Текст книги "Парни из легенды"

Автор книги: Михаил Савельев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 8 страниц)

Командир роты, оценив обстановку, уточнил задачу каждому взводу и вполголоса подал команду:

– Приготовиться к атаке!

Минометчики открыли беглый огонь по центру деревни, где на небольшой площади было отмечено скопление автомашин. Рота поднялась в атаку.

В окна домов, где располагались гитлеровцы, полетели гранаты, затрещали автоматные очереди. Внимание и силы врага были прикованы к западной окраине деревни. В воздух взвилась красная ракета – пора! И тогда комбат поднял в атаку батальон.

Бой длился сорок минут.

Фашисты оставили в селе всю свою технику, много убитых. В этом бою мы захватили первых пленных. Двенадцать гитлеровцев. Еще довольно самоуверенных и наглых. Однако один из них назвался антифашистом, заявил, что сдался в плен добровольно и охотно ответит на все вопросы, интересующие советское командование. Его немедленно допросили и, убедившись, что показания пленного достаточно ценны, сразу же отправили в штаб армии.

Наши потери в том бою были невелики, но получил тяжелое ранение лейтенант Алимов…

И подчиненные, и старшие офицеры знали Алимова как требовательного и заботливого командира, храброго воина. Я же запомнил его и другим. Как-то в землянке, прочитав письмо от матери, он задумчиво произнес такую фразу: «Дорогая ты моя… за что вы, наши матери, терпите такие лишения, такие муки?»

После госпиталя Алимов попал в другую часть, и о дальнейшей его судьбе я ничего не знаю.

Недавно встретил я старого боевого товарища, Героя Советского Союза Михаила Васильевича Щеникова. Обычные вопросы и обычные ответы: как живешь? чем занимаешься? а помнишь?…

Да, помню. Морозный январь 1943 года. К этому времени у меня было и ранение, и госпиталь, и назначение в другую часть, на другую должность. Я – заместитель начальника штаба бригады. Щеников – командир батальона. Часть ведет наступление из района Кантемировки на Россошь. Ворвались в город. Гитлеровцы цепляются за каждую улицу, за каждый квартал, переходят в контратаки. Усиленный батальон капитана Щеникова ведет бой в районе железнодорожной станции. Здесь противник сопротивляется особенно упорно. К десяти часам вечера весь город в наших руках, а там все еще идет бой, и капитан Щеников докладывает по рации:

– Противник предпринимает контратаки силами пехоты и танков. На станции стоит несколько эшелонов с грузами.

Щеников просит подкрепления, но у комбрига резерва нет. А тут и связь с батальоном прервалась. Мне было приказано выяснить обстановку на месте и принять необходимое решение.

На броневике отправляюсь в район вокзала. Рация настроена на волну Щеникова, но она молчит. Пулеметные очереди становятся все чаще и ближе, изредка стреляют танковые пушки. И вдруг радист протягивает мне наушники:

– Капитан Щеников…

Прижимаю телефон к уху и слышу:

– …жмут на Серегу, а ты, горе луковое, топчешься на месте. Бей их по загривку! Справа их стукнет Вавила, Глазок тоже поможет. Начнем через четыре минуты и разом прикончим фрицев… Через четыре минуты!…

Я знаю, что «горе луковое» – это командир третьей роты, старший лейтенант Горюнов. Его рота вышла на улицу, по которой можно обойти контратакующих фашистов с тыла. Вавила – командир группы лыжников, приданных батальону, а Глазок – командир роты автоматчиков. Ясно, что Щеников решил нанести концентрированный удар по контратакующей группе врага и разгромить ее.

Обстановка прояснилась. Щеников действовал правильно и решительно. И помощь ему не нужна. Я приказываю водителю повернуть в приданную батальону артиллерийскую батарею.

Артиллеристы отражали яростные контратаки танков врага. Бой был жестоким. Одно наше орудие вышло из строя, одно – повреждено. Были потери и в людях.

