Текст книги "Изображение военных действий 1812 года"

Автор книги: Михаил Барклай-де-Толли

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 34 страниц) [доступный отрывок для чтения: 14 страниц]

12 августа армия прибыла в сию хваленую позицию; я нашел ее неудобнейшей из всех занятых во время продолжения всей кампании.

1-е. Потому, что мне надлежало употребить целый корпус на левом берегу Днепра, дабы сопротивиться вице-королю Итальянскому.

2-е. Я был принужден растянуть остаток армии, чтобы прислониться вправо к Днепру; в то же время занять левым флангом высоты, на коих необходимы были войска; несмотря на то, оставались еще против сей позиции, в расстоянии пушечного выстрела, превосходные высоты, с коих неприятель мог рекогносцировать наше расположение и истребить нас своей артиллерией.

3-е. В малом расстоянии позади фронта находился город с деревянными строениями, на месте, ископанном рытвинами.

4-е. 2-я армия должна была стать подалее, в 8 верстах от 1-й, на дороге из Ульни к Вязьме. Может быть, по сему последнему обстоятельству показалась Дорогобужская позиция выгодною, ибо 2-я армия была в оной отдалена и не зависела от 1-й и некоторым образом ей защищаема. Вследствие сего решился я продолжать отступление до Царева-Займища. 17-го прибыли туда обе армии.

Позиция была очень выгодна, армии были расположены не в большом пространстве, имели пред собой открытое место, на коем неприятель не мог скрывать своих движений. В 12 верстах от сей позиции, позади Гжатска, была другая, найденная также удобною. Генерал Милорадович донес, что прибудет 18-го числа к Гжатску с частью своих резервов. Все сии причины были достаточны к уготовлению там решительного сражения.

Я твердо решился на сем месте исполнить оное, ибо, в случае неудачи, мог я удержаться в позиции при Гжатске. Я нашел в оной подкрепление, производимое по моей просьбе генералом Милорадовичем, состоящее из 12 батальонов и 8 эскадронов и нескольких рот артиллерии.

Губернаторам тульскому, орловскому и черниговскому поручено было доставление в Калугу жизненных и фуражных припасов, заготовленных в сих губерниях, и инженерам обеих армий было немедленно предписано устройство нескольких редутов на фронте и флангах.

Для подкрепления арьергарда, получившего приказание удерживать неприятеля по возможности на каждом шагу и на каждом дифилее, отрядил я уже 3-ю дивизию и 2-й корпус кавалерийский под начальством генерал-лейтенанта Коновницына. По отозвании генерала Платова в Москву, по высочайшему повелению принял команду над всем арьергардом генерал Коновницын.

17 августа князь Кутузов прибыл в армию. Он позицию нашел выгодной и приказал ускорить работы укреплений, все приготовлялось к решительному, как вдруг обе армии получили повеление идти в Гжатск 18-го числа августа, пополудни. Тогда оказались первые признаки духа пристрастия, беспорядков и пронырств, ежедневно умножавшихся в последствии времени и приближавших армию к погибели.

Вскоре по прибытии князя Кутузова, окружила его толпа праздных людей, в том числе находились многие из высланных мной из армии. Полковник князь Кудашев отличился с самого начала от прочих, как все делающий и намеревающийся командовать всей армией от имени князя Кутузова и компании (прежде сего видел я его единственно, когда прислал ко мне великий князь с каким-либо препоручением); за ним следовал полковник Кайсаров, думающий, что, в качестве наперсника и сводника, имел не менее права на командование армиею.

С первого дня каждый из них имел уже своих приверженцев; но оба условились заметить престарелому и слабому князю, что, по разбитии неприятеля в позиции при Царево-Займище, слава сего подвига не ему припишется, но избравшим позицию. Причина, достаточная для самолюбца, каков был князь, чтобы снять армию с сильной позиции.

