

   Сам председатель Гостелерадио при встрече с Вероникой в коридоре терял свой хмурый облик и обретал стройность.

   Витале даже думается – её не взяли на телевидение, потому что она бы держала кадр, и все бы пялились.

   Деревенская девчонка-отличница, сидя без денег, она ходила в университет пешком, хотя напрашивался вариант проехать зайцем; жила на чае с хлебом, не подозревая, что можно одолжить трёшку и тянуть с отдачей. Она вышла замуж за такого же деревенского парня с университетом – так решили родители – проживала с ним в общежитии, и как-то поблекла.

   Сколько-то спустя пересказывала безмятежному Витале её подруга, испытующе глядя, давний с Вероникою тет-а-тет, затрагивающий его: несколько непривычно лестных слов, от которых Витале сразу стало жарко и неловко, и – «...и будь он чуть повыше, я бы за него замуж вышла».

   Виталя смешался – от рифмы, от неожиданности и оттого, что где-то это уже читал. Деревня бы ей не простила...

   ...Гринёк дело своё знал – для материала о малолетке Соне, чья молодёжная банда терроризировала целый жилой район, пробился к ней в следственный изолятор. Юрского ждал в его гримёрной с двухтомником Хемингуэя и подарочным набором коньяков КВВК. Из «молодёжки» ушёл – дал в ухо коллеге за доносительство.

   После филфака получил направление учителем в село, но не горевал, зная, что по нему тоскует армия, и скоро освободит и от докучного директора, и от ранних петухов.

   В мотострелковой части, когда полк отсыпался после ночных стрельб, замполит – мы покажем кузькину мать этому гнилому интеллигентишке! – заставлял его выпускать стенгазету о боевых успехах, и гонял вне очереди на кухню. А когда Гриша неосторожно обыграл замполита в настольный теннис, тот позаботился о его стойком определении в гальюнную команду – чистить нужники.

   Грициан исхитрился ночью через военный коммутатор соединиться с оперативным дежурным по читинскому областному КГБ, и предложил написать книгу об опасной работе чекистов. Дежурный посмеялся, но доложил наверх. Решили писать книгу о партизанском прошлом одного из генералов.

   Жизнь атамана волшебно переменилась – с замполитом не здоровался и честь ему не отдавал, а ожидая, пока того кондрашка хватит, отправлялся в областную публичную библиотеку – её он называл «облпублбибл» – для работы над материалами, или обзванивал по военной связи оставшихся участников событий.

   Книжка в стовосемьдесят страниц вышла, конечно, без его фамилии, в областном издательстве. Генерал даже отвалил Грише триста рублей, а заканчивал службу Атаман в газете Забайкальского военного округа. Один экземпляр книги в серой обложке стоял на Гришиной книжной полке – сжатая, документированная и жёстко рассказанная история нескольких молодых мужчин и девушки, знавших друг друга, и уцелевших в подпольно-партизанской войне.

   C выходом книги cобытия получили продолжение. Генерал где-то встретился с проезжающим писателем Юрием Нагибиным.

   – Знаете, Юрий Маркович, я графоман!..

   – Я люблю графоманов, – улыбнулся Нагибин. – Вы, конечно, хотите, чтобы я прочёл вашу книгу? С удовольствием сделаю это в самолёте.

   Через неделю Нагибин позвонил из Москвы.

   – Генерал, книга написана не вами...

   – Почему вы так решили?

   – Свежо написана, скорее всего, молодым человеком. Да и взгляд из сегодняшнего дня. И очень грамотно стилистически – вероятно, автор филолог.

   – Вы правы. Книга написана молодым журналистом по моим воспоминаниям. Вам бы, Юрий Маркович, аналитиком у нас в управлении работать, цены вам бы не было.

   – Не преувеличивайте, генерал. Вы и без меня справляетесь.

   ...Склонный к экзотике братишка Виталя, на гришин манер, напросился на вечер к Дане, начальнице оформительского отдела. Дана, как многие художники, оказалась земной и без экивоков – посмотрела оценивающе и трезво сказала:

   – Я сегодня задерживаюсь. Могу дать ключ, и купите по дороге продуктов. Обувь не снимайте.

   Э, нет, мы попали не в ту сказку, – подумал Виталя. И передумал.

   Она не постеснялась прийти к нему при коллегах в технический корпус:

   – Вы же обещали... Я притащила раскладушку на пятый этаж, сварила борщ.

