Текст книги "Статьи, рассказы, наброски (сборник)"
Автор книги: Михаил Булгаков
сообщить о нарушении
Текущая страница: 15 (всего у книги 27 страниц)
Но является длинноносый Петрушка-кооператор, в зеленом колпаке, и вмиг разоблачает штуки толстосума, и тут же устраивает кооперативную лавку и заваливает мужика товаром. Побежденный купец валится набок, а Петрушка танцует с мужиком дикий радостный танец, и оба поют победную песнь своими козлиными голосами:
Кооперация! Кооперация,
Даешь профит ты нации!..
– Товарищи, – вопит мужик, обращаясь к толпе, – заключим союз и вступим все в Центросоюз.
x x x
У пристани Доброфлота – сотни зрителей. Алюминиевая птица гидроаэроплан "RRDae" – в черных гигантских калошах стоит у берега. Полет над выставкой – один червонец с пассажира. В толпе – разговоры, уже описанные незабвенным Иваном Феодоровичем Горбуновым.
– "Юнкерс" шибче "Фоккера"!
– Ошибаетесь, мадам, "Фоккер" шибче.
– Удивляюсь, откуда вы все это знаете?
– Будьте покойны. Нам все это очень хорошо известно, потому мы в Петровском парке живем.
– Но ведь вы сами не летаете?
– Нам не к чему. Сел на 6-й номер – и в городе.
– Трусите?
– Червонца жалко.
– Идут. Смотри, японцы идут! Летать будут!
Три японца, маленькие, солидные, сухие, хорошо одетые, в роговых очках. Публика встречает их сочувственным гулом за счет японской катастрофы.
Двое влезли благополучно и нырнули в кабину, третий сорвался с лестнички и, в полосатых брюках, и в клетчатом пальто, и в широких ботинках, – сел в воду с плеском и грохотом.
В первый раз в жизни был свидетелем молчания московской толпы. Никто даже не хихикнул.
– Не везет японцам в последнее время...
Через минуту гидроплан стремительно проходит по воде, подымая бурный пенный вал, а через две – он уже уходит гудящим жуком над Нескучным садом.
– Улетели три червончика, – говорит красноармеец.
XIII
БОИ ЗА ТРАКТОР ВЛАДИМИРСКИЕ РОЖЕЧНИКИ
Вечер. Весь город унизан огнями Всюду белые ослепительные точки и кляксы света, а вдали начинают вертеться в темной вечерней зелени цветные рекламные колеса и звезды.
В театре три электрических солнца заливают сцену. На сцене стол, покрытый красным сукном, зеленый огромный ковер и зелень в кадках. За столом президиум – в пиджаках, куртках и пальтишках. Оказывается, идет диспут. "Трактор и электрификация в сельском хозяйстве".
Все лавки заняты. Особенно густо сидят.
Наступает жгучий момент диспута.
Выступал профессор-агроном и доказывал, что нам в настоящий момент трактор не нужен, что при нашем обнищании он ляжет тяжелым бременем на крестьянина. Возражать скептику и защищать его записалось 50 человек, несмотря на то что диспут длится уже долго.
За конторкой появляется возбужденный оратор. В солдатской шинелишке и картузе.
– Дорогие товарищи! Тут мы слышали разные слова – "электрификация", "машинизация", "механизация" и тому подобное и так далее. Что должны означать эти слова? Эти слова должны обозначать не что иное, товарищи, что нам нужны в деревне электричество и машины. (Голоса в публике: "Правильно!") Профессор говорит, что нам, мол, трактор не нужен. Что это обозначает, товарищи? Это означает, товарищи, что профессор наш спит. Он нас на старое хочет повернуть, а мы старого не хотим. Мы голые и босые победили наших врагов, а теперь, когда мы хотим строить, нам говорят ученые – не надо? Ковыряй, стало быть, землю лопатой? Не будет этого, товарищи. ("Браво! Правильно!")
Появляются сапоги-бутылки из Смоленской губернии и сладким тенором спрашивают, какой может быть трактор, когда шпагат стоит 14 рублей золотом?
Профессор в складной речи говорит, что он ничего... Что он только против фантазий, взывает к учету, к благоразумию, строгому расчету, требует заграничного кредита, и в конце концов начинает говорить стихами.
Появляется куцая куртка и советует профессору, ежели ему не нравится в России, которая желает иметь тракторы, удалиться в какое-нибудь другое место, например в Париж.
