Текст книги "Смертный бессмертный"

Автор книги: Мэри Шелли

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 24 страниц) [доступный отрывок для чтения: 10 страниц]

Впрочем, они уже окончились. Могильное молчание окутывает события между ночью, когда Чинколо видел, как Деспину увозили из Флоренции, и нынешним днем, когда злейший враг доставил ее на смерть племянника Манфреда. Должно быть, ей многое пришлось претерпеть. Как только Коррадино взошел на плаху, черный паланкин поставили напротив, и Лостендардо приказал отдернуть занавеси: белая рука безжизненно повисла, словно сухой лист, пепельно-бледное, прекрасное лицо в обрамлении растрепанных темных волос было измождено, а чудная синева глаз, казалось, пробивалась сквозь закрытые веки. Она была в том же наряде, в каком появилась в доме Чинколо. Быть может, мучитель решил, что ее появление в облике юноши вызовет меньше сострадания, чем вызвала бы прекрасная женщина, подвергшаяся столь противоестественной жестокости.

В миг, когда отдернули занавеси, Коррадино молился, преклонив колени. Он увидел ее – и то, что она мертва! Сам на пороге смерти, чистый и невинный, но обреченный на позорную гибель на глазах у своего низкого, торжествующего победителя – он не жалел о той, что теперь обрела покой; его сострадание принадлежало только живым; и, поднявшись с колен, он воскликнул:

– Возлюбленная моя матушка, какое глубокое горе принесет тебе весть обо мне!

Обведя взглядом волнующуюся перед ним толпу, он видел, что даже иные из сторонников узурпатора не скрывают слез; слышал рыдания покоренных и угнетенных; сняв с руки перчатку, Коррадино бросил ее в толпу, как знак, что не отрекается от своего дела – и подставил шею под топор палача.

Многие годы после этих событий Лостендардо наслаждался высоким положением, богатством и властью. Внезапно, на вершине славы и процветания, он ушел от мира, приняв монашеские обеты одного сурового ордена в монастыре, расположенном на пустынной, холодной и сырой приморской равнине в Калабрии; беспощадным самоистязанием заслужил славу святого – и умер с именами Коррадино, Манфреда и Деспины на устах.

Смертный бессмертный

16 июля 1833 года. – Нынче памятная годовщина: завершился мой триста двадцать третий год!

Вечный Жид? – разумеется, нет. Более восемнадцати столетий пронеслось над его головой. В сравнении с ним я совсем юный бессмертный.

Только бессмертен ли я? Триста лет и три года день и ночь задаюсь этим вопросом – и не могу найти ответ. Сегодня я обнаружил в своих каштановых кудрях седой волос – верный признак старения. Но, быть может, предыдущие триста лет я просто его не замечал? Случается ведь, что люди и полностью седеют, не достигнув двадцати.

Расскажу свою историю – и пусть судит читатель. Расскажу, чтобы скоротать несколько часов долгой, бесконечно долгой и утомительной вечности. Вечность! Возможно ли это – жить вечно? Я слыхал о том, как жертва колдовства, погруженная в зачарованный сон, век спустя просыпалась бодрой и свежей; слыхал и о Семерых Спящих[83]83
  Имеется в виду христианская легенда о Семи отроках Эфесских. Семеро юношей за исповедание христианства были заживо замурованы в пещере, однако заснули там и проспали около двухсот лет, а затем вышли живыми и невредимыми.


[Закрыть] – что ж, когда спишь, бессмертие тебя не тяготит; но это бремя нескончаемого времени, эта томительная скука бесконечно тянущихся часов! Как счастлив был сказочный Нурджахад!..[84]84
  Герой «восточного романа» английской писательницы Фрэнсис Шеридан «История Нурджахада», который жаждал бессмертия, но, ощутив себя бессмертным, осознал суетность этого желания и от него отказался.


[Закрыть] Впрочем, вернемся к моей истории.

Весь мир знает Корнелия Агриппу. Память о нем бессмертна так же, как и я, обретший бессмертие благодаря его искусству. Слыхал весь мир и о его ученике, что однажды, в отсутствие учителя, нечаянно вызвал демона и был им погублен. Слухи об этом происшествии, истинные или ложные, принесли прославленному философу немало бед. Все ученики в один день его покинули, разбежались и слуги. Не осталось никого, кто мог бы, сменяя учителя, поддерживать негаснущий огонь в очаге или, пока тот занят чем-то другим, наблюдать за изменением цвета снадобий в колбах. Эксперимент за экспериментом оканчивался неудачей, ибо одной пары рук для работы не хватало; и духи тьмы смеялись над ученым, неспособным привлечь к себе на службу ни единого смертного.