   – Видите ли... – заметался Виталя, – срочная работа... понимаете, не хотел вас стеснять... неудобно как-то, мы едва знакомы...

   – Знакомы-не знакомы, но чтобы сегодня же вечером снесли раскладушку обратно в подвал!

   И вышла, хлопнув дверью. Коллеги ржали.

   Делать нечего, идет Виталя за раскладушкой, а Дана караулила, что ли, или увидала его в окно, и стоит на лестничной площадке перед дверью в домашнем халатике на голое тело после душа, влажные волосы распущены, вся сияет, грудь соблазнительно выглядывает...

   Виталю как ударило, вдохнул, чтобы сказать что-то, а она сунула ему в лицо кукиш и захлопнула дверь прямо перед его носом.

   Вскипел Виталя от обиды, нажал на звонок, чуть ли не вдавливая его в стенку – не работает. Стал колотить в дверь – открой, мне сказать что-то надо. Рвёт дверную ручку – мне только сказать. Я буду стучать всю ночь!..

   Соседи уже высунулись.

   – Прекратите хулиганить. Сейчас милицию вызовем.

   – Вызывайте! Мне только поговорить!

   И снова колотить, и ручку рвать.

   Уморился. Угомонился. Повернулся спиной к двери, вздохнул. Надо сматываться до милиции.

   А сзади неслышно отворилась дверь, кто-то схватил его за шиворот, втянул вовнутрь и властно прильнул к губам...

   -...Вообще-то я ничего не имею против мужчин, но я работаю и дома. И каждый день видеть среди своих холстов какого-то мужика с его носками, вещами, бритвенными принадлежностями, гладить ему рубашки, стирать трусы – нет, это не для меня... Хочешь, заходи, кроме трёх природных дней в месяц. А если в квартире пахнет скипидаром для красок, то не взыщи.

   – Ты слышишь, что говоришь? А ничего, что мы почти женаты?

   – Прости. Но я такая. Можешь меня ударить, если хочешь...

   И поцеловала его ладонь.

   Она была к нему благосклонна, и могла легко без него обходиться. Она не звонила, всё так же крыла на работе площадным матом, держала в кулаке свой мужской коллектив, и много, и удачно работала с цветом.

   Об инциденте с искусством Виталя предпочёл не распространяться. Пусть братья не тявкают. И без них тошно.

   Допускал, что, наверное, ещё руководитель её студенческого курса, какой-нибудь народный художник, будучи женатым, трахал её в своей мастерской в обмен на обожание. Пригласил показать работы. И традиционно обещал развестись...

   Если в оформительский отдел звонил Виталя, трубку снимал её зам.

   – Ушла по делам. А что передать?

   – Ничего.

   Не выдержал бесконечно долгой майской недели – поехал к ней домой разбираться: что эта бригадирша себе позволяет. Стучал в дверь, стучал.

   Выглянула соседка.

   – Она на крыше, закат рисует. Только не шумите, у нас дети спать ложатся.

   Чего там шуметь – просто рявкнуть, послать, дать пинка.

   Дана на плоской крыше пятиэтажки у запачканного краской мольберта быстро писала акварелью исчезающие красно-золотые ворота на горизонте. На раскладном стуле с наброшенным жакетом дремала её рыжая кошка. Он подошёл и стал сзади, чтобы подсмотреть и разгадать. Нагнетая в себе злость, смотрел на ровную уверенную спину в полосатой блузке и завитки волос на шее...

   Дана обернулась, не испугавшись, не выпуская кисть из руки и странно глядя. Она ждала. А он, не ощущая никакой неприязни, шагнул к ней. Целовал лицо. Показалось, что ресницы её влажны. Ему стало всё равно, что скажут соседи, коллеги, что подумает кошка. Главное – дети спят. Надо что-то важное обсудить молча...

   Ушёл незадолго до полуночи, чтобы успеть на последний троллейбус, и не напрягать её собою, разворачивая раскладушку.

   Наутро она позвонила на рабочий телефон.

   – Пожалуйста, не приходи больше. Ты вынуждаешь меня изменить жизнь. Я этого не хочу. Пока ты со мной, я не справлюсь. Не приходи.

   VI. Глава о Майке, знающем в женщинах толк

   – Вы с телевидения? – спрашивает Майка, возящегося возле своей передвижной телевизионной станции, миловидная молодая женщина с вьющимися, и, наверняка, очень мягкими волосами. – Мне нужно кое-что рассказать...