После этого расстроенный профессор накрывается панамой с цветной лентой и со словами:
– Не понимаю, почему меня называют мракобесом? – удаляется в тьму.
Оратор из Наркомзема разбивает положения профессора, ссылается на канадских эмигрантов и зовет к электрификации, к трактору, к машине.
Прения прекращаются.
И в заключительном слове председатель страстно говорит о фантазерах и утверждает, что народ, претворивший не одну уже фантазию в действительность, в последние 5 изумительных лет не остановится перед последней фантазией о машине. И добьется.
– А он не фантазер?
И рукой невольно указывает туда, где в сумеречном цветнике на щите стоит огромный Ленин.
x x x
Кончен диспут. Валит еще гуще народ в театр. А на сцене, став полукругом, десять клинобородых владимирских рожечников высвистывают на длинных деревянных самодельных дудках старинные русские песни. То стонут, то заливаются дудки, и невольно встают перед глазами туманные поля, избы с лучинами, тихие заводи, сосновые суровые леса. И на душе не то печаль от этих дудок, не то какая-то неясная надежда. Обрывают дудки, обрывается мечта. И ясно гудит в последний раз гидроплан, садясь на реку, и гроздьями, букетами горят" огни, и машут крыльями рекламы. Слышен из Нескучного медный марш.
* Михаил Булгаков. Целитель
Собр. соч. в 5 т. Т.2. М.: Худож. лит., 1992.
OCR Гуцев В.Н.
12 декабря ремонтный рабочий
Верейцовской ветки Западных тов. Баяшко,
будучи болен ногами и зная, что у его
больного соседа находится прибывший из
Уборок фельдшер гр. К., попросил
осмотреть и его, но фельдшер не осмотрел
т. Баяшко, а сказал, что его ноги надо
поотрубить, и уехал, не оказав никакой
помощи.
Минус
Вошел, тесемки на халате завязал и крикнул:
– По очереди!
В первую очередь попал гражданин с палкой. Прыгал, как воробей, поджав одну ногу.
– Что, брат, прикрутило?
– Батюшка фельдшер! – запел гражданин.
– Спускай штаны. Ба-ба-ба...
– Батюшка, не пугай!
– Пугать нам нечего. Мы не для того приставлены. Приставлены мы лечить вас, сукиных сынов, на транспорте. Гангрена коленного сустава с поражением центральной нервной системы.
– Батюшка!!
– Я сорок лет батюшка. Надевай штаны.
– Батюшка, что ж с ногой-то будет?
– Ничего особенного. Следующий! Отгниет по колено – и шабаш.
– Бат...
– Что ты расквакался: "батюшка, батюшка". Какой я тебе батюшка? Капли тебе выпишу. Когда нога отвалится, приходи. Я тебе удостоверение напишу. Соцстрах будет тебе за ногу платить. Тебе еще выгоднее. А тебе что?
– Не вижу, красавец, ничего не вижу. Как вечером – дверей не найду.
– Ты, между прочим, не крестись, старушка. Тут тебе не церковь. Трахома у тебя, бабушка. С катарактой первой степени по статье А.
– Красавчик ты наш!
– Я сорок лет красавчик. Глаза вытекут, будешь знать.
– Краса!!
– Капли выпишу. Когда совсем ни черта видеть не будут, приходи. Бумажку напишу. Соцстрах тебе за каждый глаз по червю будет платить. Тут не реви, старушка, в соцстрахе реветь будешь. А вам что?
– У мальчишки морда осыпалась, гражданин лекпом.
– Ага. Так. Давай его сюда. Ты не реви. Тебя женить пора, а ты ревешь. Эге-ге-ге.
– Гражданин лекпом. Не терзайте материнское сердце!
–Я не касаюсь вашего сердца. Ваше сердце при вас и останется. Водяной рак щеки у вашего потомка.
– Господи, что ж теперь будет?
– Гм... Известно что: прободение щеки, и вся физиономия набок. Помучается с месяц – и крышка. Вы тогда приходите, я вам бумажку напишу. А вам что?
– На лестницу не могу взойти. Задыхаюсь.
– У вас порок пятого клапана.
– Это что ж такое значит?
– Дыра в сердце.
– Ловко!
– Лучше трудно.
– Завещание-то написать успею?
– Ежели бегом добежите.
– Мерси, несусь.
– Неситесь. Всего лучшего. Следующий! Больше нету! Ну, и ладно. Отзвонил – и с колокольни долой!