Но восемь танков врага подбиты, его контратака отражена. Батальон Щеникова овладел станцией. Уцелевшие гитлеровцы ушли. Город Россошь был освобожден Эшелоны с военными грузами, стоявшие на станции, стали трофеями батальона Щеникова.

Вскоре после освобождения Россоши значительная группа офицеров и солдат бригады была награждена орденами и медалями. Среди награжденных был и комбат Щеников. Ему вручили орден Отечественной войны I степени.

Таким вот решительным, смелым и неунывающим видел я Щеникова в боях за освобождение Харькова, на Курской дуге, при форсировании Днепра, при освобождении Киева. А в последние дни войны, уже будучи в другой части, я узнал о присвоении майору Щеникову звания Героя Советского Союза и от души поздравил его с заслуженной наградой Родины.

ЛОНДОН СЛЫШИТ ЗВУКИ БОЯ

Второй месяц ведем наступательные бои. Зима выдалась суровая, многоснежная. Наступать можно только вдоль дорог. Фашистам держать дороги под плотным огнем – дело нехитрое. А каково преодолевать эти огневые заслоны!

Да и отвоевав частицу своей земли, мы находили ее опустошенной. На месте населенных пунктов стояли только закоптелые русские печи с сиротливо торчавшими трубами. Негде было даже обогреться. Но и печи оставались только потому, что фашистское воинство слишком спешило удрать. Ведь в приказе Гитлера говорилось, что при отступлении надлежит сжигать дотла все деревни и взрывать печи. А печи оставались не взорванными.

Отступая, фашисты угоняли наших людей в рабство, а слабых расстреливали, бросали в колодцы или сгоняли в общественные здания и там сжигали заживо. Угоняли или уничтожали и скот.

Не могу забыть участок железной дороги, на который мы вышли, наступая со стороны Козельска на Сухиничи. На протяжении многих ее километров стыки рельсов были подорваны толовыми шашками так, что один конец каждого рельса был разрушен. А рядом на земле лежали подорванные телеграфные столбы.

Ничего живого и ничего такого, чем можно было бы пользоваться. Тактика выжженной земли.

И как– то вечером совсем неожиданно вошли мы в небольшую деревушку, окруженную лесами. Уцелевшую деревушку с живыми людьми. Но и здесь, не обошлось без трагедии.

Под окнами деревянного домика на снегу чернел небольшой холмик свежевскопанной земли, на холмике крестик, а на нем серая детская кепочка.

В этой деревне наша часть остановилась на ночевку. Проследив, чтобы все люди были размещены, мы с командирами подразделений с удовольствием вошли в теплую хату и скоро – впервые за много дней – пили чай, сидя за настоящим обеденным столом. Хозяйка с девочкой, не желая стеснять «начальников», ушла ночевать к соседям, и мы свободно разговаривали о предстоящем боевом дне.

– А вот эту деревню горе обошло,– произнес кто-то из командиров.

– Да похоже, что не совсем так,– возразил я, – вспомнив маленький могильный холмик.

В это время в хату без предупреждения вошел невысокий старик с аккуратной бородкой. Потоптавшись у порога, он снял шапку, поздоровался. Мы вопросительно смотрели на него. Войдя вслед за стариком, Николай Усов объяснил:

– Разыскивал командиров, поговорить хочет…

– Верно парень сказал. Очень всем нам хочется узнать, как идут дела на фронте. А то ведь фрицы говорят, что отступают временно.

Успокоив старика, заверили его, что у фашистов теперь путь один – на запад. Погоним их до самого Берлина, А потом я спросил, не знает ли он, что за могила на краю деревни прямо под окнами дома.

– Знаю, как же. У соседки моей горе-то это случилось. Вчера утром спешили фашисты, изверги, страшно. А жрать-то, видать, хочется… Вот один из них выскочил из машины и – во двор к Пелагее. Накинул корове на рога ремень и потащил со двора. Пелагея в слезы, уцепилась корове за шею и кричит; «Оставьте, оставьте нашу кормилицу! Ведь дети у меня малые…» Фашист ногой ее в живот… Падая, женщина закричала: «Сыночки, корову нашу уводят!» Выскочили ее мальчуганы, кинулись к тому фашисту, про сестричку маленькую лепечут и тоже корову за шею ухватили… А фашист их из автомата… Обоих…

Много мы уже видели следов фашистских зверств, этот рассказ заставил нас кулаки сжать от ненависти.