В то время я был очень молод, очень беден и безмерно влюблен. Уже около года я пробыл в учениках у Корнелия, но во время того происшествия был в отъезде. По возвращении друзья умоляли меня не возвращаться в жилище алхимика. Слушая их жуткую историю, я дрожал как лист; второго предупреждения мне не потребовалось, и когда явился Корнелий и предложил полный кошель золота за то, чтобы я остался под его крышей, мне показалось, что сам Сатана искушает меня. Зубы у меня застучали, волосы встали дыбом – я бросился бежать так быстро, как только позволили трясущиеся колени.

Неверными шагами направился я туда, куда влекло меня каждый вечер вот уже два года – к тихо журчащему роднику чистой живой воды, возле коего темноволосая девушка не сводила сияющих глаз со знакомой тропы, ожидая моего появления. Не припомню дня и часа, когда бы я не любил Берту: с младенчества мы жили рядом и играли вместе; родители ее, как и мои, были люди небогатые, но достойные – и наша взаимная привязанность их только радовала. В недобрую годину трехдневная лихорадка унесла ее отца и мать, и Берта осталась сиротой. Она могла бы найти приют под нашей крышей, но, к несчастью, старая хозяйка близлежащего замка, богатая, одинокая и бездетная, пожелала сделать ее своей воспитанницей. С тех пор Берта ходила в шелках, обитала в мраморном дворце и казалась избранницей судьбы. Но и в новом своем положении, и среди новых знакомцев Берта оставалась верна другу своих прежних, более скромных дней: часто посещала она домик моего отца, а когда ей запретили ходить к нам, стала гулять в соседнем лесу и встречаться со мной тайно у источника.

Часто Берта уверяла, что благодарность новой покровительнице не превосходит и никогда не превзойдет для нее святых уз, связующих ее со мной. Однако я был слишком беден, чтобы жениться, а она начала уставать от тайных свиданий и постоянных домашних попреков. Дух ее был горд и нетерпелив; препятствия, не позволяющие нам соединиться, рождали в ней гнев. Теперь мы встретились после долгой разлуки: в мое отсутствие она не находила себе места, а теперь принялась горько жаловаться и едва ли не упрекать меня за бедность.

– Я беден, но честен, – вырвалось у меня, – а будь иначе, мог бы скоро разбогатеть!

Это восклицание породило тысячу вопросов. Я боялся испугать ее, раскрыв правду; но она вытянула из меня всю историю, а затем, смерив презрительным взглядом, воскликнула:

– Притворяешься влюбленным, а сам боишься встретиться лицом к лицу с Дьяволом ради меня!

Я отвечал, что страшусь лишь одного на свете – оскорбить ее; а она снова и снова заговаривала об обещанной мне богатой награде. Наконец, ободренный и пристыженный, ведомый любовью и надеждой, смеясь над своими былыми страхами, быстрым шагом и с легким сердцем я вернулся к алхимику, принял его предложение и немедля приступил к своим прежним обязанностям.

Прошел год. У меня завелись деньги, и немалые. Привычка развеяла мои страхи. Поначалу я был постоянно настороже, однако нигде не примечал и следа раздвоенного копыта, и ни разу вой и визг демонов не нарушил ученую тишину нашего жилища. По-прежнему я тайно встречался с Бертой, и передо мной брезжила надежда – надежда, но не совершенная радость; ибо Берта полагала, что любовь и спокойствие – враги, и делала все, чтобы в моем сердце они не соседствовали. Душой она была мне верна, но в обхождении сущая кокетка, а я ревнив, как турок. Тысячью способов она задевала и унижала меня, но ни разу не признала себя неправой. Она доводила меня до безумной ярости, а потом вынуждала молить о прощении. Порой ей казалось, что я недостаточно покорен; тогда она угощала меня историей о каком-нибудь сопернике, которому благоволит ее покровительница. Вокруг нее толпились поклонники: веселые, богатые, одетые в шелка. На что мог надеяться в сравнении с ними бедный ученик философа?

Однажды Корнелий задал мне столько работы, что я не смог, как надеялся, вырваться на свидание. Он затеял какой-то грандиозный труд, и мне пришлось день и ночь поддерживать огонь в печах и следить за химическими препаратами. Напрасно Берта ждала меня у родника. Гордый дух ее воспламенился от такого пренебрежения; и когда я наконец урвал несколько минут из времени, отведенного для сна, и бросился к ней в надежде на утешение – она встретила меня гневно и презрительно, изругала и прогнала прочь, поклявшись, что отдаст свою руку кому угодно, но не тому, кто ради нее неспособен быть одновременно в двух местах. Она мне еще отплатит!.. Так и вышло. Из своего угрюмого пристанища я слышал, как она скакала верхом в сопровождении Альберта Хоффера. Этого Хоффера привечала ее покровительница; я видел, как все трое блестящей кавалькадой промчались мимо моего закопченного окошка. Кажется, кто-то произнес мое имя; за сим последовал издевательский смех, и темные глаза Берты презрительно сверкнули в сторону моего окна.