18-го армия прибыла за Гжатск. Князь нашел эту позицию также выгодной и приказал приступить к работам некоторых укреплений, производимых 19-го числа с всевозможной ревностью, но ныне представилось новое явление. Генерал Беннигсен, гордящийся похищенной им славой и почитающий себя первым генералом в свете!

Сию мысль старается он внушить при всяком удобном случае, и даже мне объявил он сие в разговорах о разных злоупотреблениях, вселившихся в армии. Все, что не от него происходило или не им было предполагаемо, подвергал осуждению. С самой Вильны питал он против меня злобу, по неудаче его происков для получения некоторого влияния на управление армии.

Он, по обыкновению, нашел Гжатскую позицию невыгодною. Я спросил у него на самом местоположении и в присутствии князя, что находит он неудобного в сей позиции? Он показал мне на обширный лес, находящийся в 1½ пушечных выстрела впереди центра, там, говорил он, скроет неприятель все свои движения, приуготовления к атаке и через него прикроет отступление в случае неудачи.

Я не мог не заметить ему, что таким образом не найдет он во всей России приличной позиции, спрашивая при том, неизвестна ли ему другая удобнейшая, ибо офицеры, посланные мной для осмотра края, за нами находящегося, доехали только до Гжатска, откуда князь их воротил в армию. Он утверждал, что заметил оных несколько в путешествии своем между Гжатском и Можайском.

Но последствие доказало, что он сие дурно замечал, ибо армии скитались, как сыны Израиля в степях Аравийских, от места до места без малейшего устройства, доколе судьба не привела их в позицию при Бородине. В упомянутом разговоре князь совершенно был моего мнения и твердо решился сражаться на сем месте.

Несмотря на то, в ночь с 19-го на 20-е получили мы повеление продолжать отступление; 19-го генерал Беннигсен назначен приказом по армиям начальником Главного штаба, а полковник Кайсаров дежурным генералом при князе Кутузове. В то же время объявлено, что их приказания должны почитаться приказаниями самого князя. Арьергарду предписано было доносить непосредственно генералу Беннигсену и получать от него предписания.

Полковник Толь, генерал-квартирмейстер 1-й армии, был прислан к князю Кутузову; следственно, 1-я армия была без квартирмейстера. Все инженеры и квартирмейстерские офицеры, пионеры и понтоны были отдалены от корпусов и армий и подчинены непосредственному начальству генерала Беннигсена.

При самых командующих генералах не оставлено квартирмейстерских офицеров, могущих сообщить им некоторые сведения о местоположениях, дорогах и позициях; все сие было достаточно к истреблению управления армии, устроенного по новому учреждению, и к уничтожению власти главнокомандующего.

Но сего еще мало: войска часто получали повеление от Беннигсена, Кайсарова, Толя и Кудашева, не только без сведения о том главнокомандующего армиею, но и корпусных командиров. Тогда сделались главнокомандующие армиями совершенно излишними. В самой армии трудно было исследовать, кто в точности начальствовал, ибо очевидно было, что князь носил только имя, под коим действовали его сообщники.

Сие устройство дел возбудило партии, а от оных произошли происки. Сильнейшая партия и имеющая обширнейшее влияние принадлежала князю Кудашеву. Хотя армия и не имела главного сведения о присоединении его к обществу начальствующих, но, в качестве зятя князя Кутузова, сохранял он первенство над прочими.

По совершении трех опасных переходов, прибыли мы, наконец, 22 августа в позицию при Бородине. Она была выгодна в центре и правом фланге; но левое крыло в прямой линии с центром совершенно ничем не подкреплялось и окружено было кустарниками на расстоянии ружейного выстрела.

Для прикрытия некоторым образом сего фланга построен был редут. В день нашего пришествия осмотрел я единственное место, занятое 1-ю армиею, для прикрытия правого фланга приказал генералу Трузсону построить несколько укреплений и засек, оконченных 25-го числа и снабженных потом артиллерией и войсками. 23-го сопровождал я князя Кутузова при осмотре левого фланга, то есть места, назначенного для 2-й армии.