В середине января мы обошли Сухиничи с юга и перерезали дорогу, ведущую из города на запад. Но у нас не было сил, чтобы идти на штурм Сухиничей. Фашисты это знали, и уходить из города не собирались. А мы считали, что держим врага в кольце, и ждали подкрепления.

В двадцатых числах прошел слух, что подкрепление прибыло, готовится наступление на город и что звуки этого, боя донесутся до Лондона. Слухи подтвердили. На наш участок фронта прибыла радиостанция «Говорит Западный фронт». Она и будет передавать репортаж на Лондон о бое за освобождение Сухиничей.

Артиллеристы начали подготовку еще до рассвета. В девять часов в атаку пошли танки и пехота… А к полудню город уже был в наших руках. Многих гитлеровцев перебили, немало их сдалось в плен. Были захвачены многочисленные трофеи. Сто вагонов только с боеприпасами. Словом, гитлеровцы оставили город весьма поспешно. А секрет раскрывался просто. Две наши дивизии были направлены в обход Сухиничей с задачей отрезать врагу пути отступления. Разгадав маневр нашего командования, гитлеровцы начали поспешно отступать. Настолько поспешно, что сам командующий обороной города генерал фон Гильс бежал чуть ли не пешком, оставив во дворе дома, в котором жил, прекрасную легковую машину. Этот трофей был отправлен командующему армией.

И Лондон действительно слушал эхо этого боя. Как мы узнали потом, в Лондоне из репродукторов отчетливо доносилась артиллерийская канонада. Когда началась атака, были слышны мощное русское «ура» и беспорядочная стрельба еще уцелевших вражеских огневых точек и отдельных автоматчиков. А слова диктора о том, что противник обращен в бегство и русские солдаты занимают вражеские позиции, были встречены тысячными толпами собравшихся у репродукторов англичан овацией и возгласами: «Да здравствует Россия!», «Да здравствует Красная Армия!»

Гитлеровское командование долго не могло смириться с потерей Сухиничей и не раз предпринимало отчаянные попытки вернуть город, бросало в бой большие силы авиации, танков, пехоты, наносило мощные артиллерийские удары. И после каждой попытки овладеть Сухиничами фашистам приходилось подводить печальные итоги.

Но, конечно, в этих боях несли потери и мы. Были убитые. Именно здесь, в Сухиничах, были тяжело ранены командующий 16-й армией генерал Рокоссовский и командир 328-й стрелковой дивизии полковник Еремин.

Бои за освобождение и последующее удержание Сухиничей нас многому научили.

МАЛЕНЬКИЙ ПАСТУХ

Собственно, пастухом его сделали несколько позже, и сделали разведчики. А встретились мы с ним еще зимой, когда у пастухов вообще нет работы. Встретились в только что освобожденной деревне, в которой и скотины-то никакой не осталось. Да и самой деревни тоже не было. Стояли только трубы да объемистые русские печи.

За одной из таких печей я заметил мальчугана лет десяти. Мальчик с любопытством рассматривал остановившиеся машины и сидевших в них военных. Убедившись, что это свои, он шагнул из-за печи и, засунув кисти рук в рукава фуфайки, зябко передернул плечами. Я подозвал мальчика и спросил:

– Что ты здесь делаешь?

Мальчик с недоумением посмотрел мне в глаза и пожал плечами. Да и что он мог ответить на такой вопрос? Мальчика звали Толей. Толя Григорьев. Он был единственным человеком, уцелевшим в этой деревне. Перед отступлением фашисты расстреляли всех жителей, а деревню сожгли. Толя с матерью прятались в погребе у соседей. Нашли их и там. Но мальчика не заметили. Вылезая из погреба, мать шепнула: «Сиди… Вылезешь, когда наши придут».