* Михаил Булгаков. Часы жизни и смерти
С натуры
Собр. соч. в 5 т. Т.2. М.: Худож. лит., 1992.
OCR Гуцев В.Н.
В Доме Союзов, в Колонном зале – гроб
с телом Ильича. Круглые сутки – день и
ночь – на площади огромные толпы людей,
которые, строясь в ряды, бесконечными
лентами, теряющимися в соседних улицах и
переулках, вливаются в Колонный зал.
Это рабочая Москва идет поклониться
праху великого Ильича.
Стрела на огненных часах дрогнула и стала на пяти. Потом неуклонно пошла дальше, потому что часы никогда не останавливаются. Как всегда, с пяти начали садиться на Москву сумерки. Мороз лютый. На площадь к белому дому стал входить эскадрон.
– Эй, эгей, со стрелки, со стрелки!
Стрелочник вертелся на перекрестке со своей вечной штангой в руках, в боярской шубе, с серебряными усами. Трамваи со скрежетом ломились в толпу. Машины зажгли фонари и выли.
– Эй, берегись!!
Эскадрон вошел с хрустом. Шлемы были наглухо застегнуты, а лошади одеты инеем. В морозном дыму завертелись огни, трамвайные стекла. На линии из земли родилась мгновенно черная очередь. Люди бежали, бежали в разные концы, но увидели всадников, поняли, что сейчас пустят. Раз, два, три... сто, тысяча!..
– Со стрелки-то уйдите!
– Трамвай!! берегись! Машина стрелой – берегись!
– К порядочку, товарищи, к порядочку. Эй, куда?
– Братики, Христа ради, поставьте в очередь проститься. Проститься!
– Опоздала, тетка. Тет-ка! Ку-да-а?
– В очередь! В очередь!
– Батюшки, по Дмитровке-то хвост ушел!
– Куда ж деться-то мне, головушке горькой? Сквозь землю, што ль, провалиться?
Запрыгал салоп, заметался, а кони милицейские гигантские так и лезут. Куда ж бедной бабе деваться. Провались, баба... Кепи красные, кони танцуют. Змеей, тысячей звеньев идет хвост к Параскеве Пятнице, молчит, но идет, идет! Ах, быстро попадем!
– Голубчики, никого не пущайте без очереди!
– Порядочек, граждане.
– Все помрем...
– Думай мозгом, что говоришь. Ты помер, скажем, к примеру, какая разница. Какая разница, ответь мне, гражданин?
– Не обижайте!
– Не обижаю, а внушить хочу. Помер великий человек, поэтому помолчи. Помолчи минутку, сообрази в голове происшедшее.
– Куды?! Эгей-й!! Эй! Эй!
– Рота, стой!!
Ближе, ближе, ближе... Хруст, хруст. Стоп. Хруст... Хруст... Стоп... Двери. Голубчики родные, река течет!
– По три в ряд, товарищи.
– Вверх! Вверх!
– Огней, огней-то! Караулы каменные вдоль стен. Стены белые, на стенах огни кустами. Родилась на стрелке Охотного река и течет, попирая красный ковер.
– Тише, ты. Тш...
– Шапки сняли, идут? Нет, не идут, не идут. Это не идут, братишки, а плывет река в миллион.
На ковре ложится снег.
И в море белого света протекает река.
x x x
Лежит в гробу на красном постаменте человек. Он желт восковой желтизной, а бугры лба его лысой головы круты. Он молчит, но лицо его мудро, важно и спокойно. Он мертвый. Серый пиджак на нем, на сером красное пятно орден Знамени. Знамена на стенах белого зала в шашку – черные, красные, черные, красные. Гигантский орден – сияющая розетка в кустах огня, а в середине ее лежит на постаменте обреченный смертью на вечное молчание человек.
Как словом своим на слова и дела подвинул бессмертные шлемы караулов, так теперь убил своим молчанием караулы и реку идущих на последнее прощание людей.
Молчит караул, приставив винтовки к ноге, и молча течет река.
Все ясно. К этому гробу будут ходить четыре дня по лютому морозу в Москве, а потом в течение веков по дальним караванным дорогам желтых пустынь земного шара, там, где некогда, еще при рождении человечества, над его колыбелью ходила бессменная звезда.
x x x
Уходит, уходит река. Белые залы, красный ковер, огни. Стоят красноармейцы, смотрят сурово.
– Лиза, не плачь. Не плачь... Лиза...
– Воды, воды дайте ей!
– Санитара пропустите, товарищи!