Впереди 26-й дивизии примечалась отдаленная высота, в виду коей находилося пространство земли вправо и влево, служащей некоторым образом ключом всей позиции. Я упомянул князю Кутузову о сем обстоятельстве и предложил построить на сем месте сильный редут, вместо оного поставлена была батарея из 12 орудий. Последствие доказало, что надлежащее укрепление сей высоты доставило бы сражению совершенно иной успех.

Князь Багратион донес князю Кутузову, что в настоящем положении левый его фланг подвергался высочайшей опасности. Наконец, решено, что, в случае нападения неприятельского, сей фланг отступит и станет между упомянутой высотой и деревней Семеновским; на сей предмет предписано было построение батарей и редутов.

Я не постигал, почему сему движению надлежало исполниться по нападении неприятеля, а не заблаговременно, вероятно, потому, что генерал Беннигсен не желал себя опорочить, он выбрал позицию, и потому следовало пожертвовать 24-го от 6 до 7 тысяч храбрых воинов и 3-мя орудиями.

Князь Багратион также представил, что по левой стороне, в некотором расстоянии от деревни Семеновского, находилась прежняя Смоленская дорога, через которую неприятель мог обойти левый его фланг. Но князь Кутузов и Беннигсен утверждали, что сия дорога легко могла быть защищаема нестроевыми войсками; если бы, напротив того, построено было несколько редутов на главнейших высотах при сей дороге, 3-й корпус, коего отряжение сделалось необходимым, 24-го числа в полной мере удержал бы там неприятеля.

Впоследствии обстоятельства принудили к отряжению в сие место также всего корпуса и большой части кавалерии; несмотря на то, все сии войска с трудом удерживались там. Мы не нуждались в работниках для укреплений, ибо имели в своем распоряжении от 15 до 16 тысяч ополчения и множество потребных к тому орудий, доставленных нам графом Ростопчиным.

24-го числа, пополудни, арьергард, под начальством генерал-лейтенанта Коновницына, останавливавший неприятеля на каждом шагу, отступил к позиции армии. Неприятель, преследуя его, столкнулся с упомянутым редутом на левом фланге армии. Близкое расстояние оного побудило его к быстрому нападению.

Тогда началось дело, в коем вся 2-я армия принуждена была участвовать; последствием сего дела было взятие 5 орудий 2-й кирасирской дивизии; но, наконец, неприятель сбил редут, взял в оном орудия и причинил нам бесполезный урок, стоящий более, нежели из 6000 человек. Тогда 2-я армия заняла 2-ю позицию левого фланга, отступающего на деревню Семеновки. Под вечер примечено, что нестроевые войска были недостаточны к прикрытию Старой Смоленской дороги.

Почему и занята оная ночью 3-м корпусом. Сие распоряжение совершилось без малейшего моего о том сведения. Полковник Толь прибыл к корпусу и приказал за собой оному следовать. Адъютант, посланный мной с приказаниями в сей корпус, уведомил меня о сем происшествии.

Никто не знал, под чьим начальством следовало оному находиться, также неизвестно, к кому подлежало ему относиться и получить предписания. Я представил сие князю и получил в ответ, что причина тому была ошибка, которая впредь уже не случится. Каждое из начальствующих лиц удвоило войска и располагало оными, не удостаивая главнокомандующего извещением. Сии обстоятельства во время дела стоили бы погибели почти всей армии.

Весь день 25 августа употреблен был неприятелем для осмотра нашей позиции и для уготовлений к сражению. Следующего числа он окопал левый свой фланг против центра 1-й армии, но соединил большую часть своих сил на правом фланге. Посему можно было предвидеть, что левый фланг будет главным предметом его нападения.

