Текст книги "Лунные пряхи"
Автор книги: Мэри Стюарт
сообщить о нарушении
Текущая страница: 8 (всего у книги 18 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]
– Слушаю вас, мисс…
– Но эти дамы… – начала было я, жестом показывая, что не желаю опережать их.
В конце концов, однако, пришлось – их непоколебимая любезность сразила меня.
– Будьте добры, я пришла купить всего лишь несколько марок. Шесть штук по пять драхм, пожалуйста.
За своей спиной я услышала суету и шепот:
– Она говорит по-гречески! Слышали? Англичанка, а говорит по-гречески… Тихо ты, невежда, помолчи! Тихо!
Я улыбнулась им, высказала какое-то замечание об их деревне и в ту же секунду оказалась в центре внимания восхищенной группки. Меня засыпали вопросами. Зачем я приехала в такое место? Деревушка их такая маленькая, такая бедная – почему же я не осталась в Гераклионе, где есть крупные отели вроде «Афин» или «Лондона»? А я живу в Лондоне? Замужем? Ах, но жених-то имеется? Нет? Что ж, не всегда же везет в жизни, но скоро, очень скоро, если Господь пожелает…
Я смеялась, старательно отвечала и, в свою очередь, задавала вопросы – сколько отважилась. Значит, у них в Агиос-Георгиос бывает мало иностранцев? Много англичан? Ах да. Тони, конечно, но я имела в виду гостей вроде меня, иностранцев… Джентльмен из Дании, да, я слышала о нем, а больше никого? Нет? Ну что ж, теперь, когда гостиница обустраивается, да еще так успешно, у них, несомненно, очень скоро будет много гостей, в том числе и американцев, и Агиос-Георгиос будет процветать. Мистер Алексиакис очень здорово это придумал, не правда ли? И сестра помогает ему? Да, Софья, я уже познакомилась с ней; кажется, она живет в симпатичном домике в начале деревни, напротив гостиницы?..
Но после упоминания о Софье вышла заминка. Не считая поспешного обмена взглядами, по-моему вполне доброжелательными, да еле слышного бормотания: «Ах да, бедная Софья, повезло ей, что брат вернулся домой и позаботится о ней», – больше женщины ничего не сказали, и разговор наш как-то завял, но тут же был вновь оживлен одной из них, молодой и миловидной женщиной, за руку которой цеплялся ребенок; она радушно принялась приглашать меня к себе в гости. Остальные, казалось, только того и ждали и тут же, последовав ее примеру, принялись наперебой зазывать меня к себе. Как долго я пробуду в Агиос-Георгиос? Да-да, конечно, я приду к ним в гости вместе со своей кузиной. Какой дом? Тот, что неподалеку от гавани… тот, что над пекарней… позади церкви… да и вообще это совсем не важно, было замечено со смехом, я могу заходить в любой дом Агиос-Георгиос и везде буду желанной гостьей – такая молодая, хорошенькая, да еще так хорошо говорю по-гречески…
Со смехом обещая прийти, но временно отклоняя все эти милые приглашения, я наконец ретировалась, не докопавшись, правда, до установления личности призрачного англичанина, упомянутого Георгием, но выяснив все, за чем приходила, и даже более того.
Прежде всего, на телефон рассчитывать не стоило. Даже если бы я и не давала обещания Марку, все равно не было никакой возможности связаться с властями – ни с посольством, ни даже с Геракл ионом – по телефону. Воспользоваться тем, что в гостинице, было невозможно. Как и тем, который висел на почте, служившей день-деньской чем-то вроде дамского клуба; по-английски или по-гречески я собиралась говорить – в любом случае не стоило и пытаться. Действовать нам следовало по собственному усмотрению.
Я обнаружила, что совершенно машинально дошла до крохотной гавани. Благодаря дамбе и маленькому волнолому вода оставалась прозрачной и неподвижной, как капля росы в середине цветка. На стене гавани кто-то нацарапал «Меняю Кипр на Грецию», а кто-то другой попытался соскрести надпись. Какой-то мужчина забивал осьминога – значит, чья-то семья сегодня неплохо поужинает. Две яхты стояли на якоре: одна белая, со спущенными алыми парусами на прекрасных мачтах, другая синяя, с надписью «Эрос» на носу. На «Эросе» трудился, сворачивая трос, какой-то юноша – гибкий и шустрый, в зеленом спортивном свитере и голубых джинсах, заправленных в короткие резиновые сапоги. Это был тот самый паренек, который недавно наблюдал за игроками в триктрак. Он с любопытством взглянул на меня, однако работы не прервал.