Мороз. Мороз. Накройтесь, накройтесь, братишки. На дворе лютый мороз.
– Батюшки? Откуда ж зайтить-то?!
– Нельзя здесь!
– Порядочек, граждане!
– Только выход. Только выход.
– Товарищ дорогой, да ведь миллион стоит на Дмитровке! Не дождусь я, замерзну. Пустите? А?
– Не могу, – очередь!
Огни из машины на ходу бьют взрывами. Ударят в лицо – погаснет.
– Эй! Эгей! Берегись! Машина раздавит. Берегись!
Горят огненные часы.
* Михаил Булгаков. Охотники за черепами
Собр. соч. в 5 т. Т.2. М.: Худож. лит., 1992.
OCR Гуцев В.Н.
Начохраны ст Москва М.-Б.-Белорусской
дороги гр. Линко издал приказ по охране,
которым предписывает каждому охраннику
обязательно запротоколить четырех
злоумышленников. В случае отсутствия
таковых нарушители приказа увольняются.
– Ну, мои верные сподвижники, – сказал начальник транспортной охраны ст. Москва-Белорусская, прозванный за свою храбрость Антип Скорохват, докладайте, что у нас произошло в истекшую ночь?
Верные сподвижники побренчали заржавленным оружием и конфузливо скисли. Выступил вперед знаменитый храбрец – помощник Скорохвата:
– Так что ничего не произошло...
– Как? – загремел Антип. – Опять ничего? Пятая ночь, и ничего! Поч-чему нет злоумышленников?
– Сказывают, сознательность одолела, – извиняющимся тоном доложил помощник.
– Тэк-с, – заныл зловеще Антип, – одолела! Вагоны с мануфактурой целы? Никакой дьявол не упер вновь отремонтированного паровоза серии Ща? И никто не покушался на кошелек и жизнь начальника славной станции Москва-Белорусская? Дак это же что же. Я, что ли, за них, чертей, воровать буду сам?!
Сподвижники тоскливо молчали.
– Это, братцы, так нельзя, – продолжал ныть Антип. – Ведь это выходит, что вы даром бремените землю. Какого черта вы лопаете белорусско-балтийский хлеб? Кончится все это тем, что вас всех попрут в шею со службы, а вместе с вами и меня. Огромная такая станция, и никаких происшествий! А ежели начальство спросит: сколько, Антип, ты поймал злоумышленников за истекший месяц? Что я ему покажу? Шиш? Вы думаете, меня за шиш по головке погладят?
– Нету их, – тоскливо запел помощник, – откуда же их взять? Не родишь их!
– Роди! – взвыл Антип. – Попирая законы природы. Гляди! Посматривай! Идет человек по путям, ты сейчас к нему. Какие у тебя мысли в голове? Ты не смотри, что у него постная рожа и глаза как у педагога. Может, он только и мечтает, как бы пломбу с вагона сковырнуть. Одним словом, вот что: в советском государстве каждая козявка выполняет норму, и чтоб вы выполняли! Чтоб каждый мне по 4 злоумышленника в месяц представил. Как это может быть, я спрашиваю, без происшествий?
– А ведь было происшествие ночью-то, – захрипел один из транспортных воинов, – мастера Щукина пес чуть штаны не порвал Хлобуеву, когда мы под вагонами лазили.
– Вот! – вскричал предводитель. – Вот! А говорит – нету! А дикие звери на белорусской территории, вверенной нам, это не происшествие? Поймать и убить! Убить на месте.
– Кого – мастера или пса?
– Мозгами думайте! Пса. И мастера ущемить: покажи мандат на предмет засорения станции хищными зверями. Одним словом – марш!..
–
У мастера Щукина была счастливая звезда в жизни, и поэтому пуля проскочила у него между коленями.
– Что вы, взбесились, окаянные?! – закричал ошалевший Щукин. – Чего же вы божью собачку обстреливаете?
– Бей его! Заходи. Штыком его! Убег, проклятый! А ты, борода, покажи мандат, какой ты есть человек.
– А ты знаешь, Хлобуев, – засипел, зеленея, Щукин, – допьешься ты до чертей. Ты погляди мне в лицо... .
– Нечего мне в лицо глядеть. Достаточно мне твое лицо известно. Показывай удостоверение.
– Отлезь от меня, фиолетовый черт.
– А-а. Отлезь? Ладно. Бикин, бери его. Пущай покажет основание, по которому находится на путях.
– Кара-ул!!
– Поори, поори...
– Кара!..