Дождался мальчик своих. И нам надо было решать его судьбу. Я подозвал командира разведроты и, кивнув на мальчика, сказал:

– Его зовут Толя Григорьев. Остался сиротой, остальное сами видите. Отправьте его в тыл бригады. Накормить, потеплее одеть… А дальше – посмотрим. Ты согласен, Григорьев?

Мальчик радостно кивнул головой и, оглядываясь на нас, зашагал с капитаном к броневику.

Не захотел Толя уходить от разведчиков, упросил, чтобы его оставили на кухне – повару помогать. И картошку чистил, и дрова колол, и посуду мыл. Но, конечно, больше всего любил слушать разбор проведенных разведчиками поисков. Он даже отпрашивался у повара с кухни: «Разрешите, я пойду послушаю, как они хвастать будут».

И разборы эти пошли Толе на пользу. Скоро он уже знал, и как надо через окоп перемахнуть, и как фашисту кляп в рот сунуть, и как пленного вести, чтобы не оглядывался, а шел по-быстрому. Словом, парень кое-чему научился и стал проситься в разведку. Разведчики «не отказывали» мальчугану, только откладывали на другой раз. Уходя в разведку, старшина роты обычно говорил:

– Задание у нас сегодня сложное… Вот в другой раз пойдем, тогда и тебя возьмем.

Повторялось это уже не однажды, и Толя, поняв, что старшина хитрит, тоже решил пойти на хитрость.

В начале мая получили разведчики задание захватить языка в квадрате N. Предполагалось, что туда прибыли новые части. Нужно было уточнить. Разведчики, готовились тщательно. Готовился и Толя. Тайком, конечно.

В ту ночь, когда разведчики уходили на поиск, старшина опять сказал Толе:

– Сегодня у нас очень ответственное задание. И опасное. Нельзя тебе… В другой раз.

И ушли. А Григорьев сунул за голенище трофейный кинжал – и за ними. Моросил весенний дождик, ночь была темная, самая подходящая для поиска. Разведчики шли спокойно. Толя старался не упустить их из виду, но близко не подходил.

Разведчики остановились. Прислушались, легли на мокрую землю. Лег на землю и Толя. Поползли разведчики… И Толя вслед за ними. Увлекся и не заметил, что разведчики затаились. Ползет, старается. А те услышали: ползет кто-то. Приготовились к встрече, ждут. А Толя знай себе ползет. Так и приполз прямо к старшине в руки…

А что было разведчикам делать? Враг рядом. Вернуть мальчишку назад – как бы хуже не было. Оставлять здесь нельзя. Буркнул старшина что-то себе под нос и решил:

– Пусть идет с нами. – И добавил персонально Толе: – Держись около меня.

Доползли до самого фашистского окопа. Старшина осторожно приподнялся на бруствер – наблюдает. И Толя рядом с ним. Дышит прямо старшине в ухо. Видит совсем недалеко стоит на площадке станковый пулемет и около него фриц с автоматом. Старшина, конечно, соображает, как фрица взять, но – надо же! – в это время Толя срывается с бруствера и падает на дно окопа. Фашист резко повернулся, вскинул автомат и смотрит на мальчишку. Только ведь ночь и дождик – разве разглядишь, что там свалилось в окоп. А Толя сжался в комок, скулит и крутится на одном месте. Видимо, ногу сломал. Или вывихнул. Немец постоял, постоял, жал автомат к бедру и стал подходить к Толе. А тот все попискивает и крутится потихоньку. Фриц подходит все ближе и ближе. Так и подошел к самым разведчикам.

Дальше все пошло как обычно. Навалились разведчики на фашиста: один выбил из рук автомат, другой в это время сунул ему в рот кляп, третий руки за спину вывернул. Готово!

Старшина повернулся к мальчишке, шепчет:

– Как нога? Идти сможешь?