   – Извините, но я по технической части.

   – Но всё равно имеете отношение.

   – А в чём дело?

   – Я раньше на плодоовощной базе товароведом работала. Там такое делается...

   – А сейчас где?

   – В управлении общественного питания.

   – И зачем вам теперь это нужно? Вы уже не там.

   – Я-то нет, а они там, и всё так же воруют. Хотите анекдот об общепите? «Встречаются в море стерлядь и серебристый хек. Стерлядь говорит: – Привет, любимец народа! А тот: – Плыви, плыви, обкомовская б...ь!»

   – Знаете что, – записывает Майк номер телефона, – обратитесь в нашу общественную приёмную. Вам там подскажут.

   И, вспоминая этот искренний голос, неделю спустя обходит Майк кабинет за кабинетом в управлении общественного питания, пока не натыкается на ту, кого искал:

   – А вы здесь как оказались?

   – Ошибся дверью и заблудился, но на своё счастье встретил вас.

   – Уходите немедленно, – вспыхивает она и хватает за рукав, – люди же смотрят. Ждите на улице.

   Ждал и дождался – и марша Мендельсона, и криков «горько». И действительно горько – уходит от неё, единственной женщины, которая краснеет, этот милейший тип Майк. Накипело – он ей слово, она десять, пасту не закрутил, моя мама, твоя мама, мусор не вынес, я уже тысячу раз говорила... Всё не так и всё не то.

   А жить-то негде – к матери перебралась сестра с мужем и ребёнком, и второй уже на подходе. Справляется Майк в профкоме – в телецентровском общежитии очередь на заселение, ждать с полгода.

   И говорит Майку при приёме на работу Савельич, замдиректора проектно-изыскательского управления, ветеран:

   – Берёшь на себя наше оборудование, все приборы, а мы тебе место в общежитии, да ещё в придачу к окладу полставки электрика. Годится?

   А сосед по общежитию Фёдор, канцелярская крыска, бухгалтер, бахвалится:

   – Хочешь Настю-кладовщицу? Ищу, кому отдать.

   – Себе оставь. А что ты так?

   – Я худых люблю.

   Но без склада не обойтись – инструмент нужен, паяльник и всякая мелочень.

   И с требованием подписанным Савельичем посещает Майк завскладом – и возникает круглое хорошее лицо с маленьким шрамиком детства на щеке и добрая улыбка. Разговорились, заговорились и потянулись друг к другу – как будто одна душа на двоих, одно согласие, радостное слияние сфер.

   И гладит её Майк, но не забыл:

   – А что у тебя с Федькой? Знаешь, как он о тебе отзывается?

   – Пожалела я его. Хромоножка, кто его приласкает. Почувствовал, видно, себя героем. Поехали следующим летом к моим родителям на Азовское море?

   – А я вроде бы женат. И жениться больше не собираюсь. (И вспоминает жену-правдоискательницу – всем неплоха, но дура!)

   – Да не жениться, дурачок, а отдыхать. А родителям правду скажем.

   А судьба уже сажает экспедитора Примочкина в гружёный фургон с банкой спирта на коленях. Только не довозит он спирт – распивает по дороге с собутыльниками. И сразу на склад:

   – Настенька, голуба, оформи бутыль как разбившуюся... Спиши, как бой тары при транспортировке. Трёхлитровка-то стеклянная. Честное слово, не удержал.

   Настюха поднимает брови:

   – Ага, и вместо трёх литров запишем пять?

   – Ну-ну, попомнишь меня.

   И идёт Примочкин к Майку. Запиши, дескать, эти три литра на себя, как на протирку-промывку, ну, насосов, что ли. А уж я как-нибудь выручу.

   – Такую прорву спирта?.. А воздушные насосы я бензином промываю.

   – А не то я Савельичу кой-чего расскажу.

   – Чего расскажешь?

   – А про твои шуры-муры.

   – Катись со своим Савельичем.

   И слышит Майк – Савельич Примочкина уволил, а стоимость спирта в пересчёте на цену водки из зарплаты удержал.

   И зовёт Майка в кабинет, а там уже заплаканная Настя.

   – Ты, мил человек, пиши заявление. Нечего тебе между нами третьим торчать... Тебя, Настя, я человеком сделал, комнату в общежитии дал, складу обучил: нашла что-то лишнее – выстави, увидела чего-то недостаёт – спиши... А ты не стой тут, дружок, сами разберёмся. Иди, оформляйся.

