Текст книги "Голубая бусина на медной ладони"

Автор книги: Михаил Родионов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 11 страниц)

Выдвинутые Досталем положения прочно вошли в этнографию кочевого населения Аравии. Но австрийский ученый занимался и другой важной темой – изучением традиционных навыков у оседлых ремесленников внутреннего Хадрамаута. Мастера из Тарима до сих пор не забыли Досталя.

– Как же, помним, – говорит старый гончар из рода аль-Бани, – этот австриец беседовал с нами, не поглядывая на часы, вникая в каждую мелочь, как будто сам он сын гончара.

Беседами дело не ограничивалось. Вместе с операторами из Геттингенского института научных фильмов Досталь сделал двадцать шесть фильмов разной продолжительности – от двухминутного до почти часового, чтобы детально запечатлеть традиционную технологию гончаров и каменщиков, столяров и строителей, кузнецов и ювелиров, особые приемы лекарей и танцоров. Изображение дополняется текстами, выпущенными институтом в виде отдельных брошюр в серии «Кинематографическая энциклопедия». В 1972 году австрийский ученый объединил этот материал в книгу под названием «Ремесленники и технология ремесла в Тариме».

На демонстрации некоторых из своих фильмов в Ленинграде, куда он приехал по приглашению Президиума Академии наук СССР, Досталь сказал:

– В наши дни под натиском современной цивилизации старая народная культура исчезает стремительно и зачастую бесследно. Задача Венского института срочных этнографических исследований, который я возглавляю, – зафиксировать и тем самым сохранить для науки уходящее прошлое, сделать его достоянием всего человечества. Работа нашей экспедиции в Асире (Саудовская Аравия) и советско-йеменской комплексной экспедиции в Хадрамауте и на острове Сокотра позволит нам совместными усилиями приблизиться к пониманию этнографических особенностей Южной Аравии, чрезвычайно важного в историко-культурном отношении уголка планеты.

Наша отечественная традиция этнографического изучения Южной Аравии очень молода. Зачинателем ее была В. А. Крачковская, жена «шейха русских арабистов» академика Крачковского. В трудные военные годы она опубликовала обзор главных достижений европейской науки за сто лет исследования Хадрамаута. И потом на протяжении двух десятилетий обобщала данные письменных источников и научной литературы о памятниках южноарабской архитектуры и о традиционной женской одежде этих мест. Полевые разыскания в Хадрамауте планировались Российским Географическим обществом еще в прошлом веке, но начались они, как уже говорилось, только в 1983 году и с тех пор ведутся ежегодно. Мне, этнографу, приятно чувствовать внимание и поддержку коллег, «соседей справа и слева» – Лотара Штайна из Лейпцига и Вальтера Досталя из Вены.

…Итак, белые колечки дыма поднимаются над курильницей. Сладко кружится голова.

– Ладан задышал, – говорит хозяин дома, раздувая веером-флажком тлеющие угли. Это не игра словами: здесь, на Юге Аравии, известная наша поговорка не в ходу.

Курильница стоит в невысокой стрельчатой нише рядом со входом. Это усеченная глиняная пирамидка, поставленная на попа и раскрашенная алой «драконовой кровью» – смолой дерева, растущего на Сокотре, красителем необычайно стойким, сохраняющим свежесть на протяжении многих веков. Для изготовления курильниц применяют глину, камень, металл, и какие только формы не придает им рука мастера! Но почти всегда, силуэтом или орнаментом, они напоминают традиционные образцы южноаравийского зодчества.

Широкая часть пирамидки – вогнута; в ней на углях, подернутых пеплом, лежит несколько желтовато-белых крупинок, напоминающих балтийский янтарь. Это и есть ладан – ароматическая смола дерева босвеллия из семейства бурзеровых, богатая эфирными маслами. Смола вытекает, как выражаются специалисты, «при подсочке коры или поранении ствола». Вот как это происходит.

– Ладановые деревья, – показывает мне Хусейн.

Оглядываюсь. Деревья растут почти на отвесном склоне ущелья аль-Габр, взбираясь и на плоскогорье. Блеклая серовато-зеленоватая кора, кроны толстых извилистых веток похожи на клубок одеревеневших змей. Не отсюда ли родилась легенда о том, что ладаноносную босвеллию охраняют от непрошеных гостей змеи?