Ревность охватила меня и наполнила грудь обжигающим ядом. То я лил потоки слез при мысли, что никогда не назову Берту своей, то проклинал ее тысячью проклятий за непостоянство. Однако мне по-прежнему приходилось ворошить угли для алхимика и наблюдать за изменениями его непостижимых зелий.

Три дня и три ночи, не смыкая глаз, Корнелий наблюдал за своим перегонным кубом. Превращение шло медленнее, чем он рассчитывал; несмотря на нетерпеливое ожидание, сон тяжелил его веки. Вновь и вновь нечеловеческим усилием он стряхивал дремоту – вновь и вновь овладевала она его сознанием. Наконец он задумчиво оглядел свои тигли.

– Опять не готово, – пробормотал он. – Неужто пройдет еще ночь, прежде чем процесс завершится? Винци, ты бдителен – тебе можно доверять, – и ты спал, мой мальчик, ты спал прошлой ночью. Взгляни на этот стеклянный сосуд. Жидкость, что содержится в нем, нежно-розового цвета: едва она начнет менять оттенок, разбуди меня – а до тех пор я посплю. Сперва она побелеет, затем начнет испускать золотые искры; но не дожидайся этого, разбуди меня, как только поблекнет розовый цвет.

Последние слова я едва расслышал; Корнелий пробормотал их уже в полусне. Но и теперь он не вполне покорился природе.

– Винци, мальчик мой, – заговорил он снова, – не трогай сосуд, не подноси к губам! В нем зелье – зелье, исцеляющее от любви; ты ведь не хочешь разлюбить свою Берту – так берегись, не пей!

С этим он уснул. Убеленная сединой голова его опустилась на грудь, и я едва различал его ровное дыхание. Несколько минут я наблюдал за сосудом, но розовый цвет жидкости оставался неизменным. Мысли мои начали блуждать – обратились к роднику, к тысяче милых сцен, которым не суждено повториться – никогда! Слово это – «никогда» – едва не сорвалось с моих губ, и сердце наполнилось змеями и аспидами. Лгунья! – лживая, жестокая обманщица! Никогда больше не улыбнется она мне так, как в тот вечер улыбалась Альберту. Презренная женщина без чести и совести! Но я не останусь неотомщенным – о нет! – Альберт умрет у ее ног, и сама она погибнет от моей мести!.. Как гордо, как презрительно она усмехалась! О, ей известны ее власть и мое ничтожество! Но в чем ее власть? Власть возбуждать во мне ненависть? Негодование? Или… о, да что угодно, кроме равнодушия! Если бы этого достичь – если бы я мог смотреть на нее безучастно, если бы мог перенести свою любовь на более достойный предмет – вот была бы победа!..

Вдруг перед глазами блеснула яркая вспышка. Я совсем позабыл о снадобье алхимика – и теперь воззрился на него в изумлении: искры поразительной красоты, ярче сверкающих на солнце бриллиантов вспыхивали и гасли на поверхности влаги; чувства мои пленил несравненно дивный аромат; сосуд словно бы превратился в живую сияющую звезду, он прельщал взор и еще более манил вкус. Первая мысль, невольно пришедшая мне на ум: осушить сосуд, осушить немедленно! Я поднес его к губам. «Это зелье исцелит меня от любви – от мучений!» Я прикончил уже более половины сладостного напитка – самого сладостного, какой когда-либо вкушали человеческие уста, – как вдруг философ зашевелился. Я вздрогнул – выронил сосуд, – жидкость полыхнула и заискрилась на полу, и в тот же миг Корнелий схватил меня за горло, вопя:

– Негодяй! Ты погубил труд всей моей жизни!

Философ не подозревал, что я успел выпить его зелья. Он думал – и я его не разубеждал, – что я из любопытства взял сосуд и стал рассматривать, а затем, испуганный сиянием и ослепительным блеском, выпустил его из рук. Я с ним не спорил. Пламя, зажженное снадобьем, угасло, аромат рассеялся; Корнелий утешился, как подобает философу даже в тяжелейших невзгодах, и отпустил меня отдыхать.