Я задержалась там на одно-два мгновения, сознавая, что из темных дверных проемов каждого дома за мной пристально наблюдают чьи-либо глаза. Я подумала: ах, если бы только яхта Ламбиса неторопливо вошла сейчас в гавань с востока и на борту были бы они все: Ламбис возился бы с мотором, Марк – у руля, а Колин – на носу с удочкой, смеющийся…
Я резко отвернулась от сверкающей и переливающейся на солнце морской глади и, позабыв о намерении поддаться успокоительному самообману, вновь погрузилась в размышления о своей проблеме. В деревенском магазинчике я выяснила еще одну вещь – что в Агиос-Георгиос практически нет ни одного дома, которому было что скрывать. Колина Лэнгли здесь нет. В деревне, где каждой женщине известны все секреты соседей, мои изыскания ни к чему не приведут. Ответ на эту загадку следует искать только в гостинице.
Или же – и тут я неторопливо двинулась в обратный путь вверх по улице, сознавая, что невидимые наблюдатели провожают меня взглядами, – или же в доме Софьи.
Возможно, это единственный дом в Агиос-Георгиос, где я буду нежеланной гостьей.
Что ж, попытка не пытка. И если ее супруг все еще дома, обедает, в таком случае мне будет любопытно и с ним тоже познакомиться.
Интересно, подумала я, отдает ли он предпочтение критскому национальному костюму?
ГЛАВА 9
Ловкими движениями она перебирала
белоснежное руно
И наматывала витки пряжи на веретено.
Александр Поп. «Илиада» Гомера
Софья сидела в дверях своего домика и пряла. За все месяцы, проведенные в Греции, я так и не перестала восхищаться, наблюдая крестьянских женщин за этим незатейливым занятием. Мягкая пушистая масса белой шерсти на прялке, коричневые пальцы, вытягивающие ее, словно шелковистую патоку, и перекидывающие через подол черного платья; кружащийся клубок пряденой нити на веретене – картина, очарование которой трудно не оценить.
Она даже не подняла глаз, пока я подходила, – благодаря стволу фигового дерева мне удалось сделать это незаметно. Я на мгновение остановилась возле него, чтобы понаблюдать за ней. В глубокой тени, где она сидела, тревожных складок на ее лице не было видно – напротив, оно казалось юным и гладким, и даже уродливые, жилистые руки, захваченные безостановочными движениями, казались почти красивыми.
Мне вдруг пришла на память та легенда – история о прядильщицах лунного света, которую я рассказала Марку, чтобы убаюкать его да и самой успокоиться. Я снова взглянула на Софью, критскую женщину в черном одеянии, занимающуюся прядением в полуденную жару. Подозрительная чужестранка, непостижимая жительница этой жестокой и жаркой страны, обычаев которой я не знала. Загадочная личность, которую надо было расспросить.
Сделав шаг вперед, я коснулась рукой калитки; Софья подняла глаза и увидела меня.
Первой ее реакцией была радость – в этом я уверена. Лицо ее расплылось в улыбке, темные глаза засветились. Но затем, хоть она даже не шевельнула головой, мне почудилось, будто она бросила молниеносный взгляд назад, на свой дом.
Я толкнула калитку.
– Можно мне зайти и поболтать с вами?
Я знала, что на столь прямо заданный вопрос – пусть не слишком тактичный – невозможно, по канонам местного гостеприимства, ответить отказом.
– Конечно.
Но мне показалось, что ей не по себе.
– Ваш муж уже ушел?
Она как-то тревожно взглянула на меня, хотя ловкие, привычные движения рук помогали ей сохранять видимость спокойствия, так же как порой сигарета помогает в более сложной ситуации. Взгляд ее скользнул к небольшому костерку, разведенному во дворе дома, где на медленном огне все еще кипел котелок.
– Нет, он не приходил. – И затем, делая попытку подняться: – Садитесь, пожалуйста.
– Спасибо… ой, только, ради бога, не бросайте свое занятие, я обожаю за этим наблюдать.
Я вошла в крохотный дворик и, повинуясь ее жесту, присела на скамейку возле двери, под фиговым деревом. Я принялась хвалить ее работу, восхищаясь ровной пряжей и перебирая пальцами кусок тканого полотна, который она мне показала. Вскоре она уже забыла о своей стеснительности и, отложив работу, поднялась, чтобы принести и продемонстрировать мне другие образчики своего рукоделия – ткачества и вышивки. Не дожидаясь приглашения, я встала и вслед за ней вошла внутрь.