Князю Кутузову предложено было под вечер, при наступлении темноты, исполнить с армией движение так, чтобы правый фланг 1-й армии опирался на высоты горки, а левый примыкал к деревне Семеновскому; но чтобы вся 2-я армия заняла место, в коем находился тогда 3-й корпус. Сие движение не переменило бы боевого порядка; каждый генерал имел бы при себе собранные свои войска; резервы наши, не начиная дела, могли быть сбережены до последнего времени, не будучи рассеяны, и, может быть решили бы исход сражения; князь Багратион, не будучи атакован, сам бы с успехом ударил на правый фланг неприятеля. Для прикрытия же нашего правого фланга, защищенного уже местоположением, достаточно было построенных укреплений, 8 или 10 батальонов пехоты, 1-го кавалерийского корпуса и казачьих полков 1-й армии. Князь одобривал, по-видимому, сию мысль, но она не была приведена в действие.

26-го, на рассвете, неприятель с превосходством напал на деревню Бородино, занятую гвардейскими егерями; он столь сильно теснил сей полк к Москва-реке, что не дал оному времени сжечь моста. Неприятель, несмотря на огонь, производимый по нем артиллериею, следовал по пятам помянутого полка и ежеминутно усиливался.

Я приказал полковнику Вуичу немедленно ударить в штыки на неприятеля с егерской своей бригадой; сей храбрый офицер отважно исполнил оное, так что неприятель был вскоре опрокинут, частью истреблен, а частью сбит в реку; малое число оного спаслось переходом моста, немедленно сооруженного; между тем на левом фланге 2-й армии открылся сильный ружейный и пушечный огонь.

Князь Багратион потребовал подкрепления. К нему отправлен был весь 2-й пехотный корпус и, вскоре потом, по вторичной его просьбе, гвардейские полки: Измайловский, Литовский и Финляндский, 2-й корпус был отряжен к генералу Тучкову 2-му, гвардейские полки употреблены были при деревне Семеновском. Я сам прибыл ко Второй армии для узнания ее позиции, я нашел оную в жарком деле и войска ее в расстройстве.

Все резервы были уже в деле. Я поспешил возвратиться, дабы немедленно привести с правого фланга, из-за центра обеих армий, 4-й корпус, оставшийся еще в моем распоряжении с 6-м пехотным, 2-м кавалерийским и 8-м гвардейским полками. Я вскоре построил оные в виде крюка на левом фланге, 26-ю дивизию фронтом ко 2-й армии; до совершенного исполнения сего движения 2-я армия, по отступлении раненого князя Багратиона и многих генералов, была опрокинута в величайшем расстройстве.

Все укрепления с частью батарей достались неприятелю; одна 26-я дивизия удерживала еще свою позицию около высоты, находящейся спереди центра. Она уже два раза отражала неприятельские нападения (сие происходило около 11 часов утра).

Генералу Дохтурову поручено было начальство над 2-й армией. Его пехота была совершенно расстроена и рассеяна в малых кучках, остановленных уже за Главной квартирой, на большой Можайской дороге; три гвардейских полка отступили в изрядном устройстве и приблизились к прочим гвардейским полкам, выстроенным мной в резерве с 2-м кавалерийским корпусом позади 4-го, в конце левого фланга.

Дело происходило с утра с переменным успехом. Генерал-лейтенант Тучков был ранен, генерал Багговут принял начальство и был отряжен в самое время совершенного разбития 2-й армии; но он с отличным мужеством все еще удерживал неприятеля почти на каждом шагу. Тогда неприятель двинул всю свою силу против 7-го корпуса и высоты центра, но встречен был с неустрашимостью.

Он употребил всю свою силу против сих двух предметов. После сильной канонады, около часа, неприятель во многих колоннах атаковал высоту центра, опрокинул 26-ю дивизию и овладел высотой и батареею, оную занимавшею. В то же время генерал-майор Ермолов приблизился к бегущей 26-й дивизии с батальоном 24-й дивизии, сомкнутым в густую колонну, остановил ее и повел с мужеством к высоте.