   Собирает Майк подписи для увольнения на обходной лист, а один из аборигенов подтверждает: – Да, привечал Савельич Настюху. Но его можно понять. И много ли старичку надо.

   – А если я в партком пойду?

   – А что партком – ты женат, Настя не замужем, Савельич вдов. И что партком?

   Добирается Майк до склада Настину подпись получить:

   – И не противно тебе с ним?

   – Не то думаешь, не мой он человек... В долгу я... А относится почти как отец.

   Заскрипел зубами Майк и прямиком к Грише:

   – Дай ключи от дачи, забираю Настю.

   – Ты что, – блеснул очами Атаман, – нормальной женщины найти себе не можешь? Тебя лелеять будет и других жалеть? Не даст отец ключи! И оба без работы сидеть будете? Всё, возвращаешься на телецентр – я договорюсь. Поживёшь пока у тёти Беллы, только тарелку за собой мой.

   Майк все-таки к Насте – собирайся, кидай вещи в сумку, уходим. А Настя вздыхает:

   – Не иду я никуда. Есть у меня только эта комната, и дело только складское и знаю... Куда мне было деваться, я девчонкой приехала, не знала, как трудно одной, на стройку пошла бетонщицей, руки отваливались. А он с нашего посёлка, нашёл, вытащил, на курсы устроил...

   – Идёшь или нет?

   И не получает ответа.

   Григорий сам отвёз Майка к своей тётке, и бурчал по дороге:

   – Есть много женщин в нашей отчизне – худых и не очень, умных и не совсем, с жильём и без, с третьим и пятым размерами; а выясняется, что при всём богатстве выбора выбора-то нет... Ничего, прорвёмся.

   И сразу же звонит на работу жена.

   – Откуда новый телефон знаешь?

   – Гриша сказал.

   Если позвонить Атаману – телефон дал зачем? А он ответит – Затем! Разбирайся.

   – Не звони мне больше.

   – Подожди, дай выговорить. Я больше не могу, сама себе противна. Давай встретимся, поговорим. Я тебя уважаю. Я на всё согласна. Давай забудем, начнём по-умному жить.

   – Неохота начинать сызнова.

   – Проштрафилась я, хотела тебя переделать. Всё равно благодарна, что мы встретились. Приди на один только вечер, поговорим, попрощаемся. И забери своё пальто – холодно уже. Хочешь анекдот о честной жене? "Молодой муж начитался заморских журналов и просит жену заняться с ним оральным сексом.

   – Да ты что?! За кого ты меня имеешь? Да я ни в жизни!

   – Ну, пожалуйста... Ну, ради меня... Ну, всего разик...

   – Ладно. Только учти – глотать не буду. У меня от этого изжога..."

   Эта правильная леди собиралась быть открытой для радостей. В её кудрявой головке хранилась масса солёных анекдотов, и она всегда могла вытащить подходящий.

   – За пальто приду. Только обсуждать ничего не собираюсь. Можно рассказывать анекдоты.

   – Картофельные оладьи будешь? Всё равно себе готовлю.

   – Твоё дело, что ты себе готовишь...

   Нет, не возьмёшь меня на пальто и оладьи, да ещё полный стол накроет – решает Майк, – не пойду в отместку. Уговаривал себя не идти, но всё же пошёл. Он знал – она не спросит, с кем он был.

   Она подготовилась на все сто.

   – Всё, – сказал Майк, – смеяться больше не могу. Но было здорово. Назначаю тебя Шахерезадой...

   – Значит, впереди у меня тысяча и одна ночь?!

   Он посмотрел на неё в маленьком чёрном платье без рукавов, с цветочным мотивом на груди, выждал паузу и сказал – да.

   Месяцы спустя встречает Майка, прищуриваясь, начальник множительной техники управления:

   – Дошла до нас перестройка – всех руководителей выбирать будем; так директор на всякий случай Савельича на пенсию спровадил, а должность сократил, одним конкурентом меньше... Ну что, примешь ещё Настюху обратно?

   – Пошёл ты!..

   – Не кипятись, шучу я. Нравится она мне. Только замуж вышла Настя.

   Посмотрел вдаль, вздохнул и добавил:

   – За Фёдора.

   VII. «Битлз» поют шлягер «Girl», и течёт Река Молчания

   Достал себе Атаман музыкальный центр «JVC». Гасконец, его младший брат, завидовал – почём взял.