Домик состоял из двух комнат, двери между ними не было – лишь продолговатый проем в стене. Гостиная, выходившая прямо во дворик, была безукоризненно чистой и очень убогой. Земляной пол, утрамбованный и твердый как камень, был наполовину прикрыт истертым желтовато-серым ковриком. В одном углу находился небольшой камин, бездействующий в это время года, а вдоль задней стены комнаты на высоте трех футов от пола тянулся широкий выступ, по-видимому служивший кроватью и прикрытый одним-единственным одеялом красно-зеленого рисунка. Стены, почерневшие за зиму от копоти, явно нуждались в свежей побелке. Кое-где поверху располагались ниши, занятые дешевыми и яркими картинками и выцветшими фотографиями. Одна из них, занимавшая почетное место, запечатлела ребенка, мальчика лет шести, а рядом стоял расплывчатый, сильно увеличенный снимок молодого человека в одежде, напоминавшей нестандартную боевую походную форму. Он был красив какой-то лощеной и наглой красотой. Мальчик был похож на него, однако держался очень застенчиво. Муж, предположила я, и потерянный ребенок? Я поискала глазами семейную икону, но таковой не увидела и тут же вспомнила, что мне рассказывал Тони.
– Мой малыш, – произнесла Софья за моей спиной. Она вышла из дальней комнаты с ворохом тканей в руках, не выказав ни возмущения, ни удивления моим самовольным вторжением в дом. Печально и отрешенно она смотрела на фотографию. – Он умер, госпожа, когда ему было семь лет. Только что был здоров, в школу ходил, играл. А на следующий день… умер, и все. И больше детей Бог мне не послал.
– Мне искренне жаль. А это ваш муж?
– Да, это мой муж… Посмотрите, вот эту подушку я сделала в прошлом году…
Она принялась раскладывать вещи возле двери под яркими лучами солнца. Я склонилась над ними, но вполоборота, чтобы иметь возможность заглянуть в дальнюю комнату.
Там царил полумрак – ставни были закрыты, и лучи солнца совсем не пробивались внутрь. Комнатка была маленькой и продолговатой, из обстановки – двуспальная кровать, деревянный стул и столик у окна, застеленный розовой скатертью с бахромой по краям. Казалось, каждый уголок комнаты открыт для обозрения…
Она снова принялась за работу.
– Ну а теперь, раз уж вы решили посидеть здесь, в холодке, я угощу вас мятным напитком собственного приготовления.
Я замялась, устыдившись. Мне отнюдь не хотелось злоупотреблять ее гостеприимством, однако, напросившись к ней в дом, я была вынуждена принять его. Так что оставалось лишь поблагодарить ее и присесть.
Софья потянулась к полке возле двери, где за выгоревшей занавеской с тем же красно-зеленым рисунком находился ничтожно скудный запас продуктов. Она достала оттуда маленькую бутылочку и стакан.
– Софья! – раздался вдруг снаружи мужской голос.
Я услышала звуки быстро приближающихся шагов по тропинке, от мостика. У калитки они замерли.
Софья, стоя возле двери, резко обернулась со стаканом в руке. Человек этот по-прежнему оставался вне поля моего зрения, да и он не мог меня видеть.
– Все в порядке, – коротко бросил он. – А что касается Джозефа… Да в чем дело? – удивился он, когда Софья знаком велела ему умолкнуть, показывая, что она не одна. – У тебя кто-то есть? – резко спросил он.
– Это английская леди из гостиницы, и…
– Английская леди? – Он быстро затараторил по-гречески, слова лились непрерывным и стремительным потоком. – Ты в своем уме – пригласить ее в дом и демонстрировать свою работу, когда в любой момент Джозеф…
– Ты можешь говорить с ней по-гречески, – прервала его Софья. – Она его прекрасно понимает.
Я услышала, как он судорожно втянул в себя воздух, словно запирая рот на замок и проглатывая обратно слова, готовые сорваться с языка. Все, замок защелкнулся.
Я шагнула вперед. Незнакомец распахнул калитку, и мы встретились в ярко освещенном дверном проеме.