Я отрядил между тем два другие батальона вправо для обхода левого крыла неприятельского и еще правее выслал Оренбургский полк ударить на левый фланг неприятельской колонны, следующей в расстоянии для подкрепления сражающихся войск. Я приказал всей находящейся в сем месте артиллерии действовать по оной же колонне; все сии меры увенчаны желанным успехом.

Неприятель свергнут с высоты, артиллерия наша обратно отбита, и все, не успевшие спасаться бегством, совершенно истреблены. Неприятель потерял в сем случае по малой мере 3000 человек, ибо высота и поле, окружающее оную на несколько сот шагов, были совершенно устланы трупами неприятельскими. В оной взят в плен генерал Бонами.

По утомлению и расстройству 26-й дивизии, поручил я сие место генерал-майору Лихачеву с 24-ю дивизиею. Я вывел 26-ю дивизию из дела, для восстановления в ней порядка и сформирования батальонов, и предписал ей занять место между 4-м корпусом и 24-ю дивизиею; но до вечера не видал я сей дивизии, она стояла позади резервной кавалерии. Генерал Паскевич занимался приведением ее в устройство.

Во время самого нападения на высоту центра, неприятельская кавалерия, состоящая большей частью из кирасир и нескольких полков уланских, ударила на 4-й корпус, там встретила она Перновский пехотный и 24-й егерский полки. Сии храбрые полки выдержали нападение неприятеля с неимоверным мужеством, допустили его на 80 или 60 шагов и дали по нем столь удачный залп, что он отступил в расстройстве.

Сумской и Мариупольский гусарские полки и Сибирский драгунский преследовали неприятеля; но, столкнувшись с неприятельской пехотой и артиллерией, возвратились в расстройстве. Неприятельская кавалерия, усиленная резервами, следовала по пятам за нашей конницей, пробилась вперед между колонн и пехотных краев и явилась, таким образом, в тылу 4-го и 6-го корпусов.

Храбрые сии войска не замешались, но приняли неприятеля с задних фасов своих кареев. Огонь, производимый ими и нашей конной артиллерией, привел в беспорядок неприятельские ряды; кавалерия наша снова построилась и с помощью нескольких драгунских полков ударила на неприятеля и совершенно его опрокинула, так что он вовсе из виду отступил за свою пехоту.

Тогда снова артиллерия открыла с обеих сторон смертоносное свое действие. Казалось, что Наполеон решился уничтожить нас артиллериею. Пехота наша с чудесной твердостью выдержала ужаснейший пушечный огонь. В особенности войска, составлявшие угол центра, весьма потерпели, ибо там пересекался огонь с многих неприятельских батарей.

Во время сей ужасной канонады, сбивавшей с обеих сторон целые ряды, неприятель устроил несколько кавалерийских и пехотных колонн. Я предвидел жестокое нападение со стороны неприятеля. Кавалерия моя была уже крайне утомлена. Я послал немедленно за 1-й кирасирской дивизией, полагая, что она все еще на месте, мной предписанном, в коем намеревался я сохранить ее для решительного удара, но, по несчастью, была она уведена, не знаю кем, на край левого фланга.

Адъютант мой едва достиг двух кирасирских полков и, воротив оные, привел немедленно ко мне. Между тем неприятель начал уже нападение, с частью своей кавалерии занимал он нашу, а с другой врубился в 24-ю дивизию, употребленную для прикрытия батарей на высоте центра. Неприятель опрокинул оную и облегчил тем атаку пехотным колоннам, подвинувшимся тогда с другой стороны.

Высота с частью артиллерии была взята штурмом, и 24-я дивизия возвратилась в величайшем смятении, но была немедленно остановлена и построена. Тогда неприятельская кавалерия соединенными силами устремилась на нашу пехоту.