– Покричи мне...
– Кр... кр...
– Покаркай.
–
Вторым засыпался член коллегии защитников Ламца-Дрицер, вернувшийся в дачном поезде из подмосковной станции Гнилые Корешки и избравший кратчайший путь через линию.
– Это вопиющее нарушение! – кричал заступник, конвоируемый Антиповым воинством, – я подам заявление в малый Совнарком, а если не поможет, то в большой!
– Хучь в громадный, – пыхтели храбрецы, – Совнарком разбойникам не потатчик.
– Я разбойник?! – вспыхивал и угасал Дрицер, как свеча.
– Ладно, бывают алистократы с портфелями карманы вырезают...
–
...Третьей – теща начальника станции с лукошком.
– Отцы родные! Сыночки! Куда ж вы меня тащите?!
–
...И четвертой – целая артель временных рабочих полностью. С лопатами, с кирками и твердыми краюхами черного хлеба. Артельный староста, похожий на патриарха, стоял на коленях, ослепленный блеском оружия Антиповой гвардии, и бормотал:
– Берите, братцы, все. Лопаты и рубашки. Скидайте штаны, только отпустите христианские душеньки на покаяние.
–
Неизвестно, чем бы кончились Антиповы подвиги, если бы всевидящее начальство не прислало ему телеграмму:
"Антипу.
Антип! Ты поставлен, чтобы злоумышленников ловить, но ежели их нету, благодари судьбу и сам их не выдумывай!
Наш идеал именно в том и заключается, чтобы злоумышленников не было. Стыдись, Антип! Любящее тебя начальство".
Получил Антип телеграмму, заплакал и подвиги прекратил. Отчего и наступила на белорусской территории тишь и гладь.
* Михаил Булгаков. Угрызаемый хвост
Собр. соч. в 5 т. Т.2. М.: Худож. лит., 1992.
OCR Гуцев В.Н.
У здания МУУРа стоял хвост.
– Охо-хо-хонюшки! Стоишь, стоишь...
– И тут хвост.
– Что поделаешь? Вы, позвольте узнать, бухгалтер будете?
– Нет-с, я кассир.
– Арестовываться пришли?
– Да как же!
– Дело доброе! А на сколько, позвольте узнать, вы изволили засыпаться?
– На 300 червончиков.
– Пустое дело, молодой человек. Один год. Но принимая во внимание чистосердечное раскаяние, и, кроме того, Октябрь не за горами. Так что в общей сложности просидите три месяца и вернетесь под сень струй.
– Неужели? Вы меня прямо успокаиваете. А то я в отчаяние впал. Пошел вчера советоваться к защитнику, – уж он пугал меня, пугал, статья, говорит, такая, что меньше чем двумя годами со строгой не отделаетесь.
– Брешут-с они, молодой человек. Поверьте опытности. Позвольте, куда же вы? В очередь?
– Граждане, пропустите. Я казенные деньги пристроил! Жжет меня совесть...
– Тут каждого, батюшка, жжет, не один вы.
– Я, – бубнил бас, – казенную лавку Моссельпрома пропил.
– Хват ты. Будешь теперь знать, закопают тебя, раба божия.
– Ничего подобного. А если я темный? А неразвитой? А наследственные социальные условия? А? А первая судимость? А алкоголик?
– Да какого ж черта тебе, алкоголику, вино препоручили?
– Я и сам говорил...
– Вам что?
– Я, гражданин милицмейстер, терзаемый угрызениями совести...
– Позвольте, что ж вы пхаетесь, я тоже терзаемый...
– Виноват, я с десяти утра жду арестоваться.
– Говорите коротко, фамилию, учреждение и сколько.
– Фиолетов я, Миша. Терзаемый угрызениями...
– Сколько?
– В Махретресте – двести червяков.
– Сидорчук, прими гражданина Фиолетова.
– Зубную щеточку позвольте с собой взять.
– Можете. Вы сколько?
– Семь человек.
– Семья?
– Так точно.
– А сколько ж вы взяли?
– Деньгами двести, салоп, часы, подсвечники.
– Не пойму я, учрежденский салоп?
– Зачем. Мы учреждениями не занимаемся. Частное семейство Штипельмана.
– Вы Штипельман?
– Да никак нет.
– Так при чем тут Штипельман?
– При том, что зарезали мы его. Я докладываю: семь человек – жена, пятеро детишек и бабушка.
– Сидорчук, Махрушин, примите меры пресечения!
– Позвольте, почему ему преимущества?