А с ногой ничего и не случилось. Оказывается, Григорьев, упав в окоп, на ходу сориентировался, что делать. На обратном пути действовал мальчуган как заправский разведчик – четко, тихо, дисциплинированно. Не получил ни одного замечания.

На допросе пленный рассказал и с том, как, услышав шум, подумал, что в окоп свалился заяц или кабан. И пошел, чтобы уточнить…

Командир разведроты представил Григорьева к правительственной награде – медали «За отвагу» – и подумал, что из паренька может толк получиться. Не лишний он в разведке. Рискованно, конечно, только ведь разведке без этого нельзя.

А вскоре в роте появилась коза. Вручил ее старшина Толе и сказал:

– Паси. Пастухом тебя назначаю.

Парень, конечно, разобиделся, побежал жаловаться капитану. А тот смеется:

– Ничего, ничего, знакомьтесь, пусть коза тебя хозяином признает. И когда будет она за тобой без привязи ходить, пойдешь с ней в разведку.

Через три дня демонстрировал Толя свои успехи в обучении животного. Глядя, как коза ходит вслед за мальчиком, разведчики хохотали, словно в цирке. А коза, оказывается, кличку свою приняла и на зов мальчика: «Манька, Манька!» – отвечала блеянием: «М-е-е-е!»

Разработали разведчики Толе легенду и переправили его к деревне, занятой фашистами. Прошел мальчик с козой по деревне в один конец, потом в другой… А на следующую ночь вернулся в роту с интересной информацией. И еще раз ходил Григорьев в тыл врага. И опять удачно. Так бы, наверное, и прижился парень в разведроте, да приехал в бригаду командир корпуса вручать награды отличившимся. И был очень удивлен, когда из строя вышел мальчуган и, приложив руку к пилотке, представился:

– Товарищ генерал, рядовой Григорьев прибыл за получением награды!

Но руку комкор подал, как и всем другим, поздравил с наградой и даже сам прикрепил медаль к гимнастерке Толи.

А потом сказал комбригу:

– Война – дело не детское. Ему учиться надо, отправьте Григорьева в Суворовское училище.

МОЙ КОМАНДАРМ

О командующем 3-й гвардейской танковой армией Павле Семеновиче Рыбалко я должен рассказать уже хотя бы потому, что под его командованием шел трудными дорогами войны с ноября 1942 года до 9 мая 1945 года. Да и после победы продолжал службу под его руководством до апреля 1947 года, когда маршал бронетанковых войск Рыбалко был назначен на должность командующего бронетанковыми и механизированными войсками Советской Армии.

Все, о чем я буду говорить дальше, происходило в войсках 3-й гвардейской танковой армии. Люди, о подвигах которых пойдет рассказ, тоже служили и воевали под командованием прославленного военачальника.

Назначение в 3-ю тогда еще просто танковую армию я получил, когда армия после тяжелых наступательных боев в районе Козельска была выведена в резерв Ставки Верховного Главнокомандования и ее части сосредоточились в Кобылянских лесах южнее Плавска.

С предписанием Главного Управления кадров Красной Армии мы впятером прибыли в расположение штаба армии поздно вечером и были готовы к тому, что начальство нас примет только утром. Все мы за дорогу основательно устали, продрогли, проголодались и, признаться, думали только о том, чтобы скорее попасть в теплый угол для ночлега. Однако начальник отдела кадров, ознакомившись с нашими документами, тут же позвонил куда-то по телефону и сказал нам:

– Командующий примет вас через 15 минут. Пойдемте…

По крутому склону оврага в темноте, сгущаемой кронами могучих елей, вилась узкая, протоптанная в снегу тропинка, по которой мы добрались до землянки командарма. В землянке было тепло.

Адъютант командующего, встав из-за стола, вежливо предупредил:

– Придется немного подождать.

Через несколько минут от командующего вышел танкист-полковник, и нас пригласили в «надземный кабинет» командарма. За столом сидели два генерала: командарм и член Военного Совета генерал-майор Мельников.