Я предвидел уже минуту решения нашей участи. Кавалерия моя была недостаточна к удержанию сей громады неприятельской, и я не смел вести ее против неприятеля, полагая, что будет опрокинута и в расстройстве притеснена к пехоте. Всю свою надежду полагал на храбрую пехоту и артиллерию, соделавшихся в сей день бессмертными. Обе исполнили мое ожидание, неприятель был приостановлен.

В сию затруднительную минуту прибыли на рысях два гвардейских кирасирских полка, я указал им неприятеля, и они с редкой неустрашимостью устремились в атаку, полки: Сумский, Мариупольский и Оренбургский драгунский последовали за ними, Псковский драгунский и Изюмский гусарский, также отряженные без моего о том сведения, прибыли тогда под начальством генерала Корфа.

Я поставил их в резерве. Тогда началась кавалерийская битва из числа упорнейших, когда-либо случавшихся. Неприятельская и наша конница попеременно друг друга опрокидывали, потом строились они под покровительством артиллерии и пехоты; наконец, наша успела с помощью конной артиллерии и пехоты в обращении неприятельской кавалерии в бегство; она совершенно отступила от поля сражения; пехота, стоявшая против 4-го корпуса, также отступила почти из виду артиллерии, оставив одну цепь стрелков, но взятая высота все еще сильно была защищаема.

Позади оной находилось еще несколько колонн пехоты и малое число кавалерии. Пушечный огонь возобновился, неприятельский мало-помалу ослабевал, но с наших батарей производилось беспрерывное действие до самого вечера по упомянутой высоте и колоннам, позади оной поставленным. Наконец, темнота ночи водворила и с нашей стороны тишину.

Во время всех сих происшествий князь Кутузов отрядил 1-й кавалерийский корпус к Москва-реке, для нападения на левый фланг неприятеля с помощью казаков генерала Платова. Если бы сие нападение исполнилось с большой твердостью, не ограничиваясь одним утомлением неприятеля, то последствие оного было бы блистательно.

Генерал Дохтуров занимался приведением 2-й армии в устройство; кавалерия и часть артиллерии сей армии сражались во весь день с отличнейшей храбростью; но пехота была по большей части рассеяна и собрана уже к вечеру. Генерал Багговут во все сие время находился в затруднительнейшем положении; но с помощью кавалерии 2-й армии удержал он довольно удачно место, им занятое. Высоты, занимаемые его артиллериею, были взяты неприятелем, но оставлены оным под вечер.

Я поручил генералу Милорадовичу занять с войсками 1-й армии следующую позицию: правое крыло 6-го корпуса должно было опираться на высоты при деревне Горки; направление первой линии находилось в прямой линии от сей точки к д. Семеновскому; 4-й корпус стал возле 6-го корпуса, во второй оба кавалерийские, за оными 3-й корпус в резерве. Для точности направления приказал я разложить огни в некотором расстоянии друг от друга, что и облегчило движение войск.

Я предложил генералу Дохтурову подкрепить войска 2-й армии, собранные им на левом фланге 4-го корпуса, и занять место между оным и корпусом генерала Багговута. Я предписал генералу снова занять позицию, защищаемую им накануне, я предписал приготовления к построению редута на высоте при деревне Горки. 2000 человек ополченных были на сие употреблены.

Я донес о сих всех мерах князю Кутузову, он объявил мне свою благодарность, все одобрил и уведомил меня, что приедет в мой лагерь для ожидания рассвета и возобновления сражения.

Вскоре потом также объявлен письменный приказ, одобривающий все мои распоряжения; я предписал рекогносцировку, дабы узнать, занимает ли еще неприятель высоту центра. На ней найдены только рассеянные команды, занимающиеся своим отступлением. Вследствие сего поручил я генералу Милорадовичу занять сию высоту на рассвете несколькими батальонами и одной батареей. Все утешались одержанной победой и с нетерпением ожидали следующего утра.