– Граждане, будьте сознательные, убийца он.
– Мало ли что убийца. Важное кушанье! Я, может, учреждение подорвал.
– Безобразие. Бюрократизм. Мы жаловаться будем.
* Михаил Булгаков. В школе городка III Интернационала
Собр. соч. в 5 т. Т.2. М.: Худож. лит., 1992.
OCR Гуцев В.Н.
Полдень. Перемена. В гулком пустынном зале звенят голоса.
– Вол-о-о-дя!
Круглоголовый стриженый малый, топая подшитыми валенками, погнался за другим. Нагнал, схватил.
– Сто-ой!
Две девочки, степенно сторонясь, прошли в коридор. Под мышкой ранец, у другой связка истрепанных книжек. Туго заплетены косички, и вздернуты носы. Прошел преподаватель, щурясь сквозь дешевенькие очки. На преподавателе студенческая тужурка, косоворотка, на ногах тоже неизбежные валенки.
– Володька! Володька!
И Володьку, к стене спиной – хлоп!
Разъяренный Володька полетел за обидчиком. Засверкали Володькины пятки. Володька маленький, а ноги у Володьки как у слоненка, потому что валенки.
Сверлит в зале звон. Гулкие коридоры. Полдень. Перемена.
В музее тишина, и глухо доносится в светлую комнату Володькин победный вопль.
В музее тишина, и стены глядят бесчисленными цветными рисунками. "И-с-т-о-р-и-я р-е-в-о-л-ю-ц-и-и". Печатными крупными буквами. Ниже рядами ученические рисунки. 9 января 1905 года. Толпой идут рабочие. Вон – цветные баррикады. Забастовка.
Пестреют стены. Заголовки – "Родной язык". Под заголовком на картинке рыжая лисица. Хвост пушистый, а на морде написана хитрость и умиление. Это та самая лисица, что глядела на сыр во рту глупой вороны. Ниже по улицам слонов водили. И слон серо-фиолетового цвета, одинокий, добродушный, идет мимо булочной с деловым видом, а испуганные прохожие разбегаются. Один зевака тащится за тонким слонячьим хвостом.
Известно, что слоны в диковинку у нас. В школе широко принят иллюстративный метод. Слушают ребятишки 1-й ступени крыловские басни и рисуют, рисуют, и стены покрываются цветными пятнами, и вырастает живой настоящий музей. Разложены альбомы, полные детских рисунков, иллюстрирующих классное чтение.
Крепостное право. Рисунки, снимки с картин. На противоположной стене коллекция по естествознанию. Засушенные растения. Эта коллекция – результат экскурсий учеников за Москву.
А вон экскурсии по Москве. Старорусские яркие кафтаны. Цветные мазки. Это ребятишки зарисовывали в Кремле.
По обществоведению читали им курс, и старшие группы дали ряд диаграмм.
Музей полон живым духом. В рисунках – от этих стройных диаграмм до кривых и ярких фигурок людей в праздничных одеждах с изюминками-глазами, настоящая жизнь. Все это запоминается, останется навсегда. Это не мертвая схоластическая сушь учебы, это настоящее ученье.
x x x
В зале и коридорах стихло после перемены, и в маленьком классе за черными столами двадцать стриженых и с косичками голов.
– Wieviel Bilder sind hier?
– Hier sind drei Bilder. Bilder.
[Сколько здесь картин? – Здесь три картины (нем.)]
Малый шмыгнул носом и опять зачитал:
– Хир зинд дрей...
– Драй, – поправила учительница, и малыш со вздохом согласился:
– Зинд драй...
И посмотрел так, чтобы увидеть одновременно и покрытую кляксами страницу, и того, кто вошел.
Здесь одна из младших групп занимается по-немецки.
А в физическом кабинете, за столами, уставленными приборами, те, что постарше, заняты практическими работами по физике. Стучит метроном, в колбе закипает жидкость, сыплется дробь на весы, и пытливые детские глаза следят за шкалой термометра.
В классе самой старшей группы II-и ступени за старенькими партами подростки решают задачу по физике о грузе, погруженном в воду. Преподаватель, пошлепывая валенками, переходит от парты к парте, наклоняется к тетрадкам, к обкусанным карандашам, близоруко щурится...
x x x
Потом звонок. Опять перемена. Опять вместо тишины высоко взмывающий гул.
Из класса, где шел урок одной из старших групп, выходит преподаватель-математик. Студенческая тужурка. Потертые брюки упрятаны в те же неизбежные валенки.