Уже тогда, во время первой беседы с командармом, мы почувствовали, что попали к человеку требовательному, внимательному и заботливому. Он выслушал наши короткие доклады – кто с какой должности и на какую назначен, поинтересовался, где и как живут наши родные, коротко рассказал, как дралась армия с врагом, какие ошибки были допущены ее отдельными частями. Спросил, есть ли у кого из нас вопросы или претензии, связанные с назначением на новые должности, и предупредил:

– Служба в танковых войсках – нелегкая. Она требует от командиров особой четкости и высокой организованности. Желаю вам успеха!

А потом мы – его подчиненные – открывали в командарме все новые качества, которые вызывали у нас и восхищение, и удивление. Удивляла его прекрасная память и отличное знание людей. Он знал не только по фамилиям, но и в лицо почти всех командиров батальонов и многих командиров рот. Знал их характер, способности, воинское мастерство. И нередко бывало так, что, ставя командиру соединения частную боевую задачу, Рыбалко называл и командира части или подразделения, которому следует поручить выполнение этой задачи. Приведу пример.

В ходе Висло-Одерской операции надо было захватить крупный узел железных и шоссейных дорог город Ченстохову, который находился в 60 километрах южнее полосы наступления армии. И командарм, отдавая приказ командиру корпуса, сам назвал исполнителей этой задачи – танковый батальон майора Хохрякова и мотострелковый майора Горюшкина.

Операция была проведена блестяще!

Отличное знание подчиненных, умелое использование их способностей, особенностей характера помогали командарму правильно расставлять силы и в наступлении, и в обороне, способствовали успехам армии в выполнении боевых операций. Запомнились и такие черты характера нашего командарма, как смелость и решительность. Об этом уже после войны в своих мемуарах хорошо сказал командующий фронтом маршал И.С.Конев. Приведу его слова:

«Павел Семенович Рыбалко был бесстрашным человеком, однако никак не склонным к показной храбрости. Он умел отличать действительно решающие моменты от кажущихся и точно знал, когда именно и где именно ему нужно быть. А это необыкновенно важно для командующего. Он не суетился, как некоторые другие, не метался из части в часть, но, если обстановка диктовала, невзирая на опасность, появлялся в тех пунктах и в тот момент, когда и где это было нужно. И в этих случаях его ничто не могло остановить».

Рыбалко был новатором в тактике ведения боя. В киноэпопее «Освобождение» показан эпизод, когда по приказу Рыбалко танки ночью идут в атаку с включенными фарами и под рев сирен. Хотя в фильме эпизод и смещен по времени, но реален он вполне. Это произошло четвертого ноября 1943 года на Лютежском плацдарме. В этот день наступающие на Киев части общевойсковых армий должны были прорвать оборону гитлеровцев, а 3-я гвардейская танковая армия – через прорыв выйти на оперативный простор и развивать наступление. Но день выдался дождливым, авиация в воздух подняться не могла, и наступающие части, оказавшись без поддержки с воздуха, прорвать оборону врага на всю ее глубину не смогли. Командующий фронтом генерал Ватутин приказал Рыбалко ввести в сражение танковую армию.

Наступала ночь. На землю опустился туман. В трех шагах уже ничего не было видно. Как вести в атаку танки? А ждать утра – значит дать противнику возможность привести себя в порядок, подтянуть резервы. И Рыбалко принимает упомянутое выше неожиданное решение. И что особенно важно, эта атака принесла танкистам полный успех. Враг был обескуражен, деморализован и в панике отступил.

…Форсирование Днепра. Никогда и нигде еще танковые соединения не форсировали водных преград. Это считалось задачей общевойсковых соединений. Но армия получила приказ продвигаться к Днепру со скоростью 100 километров в сутки и не позднее 22 сентября выйти к реке в районе Переяслава. Выполняя этот приказ, части армии далеко оторвались от общевойсковых соединений и 21 сентября вышли к реке. Так неужели ждать, пока «царица полей» подойдет и организует переправу!