Это был сильный с виду мужчина под пятьдесят, широкоплечий и смуглый, с лоснящейся кожей. Квадратное лицо, начавшее немного заплывать жиром, с высокими скулами и неизменными усиками, типично греческое лицо, возможно то самое, что я видела под красной повязкой на голове, но я в этом усомнилась. Во всяком случае, сейчас он был одет не в критский национальный костюм. Очевидно, до этого он был занят работой и посему облачен в потрепанные серые брюки, все в пыли, и рубашку цвета хаки; вокруг шеи обвязан алый шарф. На плечи наброшена коричневая полотняная куртка. Сей последний предмет одежды выглядел дорогим и нес на себе, чуть ли не зримо, ярлык спортивного отдела Найтсбриджа. Мой интерес к этому человеку обострился. Должно быть, он и есть мой хозяин, Стратос Алексиакис.
– Это мой брат, – произнесла Софья.
Я одарила его самой обворожительной улыбкой и протянула руку.
– Как поживаете? Мне очень жаль, я знаю, что не должна была отнимать время у кирии Софьи, когда ее муж вот-вот придет домой поесть. Но я гуляла по деревне, а ваша сестра – единственный знакомый мне человек, вот я и напросилась к ней. Ну, я пойду.
– Нет-нет, что вы! – Стратос удержал меня за руку и чуть ли не насильно подвел к скамейке под фиговым деревом. – Извините меня, я бы ни за что такого не сказал, если бы знал, что вы меня понимаете! Но муж моей сестры – неподходящий для компании человек, и я подумал, что если он придет домой и застанет ее за разговорами… – Он криво усмехнулся и пожал плечами. – Сами понимаете, что бывает, когда мужчина голоден, а еда не готова. Нет-нет, садитесь, прошу вас! Что подумает обо мне моя сестра, если я выгоню ее гостью! Вы непременно должны отведать ее мятный напиток – он самый лучший во всей деревне.
Софья с непроницаемым выражением лица протянула мне стакан. Ничто не говорило о том, что оба они испытали облегчение, видя, как я интерпретировала его замечания. Я попробовала напиток и щедро его похвалила, в то время как Стратос стоял, прислонившись мощным плечом к дверному косяку, и добродушно взирал на меня. Софья, замерев в проеме в двери, смотрела на него.
– Джозеф опаздывает, – сказала она.
Прозвучало это как-то неуверенно, с вопросительной интонацией, как будто Стратос мог знать причину этого.
Он пожал плечами и ухмыльнулся:
– Возможно, решил поработать для разнообразия.
– Он не… не помогал тебе в поле?
– Нет.
Стратос снова повернулся ко мне, переходя на английский.
– Вы удобно устроились в моей гостинице?
По-английски он говорил превосходно, однако и за двадцать лет не избавился от акцента.
– Да, очень, и я в восторге от своей комнаты. У вас здесь чудесно, мистер Алексиакис.
– Да, здесь очень тихо и спокойно. Но вы сказали мне по телефону, что это как раз то, что вам надо.
– О да. Понимаете, я живу в Афинах, и ближе к лету там становится несколько шумно и столько народу! Я просто мечтала вырваться куда-нибудь, где не бродят толпы туристов…
Я непринужденно продолжала, еще раз объяснив, какими мотивами я и Франсис руководствовались, когда остановили свой выбор на Агиос-Георгиос. Я даже не пыталась скрыть от самой себя, что хочу заранее найти оправдание своим предстоящим вылазкам на окрестные склоны гор и вдоль побережья. Кинокамера, думала я, пускаясь в пространные рассуждения о съемках фильмов (в чем ничегошеньки не понимала), послужит великолепным предлогом для проявления чрезмерного любопытства…
– А яхта, – закончила я, – заберет нас в понедельник, если все будет хорошо. Отсюда вся компания собирается на Родос, и я пару деньков проведу с ними, но потом мне надо возвращаться в Афины. Они же отправятся на Додеканес, затем моя кузина приедет ко мне в Афины ненадолго, а уж потом – домой.
– Звучит чудесно. – Я видела, что он мысленно подводит итог: компания, яхта, частный тур, деньги. – Так вы работаете в Афинах? Тогда понятно, почему вы так хорошо говорите по-гречески. Конечно же, вы делаете ошибки, но говорите очень бегло, и вас легко понять. А на слух вы так же легко воспринимаете?
– Да нет, что вы! То есть дословно я перевести не смогла бы, хотя общий смысл речи прекрасно понимаю, если только не очень быстро говорят и не на диалекте. Ой, спасибо, – обернулась я к Софье, которая приняла из моих рук пустой стакан. – Нет-нет, больше не надо. Было очень вкусно.