   – Тебе лучше не знать. А то матери проболтаешься.

   Майку сказал – за чеки с рук в магазине «Берёзка»; полторы штуки.

   Но что толку, если при посещении Гриши даже соседской девчонкой для проверки сочинения дверь в его комнату обязательно должна оставаться открытой.

   Тут пошёл Виталя покупать себе электробритву с сеточкой – тонкое даёт бритьё, для девичьей кожи приятней. И в недрах Кишинёвского универмага при покупке знакомится он с токарем Жуковым. Но не с простым, а из оборонки, и по заводскому прозвищу «ТыБы»:

   – Ты бы не мог такую-то штуку сварганить? А такую?

   Собирал токарь Жуков многие годы не только подводные лодки, но и пластинки – сплошь классика, тысяч пять, по меньшей мере, собрано. Вся квартира на Московском проспекте аккуратно ими заставлена.

   И опять же не простым оказался токарь – музыку кожей чувствовал. И повадились братья-разбойники слушать её и на магнитофоны переписывать.

   Виталя по молодости безуспешно пытался перетянуть токаря на правильную сторону, но для того ни Элвис, ни Хейли, ни «Бесаме мучо» ничего не значили. Доминго он принимал, а про «Rolling Stones» говорил:

   – Тоже мне великие – ни петь, ни играть не умеют. А «Стабат Матер» написать кишка тонка?..

   ...В один из воскресных дней пробили полуденные колокола – сидит на кухне гостящая племянница: чистое лицо и профиль Марианны – символа Франции. С таких пишут Делакруа «Свободу на баррикадах». И, конечно, умница, и, конечно, спортсменка, и, конечно, комсомолка, и даже – проболтался прямодушный Жуков – секретарь одного из обкомов комсомола.

   По обычаю, хотели бы братишки рассудить меж собою, кто будет новенькую гулять, но по лицу Витали поняли: горяч и опасен! – и отошли в сторону. Стал Виталя к той поре средним начальником, мог позволить себе утром провести планёрку, отдать распоряжения и уйти, будто по прочим делам.

   Как будто заново открылся весь окоём – старинное, верное слово. Наполнилась и стала понятной жизнь. Потащил её к местной знаменитости – народному художнику-самоучке. Оттуда в парковое великолепие Комсомольского озера.

   В мужской монастырь, представившись журналистами – иначе бы не приняли. Помогала на кухне, сварила братии грибной суп.

   Обитатели говорили о своих непростых путях к вере, а она спросила – заменяет ли служение богу любовь к человеку.

   – Бог есть абсолютная, – ответил настоятель, – всеобъемлющая и бесконечная любовь.

   – А в чём секрет счастья?

   – Знать, что бог находится в каждом, ложиться с миром, вставать с радостью.

   – Как-то неловко обманывать людей.

   – Мы не обманываем, я окончила журналистику. И хотела их знать. Они искренни и заслуживают уважения. Почему у людей всё так сложно, а у них просто и ясно?

   – Тебя что-то беспокоит?

   – Я бы обработала их истории и свела в сборник, но это не напечатают...

   А дальше – подземный, необъятно-удивительный город: Криковские винные хранилища. Дегустационный зал, похожий на храм. И по старой памяти конноспортивная школа – посадить её в седло. И мореплаватель Арсений, знаток всего и вся о «Битлз»...

   – Ты какой-то не такой, сынок. Ты в порядке?

   – Много дел, мама. И это замечательно. Всё нормально.

   Лето шумело зелёными знамёнами. Спал как ребёнок.

   Даже Атаман не выдержал:

   – Эй, парень, тут клубом нецелованных и не пахнет...

   – Жару ей хочется, – встрял Майк.

   А блаженный Виталя даже не обратил внимания.

   К вечеру пятого дня позвонил мрачный Жуков:

   – Не моё это дело, только собрала наша комсомолочка вещи и двинулась к поезду. Эх, ты... – старик запнулся. – Ну что за жизнь! – и положил трубку.

   Как ужаленный, метнулся Виталя на вокзал: сначала Витька Солдатов, машинист – вместе в пионерлагере маялись, вокзальная всёзнающая милиция, девочки в кассе. Обаял проводницу, договорился и, сдерживая биение сердца, открыл дверь купе, как и рассчитывал, уже начавшего движение поезда.