Помню, как в прибрежных тальниках на песчаной дороге нашу бригаду догнал на своем неизменном «виллисе» командарм. Он только что, прямо на дороге, допросил «тепленьких» пленных и окончательно утвердился в своем решении форсировать Днепр и захватить плацдарм на правом берегу.

Остановив «виллис, Рыбалко неторопливо вылез из него, выслушал доклад комбрига, похвалил за быстроту действий, а затем объявил свое решение.

– Теоретики, да и практики утверждают, что в подобных случаях нужны переправочные средства, артиллерийская поддержка и время на подготовку. А у нас с вами нет времени, а значит, нет и всего остального. И мы, в частности ваша бригада, должны соверши бросок через Днепр с ходу, на подручных средствах… Ни пуха вам ни пера!

Выполняя, приказ командарма, танкисты начали форсирование Днепра и провели его успешно. В результате был захвачен плацдарм, начались бои за его расширение.

Этот, ставший потом знаменитым, Букринский плацдарм стянул к себе большие силы врага.

А в октябре по приказу командующего фронтом Рыбалко так же внезапно и совершенно незаметно для врага перебросил свою армию с Букринского на Лютежский плацдарм. Кстати, этот эпизод тоже нашел отражение в киноэпопее «Освобождение». С Лютежского плацдарма в начале ноября 1943 года танковая армия Рыбалко вступила в бои за освобождение столицы Украины.

…Июль 1944 года. Войска 1-го Украинского фронта готовились к Львовско-Сандомирской операции, для ознакомления с замыслом командования Рыбалко вызвал к себе командиров и начальников штабов соединений и отдельных частей. В светлом буковом лесу саперы построили легкий навес с одной стеной, на которой офицеры оперативного отдела повесили большую карту. С указкой в руке Рыбалко подошел к ней.

– Отсюда, из района Луцка, фронт будет наносить удар в направлении Рава-Русская. Второй удар – из района Тернополя на Львов с целью окружения и разгрома Бродской группировки врага. На этом направлении вводится в прорыв и наша армия…

Утром 13 июля после мощной артиллерийской подготовки и авиационной бомбардировки позиций гитлеровцев наши части перешли в наступление. Но прорвать сильную, эшелонированную оборону врага в первый день не смогли. И только к исходу второго дня на правом фланге в районе Колтово в обороне фашистов была пробита брешь километров 5-6 по фронту, да и то не на всю глубину.

А враг, непрестанно переходя в контратаки, грозил ликвидировать и этот небольшой коридор.

И снова перед Рыбалко встал вопрос: ждать, пока пехота завершит прорыв, или рвать последнюю полосу обороны врага своими силами и выходить на оперативный простор? Обстановка, опыт, интуиция военачальника подсказывали, что промедление может привести к тому, что наступление придется начинать заново.

Пригласив к себе начальника штаба армии генерала Бахметьева и члена Военного совета генерала Мельникова, Рыбалко объявил:

– Считаю, что нам надо немедленно вводить в бой для завершения прорыва две бригады, выводить армию на оперативный простор и выполнять поставленную задачу.

Бахметьев и Мельников с решением командарма согласились. Военный совет фронта дал «добро», и Рыбалко по узкому, простреливаемому с обоих флангов коридору, отражая частые контратаки, повел свою армию в прорыв.

Вслед за Рыбалко по этой узкой, постепенно расширяемой полосе пошла в прорыв и танковая армия генерала Лелюшенко.

Вырвавшись на оперативный простор, танковые армии осуществили окружение Бродской группировки гитлеровцев. Их оборона в районе Львова была разрушена, подходившие резервы смяты. Танкисты армии Рыбалко устремились на Перемышль и овладели им.

Так же смело и решительно вел Рыбалко танки на штурм Берлина, на освобождение Праги.

Все мы, служившие под командованием генерала, потом маршала бронетанковых войск Павла Семеновича Рыбалко, знали его как смелого и решительного полководца, внимательного и заботливого по отношению к подчиненным, непримиримого к врагу.