Не возьмусь описывать сладость и блаженство сновидений, вознесших мою душу в рай в оставшиеся часы той памятной ночи. Словами не передать ни восторги сна, ни радость, наполнившую мое сердце при пробуждении. Земля казалась мне небесами; мой земной удел погружал в какой-то тихий, созерцательный восторг. «Так вот каково исцелиться от любви! – думал я. – Сегодня встречусь с Бертой – и она увидит своего возлюбленного холодным и безразличным: он будет слишком счастлив ее презирать, при этом совершенно к ней равнодушен!»

Стремительно летели часы. Философ, уверенный, что преуспел и сумеет повторить свой успех, начал заново смешивать то же снадобье. Он обложился книгами и препаратами, а меня отпустил на весь день. Одевался я тщательно; полюбовался на себя в старый полированный щит, служивший мне зеркалом, и нашел, что внешность моя чудесно переменилась к лучшему. С радостью в душе я поспешил за городские стены, окруженный красотами земли и небес. Свои шаги я направил к замку – и с легким сердцем смотрел издалека на его высокие башни, ибо исцелился от любви. Моя Берта завидела меня издали, еще на аллее. Не знаю, что за внезапный порыв взволновал ее сердце; но, едва меня заметив, она с легкостью лани сбежала по мраморным ступеням и бросилась мне навстречу. Однако увидела меня не только она. Высокородная старая карга, что именовала себя ее покровительницей, а на деле была сущей тираншей, тоже меня заметила; тяжело дыша, она заковыляла вверх по террасе – а паж, безобразный, как и она сама, спешил за ней, поддерживал шлейф и обмахивал веером; она остановила мою красавицу окриком:

– Ну-ка, ну-ка, милая моя, куда это ты так сорвалась? Возвращайся назад, в клетку – подальше от ястребов!

Берта всплеснула руками, не отрывая от меня взгляда. На лице ее отражалась борьба. Как ненавидел я эту старую ведьму, препятствующую доброму порыву смягчившегося сердца моей Берты! До сих пор уважение к высокому положению хозяйки замка вынуждало меня ее избегать; теперь же я презирал все предрассудки и мелочные опасения. Я исцелился от любви – и стал выше всех человеческих страхов; я поспешил вперед и скоро достиг террасы. Как прекрасна была Берта! Глаза сверкали, щеки пылали румянцем нетерпения и гнева; сейчас она была в тысячу раз прелестнее и очаровательнее прежнего. Я не любил ее более – о нет! – обожал, боготворил, преклонялся перед ней!

В то утро ее особенно настойчиво принуждали немедля согласиться на брак с моим соперником, упрекали за поощрение, которое она ему выказывала, угрожали со стыдом и позором выгнать за ворота. В ответ на угрозу гордый дух ее вооружился негодованием; но, вспомнив, какое презрение она на меня обрушила, и осознав, что, быть может, потеряла единственного в мире друга, она горько разрыдалась от бессильного гнева и стыда. В тот самый миг появился я.

– О Винци! – вскричала она. – Забери меня в хижину своей матери! Скорее избавь от этой презренной роскоши, от дворянской обители, где мне все ненавистно – верни к бедности и счастью!

Я порывисто сжал ее в объятиях. Старуха онемела от ярости – и разразилась бранью, когда мы были уже на полпути к моей родимой хижине. Матушка радостно и ласково приняла прекрасную беглянку, выпорхнувшую из золотой клетки в вольный мир; отец мой, любивший Берту, приветствовал ее от всего сердца; то был такой счастливый день, что и небесное зелье алхимика ничего не прибавило бы к моему блаженству.

Вскоре после этого знаменательного дня Берта стала моей женой. Я более не служил Корнелию, но остался его другом. Меня не покидала благодарность за то, что он, сам того не зная, снабдил меня несколькими глотками того божественного эликсира, что вовсе не исцелил от любви (печальное лекарство! Унылое, безрадостное средство от зол, что теперь казались мне благословениями!), но придал мужества и решимости и помог завоевать бесценное сокровище – мою Берту.

Я часто и с каким-то трепетным изумлением вспоминал те первые месяцы и годы – время опьянения счастьем. Напиток Корнелия не исполнил задачу, для которой, по его словам, был предназначен: но действие его оказалось куда сильнее и благотворнее, чем можно описать словами. Счастье мое постепенно ослабевало, но длилось долго – и украшало мир чудными красками. Берта нередко удивлялась моему легкомыслию и непривычной веселости: ведь прежде я отличался нравом серьезным, даже угрюмым. За эту перемену она полюбила меня еще сильнее, и наши дни летели, окрыленные радостью.