Но в полночь я получил предписание, по коему обеим армиям следовало отступать за Можайск. Я намеревался ехать к князю, дабы упросить его к перемене сего повеления, но меня уведомили, что генерал Дохтуров уже выступил. Итак, мне осталось только повиноваться с сердцем, стесненным горестью. Генерал Платов должен был составлять арьергард.

Я предложил ему перевести войска, находящиеся за Москва-рекою, на нашу сторону, дабы составить цепь передовых постов на сей стороне реки. Я оставил ему три полка егерей и 1-й гусарский. 27-го, в 9 часов утра, нигде не виден был неприятель поблизости поля сражения, после 9 часов показались рассеянные войска, вероятно, для исполнения рекогносцировки. Причина, побудившая к сему отступлению, еще поныне от меня сокрыта завесой тайны.

Сие отступление, почти под стенами Москвы, исполнилось в величайшем расстройстве. Единственное следствие нерадивости владеющих тогда начальством к совершению каких-либо приуготовлений и учреждений.

Войска без проводников часто останавливались на переходе нескольких часов при разрушенных мостах, при проходе дефилей и деревень. Часто те, коим следовало исправлять дорогу, заграждали оную войскам понтонами, повозками с инструментами и обозами ополчения, сцепившимися друг с другом.

Наконец, по исправлении беспорядка и прошествии трудных маршей, войска прибыли к месту ночлега, но скитались еще остальное время дня, не зная, где следовало им расположиться.

Наконец, принуждены они были расположиться при большой дороге и, будучи утомлены трудами, броситься в грязь для проведения ночи. Генерала Беннигсена, взявшего на себя управление Главного штаба, который в точности не существовал уже, невозможно было найти. До́лжно признаться, что в сем отступлении Бог один был нашим путеводителем.

На втором переходе сего знаменитого отступления почувствовал уже я лихорадочные припадки, на следующий день они сделались столь сильны, что я принужден был лечь в постель, не быв уже в состоянии ездить верхом. Сие было следствием не только сего похода и усилий при Бородинском деле, но еще более досады и обиды, коим подвергался я ежечасно.

По прибытии нашем к Москве, укрепился я, по возможности, всеми силами для исследования позиции, назначенной армии. Я удивился при виде оной. Многие дивизии были отдалены непроходимыми рытвинами. В одной из оных протекала река, совершенно пресекающая сообщение; правое крыло примыкало к лесу, продолжающемуся на несколько верст к неприятелю.

По превосходству его стрелков можно было полагать, что он без труда овладеет сим лесом, и тогда не было средств к поддержанию правого крыла. 1-я армия имела за собой ров, имеющий по крайней мере от 10 до 15 саженей глубины и с столь крутыми берегами, что едва одному человеку возможно было пройти. Резерв справа столь не удачно был поставлен, что каждое ядро могло постигнуть все четыре линии.

Резерв на левом фланге, будучи отдален от корпусов, получающих от него подкрепление, упомянутой рытвиной, должен был, в случае разбития сих войск, быть спокойным зрителем оного, не имея возможности доставить им помощь. Пехота сего резерва могла, по крайней мере, стрелять по нашим и по неприятелю. Конница уже не имела и того преимущества, но обязана была, если бы не решилась немедленно обратиться в бегство, спокойно ожидать своего уничтожения неприятельской артиллерией.

Вообще сия позиция простиралась почти на расстоянии 4 верст, на которых армия, ослабленная Бородинским сражением и пагубным смешением отступления, была растянута подобно паутине. Позади сей позиции находился обширный город. Москва и река сего имени, на оной построено было 8 плавающих мостов, как выше, так и ниже города.

При сем до́лжно заметить, что 4 моста выше города были поставлены при столь крутых берегах, что одна пехота могла сойти до оных; в случае разбития, вся армия была бы уничтожена до последнего человека, ибо отступление чрез столь обширный город пред преследующим неприятелем есть вещь несбыточная.