Стратос улыбался.
– И все равно вы молодец. Вы удивитесь, если узнаете, как много англичан, прожив здесь довольно долго, не потрудились выучить больше одного-двух слов. А что у вас за работа в Афинах?
– Да ничего особенного – помощник секретаря в Британском посольстве.
Это также было взвешено и вызвало, как я заметила, некое подобие шока.
– Что она говорит? – робко, почти шепотом, спросила Софья.
Повернув голову, он небрежно перевел:
– Она работает в Британском посольстве.
В тот же момент стакан выскользнул у Софьи из рук и разбился, а она коротко вскрикнула.
– Ой, какая жалость! – воскликнула я. – Позвольте мне вам помочь.
Невзирая на ее протесты, я опустилась на колени и принялась подбирать осколки. К счастью, стекло было толстым, а осколки – крупными.
Стратос, даже не шевельнувшись, сказал:
– Не переживай, Софья, я дам тебе другой. – И добавил с ноткой раздражения: – Нет-нет, выбрасывай осколки, их не склеить. Я попрошу Тони принести тебе новый стакан, получше этого хлама.
Я протянула Софье подобранные мною осколки и выпрямилась.
– Что ж, я очень приятно провела у вас время, но, раз ваш муж скоро придет домой, кирия, и толпа у порога вряд ли вызовет у него восторг, я, пожалуй, пойду. К тому же моя кузина должна приехать с минуты на минуту.
Я еще раз поблагодарила за напиток, а Софья улыбалась, кивала и неуклюже приседала, но в то же время создавалось впечатление, что смысл моих слов едва доходит до нее. Я направилась к калитке, а следом за мной Стратос.
Он шел, глубоко засунув руки в карманы, ссутулившись в своей дорогой куртке и так мрачно уставившись в землю, что меня стали одолевать тревожные мысли – что же он сейчас скажет? Однако первые его слова с обезоруживающей очевидностью продемонстрировали его глубочайшее огорчение тем, что я увидела бедность и убогость жилища его сестры.
– Она никак не позволяет мне помочь ей, – внезапно вырвалось у него, будто бы в продолжение начатого разговора. – Я вернулся домой с деньгами, которых хватило бы, чтобы купить для нее все необходимое, но она соглашается принять лишь крохотную зарплату за работу в гостинице. Черную работу. И это моя сестра!
– Порой люди не могут переступить через свою гордость.
– Гордость! Да, наверное, дело именно в этом. В конце концов, это все, что ей удалось сохранить за двадцать лет, – свою гордость. Поверите ли, когда мы были детьми, у моего отца был собственный каик, а когда умер его дядя, мы унаследовали земельный участок в верхней части плоскогорья – лучший участок в Агиос-Георгиос! Потом умерла моя мать, да и отец был слаб здоровьем, и вся земля досталась в приданое моей сестре. Я уехал в Англию и работал. Да уж, я действительно работал! – Он обнажил зубы в улыбке. – Но у меня есть чем похвалиться, эти годы прошли для меня не зря, в то время как она… ей приходится тяжким трудом зарабатывать каждую драхму. Как же так, ведь даже поля…
Он неожиданно осекся и распрямил плечи.
– Простите меня, я не должен был выплескивать на вас свои семейные проблемы! Быть может, мне просто нужно было выговориться перед европейцем – кстати, вы знаете, что многие греки считают, будто живут к востоку от Европы?
– Но это же абсурд, стоит только задуматься о том, чем Европа им обязана!
– Осмелюсь заметить, вы правы, – Он рассмеялся. – Наверное, мне следовало сказать – выговориться перед горожанкой и представительницей цивилизованного общества. Мы живем так далеко от Лондона и даже от Афин, разве нет? Жизнь здесь примитивна и сурова, особенно для женщин. За годы своего отсутствия я успел об этом забыть. Как-то забывается, что эти женщины смиряются с такой жизнью… А если у какой-то из них хватило глупости выйти замуж за мусульманина, пользующегося своей религией как предлогом для… – Плечи его приподнялись, и он снова засмеялся. – Ладно, мисс Феррис, так значит, вы собираетесь охотиться за цветами и снимать здесь кино?
– Франсис наверняка этим займется, а я, пожалуй, составлю ей компанию. Мистер Алексиакис, «Эрос» принадлежит вам?
– «Эрос»? Видели его, значит? Мне, а как вы догадались?