Хусейн подтыкает юбку; вынув из ножен свой длинный нож, берет клинок в зубы и уверенно взбирается по стволу. К моим ногам падает ветка, усеянная овальными листочками с мелкими зубчиками по краям. На срезе ветка сочится душистым молочным соком. Хусейн спускается, нюхает сок, пробует его на язык.

– Хороший ладан, бедуинский, – удовлетворенно заключает он и делает дюжину косых надрезов на стволе. Кору под ними он надрывает так, чтобы в ней скапливалась смола. Выступают молочные капли, на наших глазах превращающиеся в белесые кристаллы, вроде поваренной соли. Месяца через два можно возвращаться за ладаном.

– Почему так долго ждать? – спрашиваю.

– Это совсем недолго, ведь уже два года не было дождей. После дождя ладан застывает куда дольше.

Чувствую на затылке чье-то дыхание. Секунду назад не было никого, а теперь вот он – бедуин: длинные всклокоченные волосы, выдубленное солнцем темное лицо, в глазах острое любопытство. О способности бедуинов возникать ниоткуда, буквально вырастать из-под земли писали многие путешественники. И я убеждался не раз, что это не выдумка. Щека у бедуина оттопырена Неужели он жует кат?

Кат – растущий в горах кустарник с сочными зелеными листьями, подернутыми красным пушком. Их сок, горьковатый и вяжущий, обладает тонизирующим действием. Несколько веков назад кат был привезен в Йемен из Эфиопии да так прижился, что его жевание превратилось в общейеменскую привычку, стало бичом для страны. И сегодня по четвергам и пятницам – дням, разрешенным для ката, – в Адене и в западных провинциях Демократического Йемена еще можно увидеть возбужденных людей с желваком за щекой. До Хадрамаута это не дошло, употребление ката запрещено законом.

Бедуин словно прочел мои мысли.

– Упаси нас Аллах от ката и вина! – воскликнул он. – Они делают человека жадным, ленивым и жестоким. А жую я ладан, как испокон веков принято у бедуинов. Его горечь прохлаждает гортань и услаждает душу.

Считается, что все дурное бежит от аромата ладана. Поэтому им до сих пор окуривают ложе новобрачных и скамью для обмывания покойных, важное письмо и нательное платье. Умастить одежду благовониями – ладаном, миррой, дымком из дерева алоэ – считалось не роскошью, а необходимостью, которой как мог подчинялся и бедняк и скупец. Аль-Джахиз писал об одном из своих современников – Абдаллахе аль-Хизами, писце из Басры, прославившемся жадностью и острословием: «Бывало, если аль-Хизами надевал новую или чисто выстиранную рубашку, ему могли принести хоть все курения земли, все равно он не окуривал себя, опасаясь, как бы дым душистого дерева не закоптил его белой рубашки. Он пользовался курениями лишь когда рубашка загрязнялась, однако, прежде чем приступать как следует к окуриванию дымом ароматного дерева, он всегда велел принести себе душистого масла, которым он и умащал себе грудь, живот и внутреннюю сторону изара (набедренной повязки. – М. Р.), а затем уже окуривался, чтобы к нему лучше приставал запах курения… Окуривался он только в жилищах своих друзей. Если дело было летом, то он приказывал принести себе верхнюю одежду и надевал ее на рубашку, с тем чтобы курения не пропадали зря» (перевод X. К. Баранова).

В двадцатом веке дешевые европейские духи и одеколоны, всякого рода пахучие аэрозоли и дезодоранты, распространившись и в арабском мире, сильно потеснили благородные ароматы страны благовоний. И если говорить о массовом использовании старых ароматов, то вряд ли этнограф может найти места более интересные, чем Хадрамаут, Сокотра, Оман.

В Хадрамауте ладан применяется не только в светских, но и в религиозных церемониях, особенно при радениях мусульманских мистиков – суфиев. Одно из таких радений я наблюдал в 1986 году в городе Тарим.

Таримская мечеть ас-Саккафа. Здесь после вечерней молитвы два раза в неделю – по четвергам и понедельникам – собирается «кружок» во главе с запевалой – хади. Мы приехали в воскресенье. Почему в воскресенье? Потому что по старому ближневосточному обычаю новый день начинается накануне вечером, после захода солнца, и «в понедельник вечером» означает – в воскресенье на закате. Запомнить это нетрудно, да вот беда – неотвратимо распространяется европейский счет времени, поэтому, сговариваясь о встрече, лучше уточнить, как она назначается – «по-арабски» или «по-английски».