Я поспешил отправиться в Главную квартиру князя, находящуюся на краю правого фланга, и встретил на пути генерала Беннигсена. Я открыл все свои замечания сей позиции; я спросил у него: решено ли было погребсти всю армию на сем месте? Он казался удивленным и объявил мне, что вскоре сам будет на левом фланге. Вместо того, поехал в деревню, находящуюся при центре, где назначена была его квартира.

По объяснении положения армии князю, исполненном мной с помощью рисунка позиции, он ужаснулся. Полковник Толь, коего он спросил мнения, признал все мои замечания справедливыми, он говорил, что не избрал бы сей позиции, и присовокупил, что принужден был искренно объявить, что армия подвергалась в оной совершенной опасности.

Немедленно было решено собрать всех корпусных командиров; они прибыли в 4 часа, генерала Беннигсена ждали до 6 часов. По сообщении ему предмета нашего собрания, начал он речь, предлагая вопрос: предпочтительнее ли сражаться под стенами Москвы или оставить город неприятелю?

Князь сильно опорочил сей бесполезный и легко принятый вопрос: он заметил, что участь не только армии и города Москвы, но и всего государства зависела от предмета, предлагаемого суждению. Таковой вопрос, говорил он, без предварительного объяснения главных обстоятельств есть совершенно лишний.

Князь подробно описал потом собранию все неудобства позиций армии, он заметил, притом, что, доколе будет еще существовать армия и находиться в состоянии противиться неприятелю, до тех пор останется еще надежда счастливо довершить войну; но по уничтожении армии, не только Москва, но и вся Россия была бы потеряна.

После сих соображений предложил князь вопрос: прилично ли было ожидать нападения неприятеля в сей неудобной позиции или оставить Москву неприятелю. Я, с своей стороны, как генерал-лейтенант граф Остерман, Раевский и Коновницын, изъявили свое мнение к отступлению. Граф Остерман и Раевский присовокупили еще, что Москва не составляла еще России, что наша цель не состояла в одном защищении Москвы, но всего Отечества. Я объявил, что для спасения Отечества главным предметом было сохранение армии, в занятой нами позиции, без сомнения, следовало нам быть разбитым, и все, что не досталось бы в руки неприятелю на месте сражения, было бы уничтожено при отступлении чрез Москву.

Правда, что горестно было оставлять врагам столицу; но если бы мы не лишились мужества и сделались деятельными, то овладение Москвой приготовило бы совершенное низвержение неприятеля. Генерал Беннигсен ничего против оного не говорил, но предложил атаковать неприятеля. Он намеревался оставить корпус на правом фланге, для отвода всей остальной армии за рвы на левый фланг, и атаковать правое крыло неприятеля.

Я заметил, что надлежало ранее о сем помыслить и сообразно оному расположить армию. Время к тому было еще при первом моем объяснении с генералом Беннигсеном об опасностях позиции; теперь было уже поздно. В темноте ночной трудно было различать войска, скрытые в непроходимых рвах.

Прежде их распознания неприятель уже на них ударил бы; армия потеряла большую часть своих честных генералов, штаб– и обер-офицеров, так что многие полки находились под начальством капитанов, а бригады под предводительством неопытных штаб-офицеров.

Сия армия могла по храбрости, сродной нашим войскам, сражаться в позиции и отразить неприятеля, но не была в состоянии исполнить движений в виду оного. Князь одобрил сие мнение и поставил в пример Фридландское сражение. Граф Остерман спросил, немного неосновательно, у генерала Беннигсена, отвечает ли он за успех предлагаемого предприятия? Он умолк, и князь решил отступление.

Все обозы и большая часть артиллерии должны были немедленно выступить, войска должны были тронуться в два часа пополуночи и направиться на Рязанскую дорогу. Отступление совершилось не в величайшем порядке. Я утешаюсь мыслию, что если бы я не употребил в сей день чрезмерных усилий с пожертвованием самим собой и, несмотря на свою болезнь, повсюду не присутствовал, то армия с трудом вышла бы из Москвы.