– Холодно у вас.
– Нет, тепло, – отвечает он, радостно улыбаясь.
– То есть как? Я в шубе, а тем не менее...
– А бывает гораздо холоднее, – поясняет математик.
И действительно, видно, что и ребятишки, и учителя не избалованы теплом. Все они почти в пальто. Но есть и стойкие, привычные люди. И этот человек с лицом типичного студента бодро часами сидит в школе в одной тужурке, постукивает мелом и рисует на доске груз в 5 килограммов или термометр, на котором полных пятнадцать градусов. Настоящий термометр, однако, показывает меньше. И даже гораздо меньше, судя по тому, что все время является желание засунуть руки в рукава.
x x x
Да, в школе холодно. Школа бедна. Шеф ее, Коминтерн, дал ей немного угля, но вот уголь вышел, и школа выкраивает из своих скудных средств гроши на дрова. И покупает их на частном складе.
Школа бедна. Не только топливом. На всем лежит печать скудости. Кабинет физический беден. Приборов так мало, что сколько-нибудь сложных показательных опытов поставить нельзя. Беден естественный кабинет. Доски, парты в классах – все это старенькое, измызганное, потертое, все это давно нужно на слом.
Живой дух в школе, но при 10o и самый живой начинает ежиться.
x x x
Смотришь на преподавательниц, которые суетятся среди малышей. Смотришь на эти выцветшие вязаные кофточки, на штопаные юбки, подшитые валенки и думаешь: "Чем живет вся эта учительская братия?"
Этот математик, секретарь Совета, получает 150 миллионов в месяц.
– Одеваться не на что, – говорит математик и снисходительно смотрит на свою засаленную университетскую оболочку, – ну, донашиваем старое.
– Можно, конечно, прирабатывать частными уроками, – рассказывает учитель, – но на них не хватает времени. Школа берет его слишком много. Днем занятия, а вечером заседания, комиссии, совещания, разработка учебного плана... Мало ли что...
Что может быть в результате такой жизни?
Бегство бывает. Каждую весну не выдержавшие пачками покидают шатающиеся стулья в классах и идут куда глаза глядят. На конторскую службу. Или стараются попасть в Моно.
При слове "Моно" глаза учителя загораются.
– О, Моно!.. – Он сияет. – У Моно ставки в три раза больше...
"150x3450", – мысленно перемножаю я.
– Там замечательно... – ликует математик, – школы Моссовета бога-а-тые... А наши... – он машет рукой, – наши...
– Какие ваши?
– Да вот – главсоцвосовские. Все бедные. Трудно. Трудно. Потому и бегут каждую весну. А бегство – школе тяжкая рана. Приходят новые, но преемственность работы теряется, а это очень плохо...
= x x x
Опять кончается перемена. Стихает в коридорах. За партами рядами вырастают стриженые головки. Пора уходить.
x x x
О положении учителей писали много раз. И сам я читал и пропускал мимо ушей. Но глянцевитые вытертые локти и стоптанные валенки глядят слишком выразительно. Надо принимать меры к тому, чтобы обеспечить хоть самым необходимым учительские кадры, а то они растают, их съест туберкулез, и некому будет в классах школы городка И 1-го Интернационала наполнить знанием стриженые головенки советских ребят.
* Михаил Булгаков. Повестка с государем императором
Собр. соч. в 5 т. Т.2. М.: Худож. лит., 1992.
OCR Гуцев В.Н.
Рабочий Влас Власович Власов получил из Вознесенского почтового отделения повестку на перевод. Влас развернул ее и стал читать вслух, потому что так Власу легче:
– Воз-не-сенское пе-о – по-что-ве-о – во-е. Почтовое. От-де – отделение из-ве-ща-а – ща. Извещает. Слышь, Катерина, извещает. Видно, брат деньги прислал. Что на ваше имя получен перевод на 15 рублей в день тезо-именитства... его импера-ра-ра-тор-ско-го...
Влас поперхнулся:
– величества ..
Влас пугливо оглянулся и продолжал вычитывать шепотом:
– Государя?! Что такое? Ин-пи-ра-то-ра Ни-ко-лая Александровича.
Ошалевший Влас помолчал и от себя добавил:
– Крававава, – хоть этого слова в повестке и не было. – Выдача денег производится ежедневно, за исключением дву-двунадесятых праздников и дня рождения ее... императорского величества государыни императрицы Александры Федоровны. Здорово! – воскликнул Влас. – Вот так повесточка. Слышь, Катя, повестку прислали с государем императором!