– На яхте работал паренек, которого я до этого видела в гостинице. Это, конечно, ничего не значит, просто мне стало любопытно. Я только хотела попросить…
Я замялась в нерешительности.
– Хотели бы выйти в море, да?
– О, с радостью! Мечтаю посмотреть на этот берег с моря. Местные ребятишки рассказали мне, что здесь вполне можно встретить дельфинов. Они сказали, где-то неподалеку, к западу отсюда, есть бухточка, окруженная скалами, и порой дельфины даже резвятся среди купальщиков.
Он от души, искренне расхохотался – может, даже чересчур искренне.
– Знаю-знаю это местечко. Значит, жива еще старинная легенда! Откровенно говоря, здесь не видали ни единого дельфина со времен Плиния! Уж я-то знаю: рыбачу в тех краях довольно часто. Не скажу, что много выхожу на каике – это работа Алкиса; я уже отвык от тяжелой работы такого рода. Но каик продавали по дешевке, вот я и купил; я, знаете, люблю одновременно заниматься несколькими делами и, когда развернусь как следует, смогу неплохо заработать на туристах. А пока что я получаю рыбу по дешевке, а скоро, пожалуй, мы сможем организовать собственные поставки продуктов из Ханьи.
Мы подошли к гостинице, и он остановился.
– Но вы, разумеется, можете выйти в море с Алкисом в любое время. Лучше отправляйтесь на восток, там берег лучше, и не так далеко развалины старой гавани, а если оттуда немного пройти пешком, увидите древнюю церковь, если вас интересуют такие вещи.
– О да. Конечно же, интересуют.
– Значит, завтра?
– Я… да нет, наверное; то есть у моей кузины, возможно, будут свои соображения… Понимаете, она столько времени провела на море, что наверняка захочет побыть денек-другой на берегу. Попозже я с радостью приму ваше приглашение. Вы… вы вроде бы сказали, что сами не пользуетесь яхтой?
– Очень редко. Сейчас у меня мало свободного времени. Рыбачу порой ради забавы, но для этого у меня есть небольшая лодочка.
– Это та, что стоит рядом с гостиницей? Оранжевая? Вы что, отправляетесь на ночную рыбалку с этими огромными фонарями?
– Вот-вот, и с гарпуном. – И вновь эта усмешка, дружелюбная, чуть осуждающая, с претензией на некую общность знаний, недоступную пониманию жителей деревни, что, впрочем, не казалось оскорбительным. – Простенько и мило, да? Но чертовски увлекательно – как и все примитивные забавы. В молодости у меня это очень неплохо получалось, но за двадцать лет маленько теряешь навык.
– Однажды я наблюдала за ночными рыбаками в заливе, в Паросе. Фантастическое зрелище, но с берега много не разглядишь. Видно только мелькающие огни да человека с биноклем, вглядывающегося в морские глубины, а временами еще и того, что с гарпуном, когда он вонзает его.
– Хотите составить мне компанию?
– С удовольствием!
Слова эти вырвались у меня искренне и бездумно, прежде чем я успела осознать, что до тех пор, пока не выясню о Стратосе Алексиакисе массу вещей, совершенно определенно не отважусь провести с ним ночь в маленькой лодочке или еще где бы то ни было.
– Ну что ж, – начал было он, а мозг мой лихорадочно искал выход и пробуксовывал, словно граммофон со сломанной пружиной, и в этот момент навстречу нам по ступенькам сбежал Тони, легко и грациозно, точно артист кордебалета в «Спящей красавице».
– Вот вы и встретились, дорогие мои; Стратос, этот негодяй из Ханьи хочет по двенадцать драхм за каждую бутылку вина, а иначе, говорит, не будет присылать. Разве это не кошмар? Он сейчас на проводе, разберешься с ним? Ну как, моя радость, хорошо погуляли? Почту нашли? Чудненько, не правда ли? Но вы, наверное, умираете от жажды. Позвольте принести вам лимонного соку? Прямо с нашего собственного дерева, это я вам гарантирую. Ой, глядите, это не каик только что причалил? И какая-то дама поднимается со стороны гавани, а рядом Георгий несет ее чемодан. Как только этому сорванцу всегда удается вовремя подсуетиться и заработать пару драхм… Чертовски везуч, совсем как наш Стратос. Это ваша кузина? Ну, все прекрасно! К тому времени, когда мисс Скорби распакует чемодан, как раз придет пора пить чай.