В Центральном музее Вооруженных Сил СССР хранятся реликвии, связанные с боевой деятельностью командарма 3-й гвардейской танковой армии. На родине полководца в селе Малый Истороп Сумской области создан мемориальный музей. Именем маршала названо Ташкентское высшее командное танковое училище.

Павел Семенович Рыбалко родился в 1894 году в семье рабочего и до призыва в армию тоже работал на заводе. Активно участвовал в Великой Октябрьской социалистической революции, вступил в Красную гвардию… И прошел трудный путь от рядового до маршала бронетанковых войск.

ПАРНИ ИЗ ЛЕГЕНДЫ

О разведчиках из бригады Головачева ходило немало легенд. Много необычного – даже для военных лет – было на их счету. Головачевцы умели «организовать» перестрелку между подразделениями гитлеровцев и под шумок взять пленных. Могли выкрасть и штабного офицера – прямо из постели.

Основа для легенд была прочная, богатая. А главным исполнителем, обычно и организатором славных дел был командир взвода разведки Герой Советского Союза гвардии лейтенант Василий Федорович Калишин.

На его боевом счету значились, например, такие дела: во вражеском тылу пустил под откос два воинских эшелона, взорвал три железнодорожных моста, сжег два танка, захватил и доставил в часть сто тридцать пленных.

Как известно, разведчики пленных группами не брали. Брали по одному, «деликатно» и целехонькими добавляли в часть.

Происходило это, к примеру, так…

У самого окна штабной землянки остановился «виллис». Из машины вышел генерал Рыбалко. Выскочив из землянки, я пытался отдать рапорт, но командарм, протянув руку, поздоровался и коротко спросил:

– Головачев у себя? Проведите.

В землянке комбрига командующий сел к столу, побарабанил по столешнице пальцами и, глядя в лицо полковника, вполголоса произнес:

– Александр Алексеевич, достань мне языка. Офицера. И очень желательно штабного. Надежные люди у тебя есть?

Вопрос командарма можно было считать риторическим. Он знал, что в бригаде Головачева надежные разведчики есть. Потому и приехал.

В те дни мы еще не знали о назревающих событиях в районе Курской дуги. А в высших штабах уже было кое-что известно. И это «кое-что» надо было проверить. Но тогда, повторяю, мы этого не знали. Однако сам факт, что генерал Рыбалко лично ставит задачу Головачеву – достать штабного офицера, говорил нам о многом.

А генерал, взяв у адъютанта карту, развернул ее и стал показывать неочиненным концом карандаша:

– Вот тут, в деревне Марковка, располагается штаб 285-го пехотного полка. Надо взять языка отсюда. Недели Александр Алексеевич, на это хватит?

– Хватит, товарищ командующий.

– А как думаете организовать операцию?

– Поручу это дело Калишину. И товарищей подберем соответствующих.

– Согласен. Только не товарищей, а товарища, это дело чем меньше людей пойдет, тем лучше. И разрешите Калишину самому подобрать напарника.

Командарм уехал. А мы начали готовиться к проведению операции. Надо было продумать и организовать переход через передний край, подготовить меры прикрытия на случай неудачи, разработать несколько вариантов захвата языка и его доставки.

Калишин, выслушав комбрига, попросил в напарники сержанта Крутышева:

– Бабаджанова бы тоже хорошо, да лицо у него смуглое, не русское. А задача ясна. Выполним, товарищ полковник.

– Ни пуха вам ни пера. Готовьтесь. Когда все продумаете – доложите мне. И перед уходом хорошенько выспитесь.

…Началось все по плану. Темной ночью разведчики подползли к первой траншее врага. Выследили, в каком месте и через какое время встречаются патрульные, охраняющие траншею. И перемахнули через окоп, когда патрульные разошлись в разные стороны. Между первой и второй траншеями в маленьких окопах сидели ракетчики и время от времени пускали осветительные ракеты. Проползли и эту полосу. Вторую траншею пройти было легче, здесь не было даже патрулей.