Считается, что эта свежепобеленная мечеть, сложенная из новых сырцовых кирпичей, основана в 1366 году, а четыре века спустя Абдаррахман ас-Саккаф завел в ней обычай собираться по четвергам и понедельникам для религиозных песнопений. О таримской мечети ас-Саккафа и радениях в ней упоминал Роберт Сарджент в своей книге «Проза и поэзия из Хадрамаута», но сам на саккафовских радениях не бывал.

Несмело вхожу в полуоткрытую дверь. Мне вдруг пришли на память слова великого арабского богослова аль-Газали о том, кто должен присутствовать на «громком зикре», или общем радении: «Собираются суфии всей общины без посторонних, которые могли бы поколебать дух участников зикра, и без новичков». Но до начала зикра еще часа два, а до этого вход в мечеть открыт всем. За мной входят мои спутники – молодой ленинградский исламовед Саша Кныш и еще более молодой сотрудник Йеменского центра культурных исследований Абдаррахман ас-Саккаф – полный тезка таримского суфия, выходец из сейунской ветви этого обширного рода, гордящегося происхождением от пророка Мухаммеда.

Главное пространство мечети – двор, покрытый чистыми пальмовыми циновками, справа помещение для омовений, впереди михраб – ниша, обозначающая направление на Мекку. К нам подходит пожилой человек в длинном белом одеянии и белоснежном тюрбане – имам Мухаммед Алавк аль-Айдрус, расспрашивает, кто мы, откуда. После короткой вечерней молитвы имам приглашает нас к себе разговеться, ведь рамадан еще не кончился.

Дома у Мухаммеда аль-Айдруса немало книг, и разговор, естественно, заходит о суфийской литературе.

– Мы называем наши встречи в мечети не зикр, а хадра («посещение»), – говорит аль-Айдрус. – Цель хадры, как считали наши предки, насытить дух и воспарить к небесам. Для этого священные слова поются на старые мелодии, пришедшие к нам из Египта и Северной Африки. Правда, сейчас, в конце рамадана, особого воспарения духа не бывает: люди устали, и хадры проходят не так живо, как в иное время. Да вы увидите сами…

– О Саад, – почтительно перебивает имама один из его домочадцев. – Скоро начнется хадра, пора возвращаться в мечеть.

Крайний Юг Арабского мира – Йемен, долина Хадрамаут.

Дома в Хадрамауте возводят из глиняных сырцовых плит.

Бедуины – это кочевники-скотоводы. Настоящие мужчины носят юбки.

Бедуины племени халика на стоянке. Младенец в люльке – тоже бедуин.

Из пальмового листа плетут что угодно: корзины, сита, подносы, широкополые шляпы.

Над головой у торговца – бурдюки. С барана снимают кожу «чулком», отмачивают, прошивают, дубят – и бурдюк готов; вода в нем всегда прохладна.

У каждой крестьянки в поле – своя «крыша».

Деревянный плуг можно встретить не только в музее.

На станке – основа для повседневного женского платья. А когда-то ткачи ткали и вот такие мужские юбки…

Праздничные женские платья.

Ромбы, звездочки и раковины-каури считаются у арабов надежными оберегами.

Потомственный ювелир Ба Хишван из города Хаджарейна гордится семейной продукцией.

На Юге Аравии с древних времен верили, что серебро приносит удачу, а звон бубенцов отгоняет злых духов.

Ромбовидный орнамент называется «солнышко».

Браслеты ручные и ножные, серьги. «Эти ножны для кинжалов сделал дед моего деда», – сказал мастер Ахмад Ба Хишван.

Фотографироваться вовсе не страшно!

Черты на песке, финиковые косточки, черепки – кому улыбнется судьба?

Поэты-импровизаторы состязаются сегодня, как тысячу лет назад.

Жест отталкивания и угрозы: пять пальцев поражают зрение, слух и речь.

– Почему вас называют Саад? – задаю я вопрос.

Имам улыбается:

– Меня прозвали так в честь Саада ас-Суэйни, средневекового таримского поэта, много писавшего о труде земледельца. Я собираю стихи, сложенные на разговорном языке о пальмах. Пальма для араба – член семьи. Мы говорим о ней «невеста», «бездетная», «счастливая мать», «вдова». Пальма, как человек, может влюбиться и страдать от неразделенной любви. Говорят, что пальма слеплена из той же глины, что Адам…

Когда мы подъезжаем к мечети, из-за стен ее слышится размеренное пение. В ночном воздухе отдаются удары тамбуринов: там-там-там, и-там, и-там…

– На первую касыду мы опоздали, – говорит аль-Айдрус.