– Все-то тебе мерещится, – ответила Катерина.
– Большая сласть твой император, – обиделся Влас, – что он мне мерещиться будет. Впрочем, тебе, как неграмотному человеку, доказательства ни к чему не ведут.
– Ну и уйди к грамотным, – ответила нежная супруга.
Влас ушел к грамотным в Вознесенское отделение, получил 15 рублей, затем засунул голову в дыру, обтянутую сеткой, и спросил:
– А по какой причине государя напечатали на повестке? Очень интересно осведомиться, товарищ?
Товарищ в образе женщины с круто завинченной волосяной фигой на голове и бирюзой на указательном пальце ответил так:
– Не задерживайте, товарищ, мне некогда с вами. Бланки старые, царского выпуска.
– Хорошенькое дело, – загудел Влас в дыру, – в советское время – и такое заблуждение...
– Вне очереди залез! – завыли в хвосте. – Каждому надо получать...
И Власа за штаны вытащили из окошка. Всю дорогу Влас крутил головой и шептал:
– Государю императору. Чрезвычайно скверные слова!
А придя домой, вооружился огрызком химического карандаша и старым корешком багажной квитанции, на каковом написал в "Гудок" письмо:
"Эн-е – не мешало бы убрать причиндалы отжившего строя, напечатанные на обратной стороне повесток, которые угнетают и раздражают рабочий класс.
Влас".
* Михаил Булгаков. Иван Васильевич
Наброски из черновой тетради
Собрание сочинений в десяти томах. Том 7. М., "Голос", 1999.
OCR Бычков М.Н.
I
Переводчик. Он спрашивает... не понимает... домой ехать...
Милославский. А, конечно! Чего ж сидеть-то ему здесь зря! Пущай сегодня же едет с глаз долой. Взять ему место в международном... Тьфу! Чего ты к каждому слову цепляешься?
Милославский. Ишь, интурист как быстро разговаривает! Хотя бы на смех одно слово понять... (Послу.) Совершенно с вами согласен. Правильно. Еc. {Yes. – Да. (Англ.).}
Посол (говорит).
Милославский. И с этим согласен.
Боярин. Он говорит, батюшка, как же с... быть. Ведь они его воевали? Они его забрать хотят.
Милославский. Ну и об чем разговор? Да пущай забирают! На здоровье.
Боярин. Как же это? А? Ведь давеча ты, государь...
Милославский. Нет, во главе это отпадает начисто.
2
Бунша. Караул! Милицию!
Тимофеев. Боже. Его могут увидеть. Держите его. Не пускайте его.
(Исчезает.)
Бунша – к телефону
Милославский. Ты куда звонить собрался?!
Бунша. В милицию. Дежурному по городу...
Милославский. Положь трубку, я тебе руки обобью. Не может без милиции прожить ни одной секунды!
Тимофеев. Запер его на ключ.
Милославский. Ну-с, позвольте поблагодарить вас за научные факты.
Бунша. А как же вы хотели Шпака ждать? Вы должны быть свидетелем.
Милославский. Свидетелем ни разу в жизни еще не был. Среди свидетелей удивительные сволочи попадаются. Вы ему скажите, что я жду его послезавтра не позже шести вечера. Надо думать, что очередь за газетой. Всего. (У машины.) Чудная машина. (Прикасается к машине, причем из нее исчезает ключ.)
Звон. Буншу швыряет в соседнюю комнату.
Бунша. Караул! Караул!
Милославский. Ой, елки-палки!
Тимофеев. Что вы наделали? Вы тронули машину?!
Тьма, грохот, Бунша и Милославский исчезают. Свет.
Тимофеев (у машины). Ключ! Ключ! Где ключ? Нету! Боже, нету! Понимаю, украл ключ! И их утащило! Что же теперь делать! Этот на чердаке сидит! Что же теперь я буду делать, я вас спрашиваю! Вернуть в комнату его! (Убегает.)
Шпак (открывает дверь в переднюю. Хмур). Страшное предчувствие терзает меня с тех пор, как блондинка позвонила мне. Я не вытерпел и вернулся. (Трогает замок.) Батюшки! (Вбегает.) Батюшки!
3
Сцена митрополита.
Митрополит. Вострубим, братие, в златокованые трубы, царь и великий князь, яви нам зрак и образ красен! Яко дуб крепится множеством корения, тако град наш твоею державою.