Обычно на хадрах поются религиозные касыды Абу Бакра ибн Абдаллаха аль-Айдруса, суфийского поэта конца пятнадцатого – начала шестнадцатого века. Его гробница – самая почитаемая из гробниц Адена, поэтому его обычно называют просто «Аденец». Вероятно, от него наш имам и унаследовал любовь к поэзии. Поют касыды и другого суфия – Мухаммеда ибн Али ас-Суди. Его могила – на севере Йемена, в городе Таизз, – привлекает паломников по сей день.

Знакомый двор мечети выглядит по-иному. Лицом к лицу от входа до михраба – две цепочки музыкантов, сидящих на циновках, скрестив ноги. Справа те, что постарше, тридцатилетние мужчины, в руках у них тамбурины с колокольцами – тары. Слева мальчишки, их деревянные барабанчики – матраки – затянуты кожей с одной стороны. У михраба слышен нежный голос тростниковой дудочки – шаббабы, а лопасти электрических вентиляторов, свисающих с балок, перекрывающих двор, медленно размешивают теплый воздух, напоенный ароматами ладана.

На нас смотрят непроницаемые лица (особенно запомнил одного – круглолицего, чернокожего, в меховой шапке с наушниками, несмотря на жару). Имам проходит к михрабу, мы садимся у выхода, и я достаю магнитофон. Вести магнитозапись разрешил имам Айдрус. Было это так. «Фотоаппарат есть?» – спросил Айдрус в начале нашей беседы. «Нет», – готовно ответил я, давая понять, что мы не нарушим правил. «Жаль, – отозвался имам. – Могли бы выйти хорошие снимки». Все меняется вместе со временем, даже суфии, а мне на будущее урок – никогда не расставаться с фотокамерой.

Речь заводит робкая дудочка, подхватывают хором гулкие хриплые тамбурины, звенящие бубенцами, как кони, и оглушительно припечатывают деревянные барабанчики: там-и-там, там-и-там, там-и-там… И вдруг человеческий голос, нет – голоса:

– Муляй, йа муляй! Ля илля иля-л-лла, ля илля-иля-л-лла, ля илля иля-л-лла…

Один из присутствующих встал, сделал несколько молитвенных поклонов, но предчувствие восторга обмануло его, и он сел на место, несколько обескураженный. Прав был имам: трудно в конце рамадана достичь особого воспарения духа.

Но что это? Сердце начинает биться в такт тамбуринам: там-там-там, и-там и-там, там-там-там, и-там и-там. А тамбурины стучат быстрее, опережая сердце, которое догоняет их, но они снова уходят вперед. Сердце рвется из груди, запах ладана кружит голову и… все обрывается, хадра закончена. Смотрю на своих спутников: да, они испытали то же самое; наверное, так и подступает то чувство, которое суфии называют «воспарение».

К нам подходят улыбающиеся музыканты. Обмениваемся рукопожатиями. Большинство из них принадлежит к роду «слуг Саккафов»; их отцы, деды и прадеды вот так же пели и играли на хадрах этой мечети. Больше всех доволен молодой Абдаррахман ас-Саккаф: ему, юноше из Сейуна, никогда прежде не доводилось видеть подобное.

…На рынках Йемена янтарные комочки ладана соседствуют с коричневатыми, поблескивающими на сколе камнями, напоминающими точильные. Это не камни, а много раз уже упомянутая «сестра ладана» – мирра. Деревья рода коммифора из общего с ладаноносными деревьями семейства бурзеровых сочатся бурой смолой с приятным запахом и приятным вкусом. Говоря о химическом составе мирры (камедь, смола-миррин, эфирное масло-миррол), энциклопедия упоминает и «горечь неопределенного состава». Эта горечь дала название мирре, ведь «мурр» по-арабски значит «горький».

– Мирра годится на все случаи жизни, – расхваливает свой товар торговец. – У тебя заболел живот? Залей мирру водой и на ночь выставь на крышу. Утром выпьешь настой, и как рукой снимет. Ты поранил ногу, да избавит тебя от этого Аллах! Растолки мирру в ступке и присыпь рану порошком. Уходит гость – брось мирру в курильницу, пропал аппетит – добавь ее в пищу.

«Наука ароматов» неотделима от косметики и гастрономии. Каких пахучих веществ не подмешивали в еду – даже хальтит, выразительно названный «вонючей камедью». Впрочем, товарищей нет не только на вкус и цвет, но и на запах. Помню, как в Йемене повар решил угостить наших археологов распространенным местным блюдом – вяленой акулой. Они почуяли ее издали, бросились к дому, и первый их вопрос был: «Что случилось?!»

Арабы верили, что почва разных стран пахнет по-особому. Следопыты, мастера кийяфы, полагались на свой чуткий нюх не меньше, чем на острое зрение. И действительно, каждая арабская страна пахнет по-своему; кажется, можно узнать любую с закрытыми глазами.

Запах аниса и свежих листьев лимона? Сирия.

Аромат базилика, или, как его называют на Востоке, рейхана? Конечно, это ливанская деревня. Надолго покидая родину, ливанцы увозят с собой мешочки сухого рейхана, чтобы дышать Ливаном и на чужбине.

Сухой согретый воздух и спиртовой дух надкушенного манго? Не знаю, как для кого, а для меня это Каир.

Влажный компресс моря и неистребимый запах айда, полуразложившейся рыбешки, которой удобряют посевы и кормят верблюдов? Йеменская Венеция, белая Мукалла.

А запах имбиря, поднимающийся над чашкой бедуинского кофе? А запах меда и сандала, витающий над влажными листьями тумбака, сгорающего на углях кальяна? «Все ароматы Аравии», упомянутые Шекспиром, не ограничиваются благовониями, и говорить о них можно без конца. Пьеса Шекспира «Макбет» связана с арабской темой не только этим выражением. Три ведьмы, которых честный Банко, полководец шотландского короля, прозвал «пузырями земли», говорят о судне «Тигр», ушедшем в Алеппо. Они предрекают кораблю трудное и затянувшееся плавание – «трижды двадцать семь недель», после чего судно придет в порт разбитым. Любопытно, однако, о каком порте идет речь, ведь Алеппо расположен далеко от моря, – о Латакии, Смирне? Такие реалии в английской пьесе начала семнадцатого века, когда Великобритания активно проникала на Восток, встретить неудивительно (там же упоминаются пирамиды, медведь косматый из России и тигр из Гиркании – области восточнее Каспия). Удивительно другое: по меньшей мере две темы из «Макбета» перекликаются с сюжетами йеменского предания о царе Асаде.

Р. Холиншед, автор «Хроник Англии, Шотландии и Ирландии», откуда Шекспир немало позаимствовал для своей пьесы, назвал трех ведьм, предсказавших Макбету королевский трон, «вещими сестрами, то есть богинями судьбы». Такие же «богини судьбы» на аравийской горе Ханум испытали мальчика Асада и посулили ему царский трон. Что ж, такой зачин часто встречается в сказках о предопределенной судьбе, но другая сюжетная перекличка позволяет думать, что тут не простое совпадение.

Вещуньи нагадали Макбету, что он будет неуязвим до тех пор, пока Бирнамский лес не двинется на Дунсинан. И вот, осажденный войском Малькольма, мстящего за убийство своего отца – короля Дункана, пораженный Макбет видит, как Бирнамский лес идет на замок Дунсинан, ибо не знавший о пророчестве Малькольм отдал приказ: «Пусть воины ветвей с дерев нарубят и над собой несут, чтоб тень листвы скрывала нашу численность и с толку разведчиков сбивала».

В предании об йеменском царе Асаде аль-Кямиле рассказывается о том, что при завоевании Восточной Аравии царь прибегнул к той же хитрости, чтобы обмануть зоркую девушку из племени джадис – Зарку аль-Йамаму. Желая узнать секрет ее зрения, враги вырвали ей глаза: оказалось, что все жилы в них были пропитаны сурьмой, ибо она постоянно смазывала ею веки.

Эта жутковатая история (в которой проявляется отношение к человеческому телу, типичное для кочевников-скотоводов) объясняет также столь распространенное на Ближнем Востоке пристрастие к сурьме: ей приписывается чудесное воздействие на зрение.

И наконец, последнее обстоятельство. Рассуждая о том, как узнать скрытое судьбою, Макбет восклицает: «Бывало встарь, что камни с мест сходили, деревья говорили и, гадая по воронам, сорокам и грачам, отыскивали авгуры убийцу…» Обращение к совету вещих камней, способных сходить с места, разговор со священными деревьями и гадания по полету птиц – это именно те способы, с помощью которых древние аравитяне пытались заглянуть в Книгу Судеб.