Пять лет спустя меня нежданно призвали к одру умирающего Корнелия. Он спешно послал за мной и требовал явиться немедленно. Я нашел его распростертым на соломенном тюфяке, в предсмертном изнеможении; вся жизнь, какая оставалась в нем, казалось, сосредоточилась в пронзительном взоре – и взор этот был устремлен на стеклянный сосуд, полный нежно-розовой влаги.

– Смотри, – вымолвил он глухим, прерывистым голосом, – вот тщета человеческих желаний! Вновь мои надежды близки к осуществлению, и вновь им не суждено сбыться! Взгляни на этот напиток: помнишь, пять лет назад я приготовил такой же – и так же преуспел; как и сейчас, уста мои жаждали вкусить эликсира бессмертия, но ты разлил его! – а теперь слишком поздно!

С трудом проговорив все это, он откинулся на подушку. Я не удержался от вопроса:

– Достопочтенный мой учитель, но как лекарство от любви может вернуть к жизни?

Лицо его озарилось слабой улыбкой; со вниманием вслушивался я в почти неразличимый ответ.

– Лекарство от любви и от всего прочего – это Эликсир Бессмертия! Ах! – если бы выпить его сейчас, я мог бы жить вечно!

При этих словах в сосуде сверкнула золотистая молния, и воздух наполнился памятным мне благоуханием; Корнелий приподнялся – к нему словно чудесным образом вернулись силы – протянул руку – раздался взрыв – луч пламени вырвался из эликсира, и стеклянный сосуд с зельем разлетелся на мельчайшие частицы. Я взглянул на философа: он упал на подушки, глаза остекленели, лицо застыло – он был мертв.

А я остался жить – и буду жить вечно! Так сказал несчастный алхимик; и несколько дней я верил его словам. Я вспоминал чудное опьянение, последовавшее за несколькими украденными глотками, размышлял о переменах, что принесли они телу и душе: первое сделалось крепким и ловким, вторая – жизнерадостной и беспечной. Я рассматривал себя в зеркале – и не замечал за прошедшие пять лет никаких перемен в своем облике. Вспоминались мне и ослепительное сверкание, и дивный аромат волшебного напитка. Что за исцеление способно даровать столь сладостное лекарство? Итак, я БЕССМЕРТЕН!

Однако шли дни – и скоро я уже смеялся над своим легковерием. Старая пословица «Нет пророка в своем отечестве» для меня и моего усопшего наставника оказалась как нельзя более верна. Я любил его как человека, уважал как мудреца, однако со смехом отвергал мысль, что он мог повелевать силами тьмы, и потешался над суеверным страхом, с каким смотрела на него чернь. Он был мудрым философом – но незнакомым ни с какими духами, кроме облеченных плотью и кровью. Наука его была чисто человеческой: а человеческая наука, скоро убедил я себя, не в силах побороть законы природы настолько, чтобы навеки заточить душу в ее телесном обиталище. Корнелий сварил зелье, освежающее душу, – пьянее вина, слаще и благоуханнее любых плодов земных; быть может, обладает оно и серьезными целебными свойствами, укрепляет тело и вселяет в сердце радость; только действие его со временем выветривается – я ведь уже это чувствую. Мне повезло: из рук учителя я случайно заполучил крепкое здоровье, бодрость духа и, быть может, долгую жизнь – не более того; долголетие – совсем не то же, что бессмертие.

В таком убеждении я прожил много лет. Порой закрадывалась мысль: точно ли обманулся алхимик? Однако в целом я не сомневался, что в положенный срок – быть может, в глубокой старости, но не намного позже прочих людей, – разделю судьбу всех потомков Адама. Смущала меня лишь поразительная внешняя моложавость. Надо мной смеялись за тщеславие – я слишком часто смотрелся в зеркало; но тщетно обращался к нему – не видел на лбу ни единой морщины, и щеки, и глаза, и весь мой облик оставались такими же, как в двадцать лет.

Это меня тревожило. Красота Берты уже увядала; рядом с ней я начал походить на ее сына. Мало-помалу те же наблюдения стали делать и наши соседи, и наконец я узнал, что получил среди них прозвание «алхимика-колдуна». Все более беспокоило это и Берту. Она сделалась ревнивой и раздражительной, устраивала мне продолжительные допросы. Детей у нас не было; мы полностью принадлежали друг другу; с годами красота ее прискорбно угасала, а живость натуры все чаще находила себе выход в сварливости – и все же я нежно любил жену, боготворимую свою госпожу, которую завоевал и покорил терпеливой и верной любовью.

Наконец положение наше стало нестерпимо: Берте пятьдесят – мне двадцать. Стыдясь, я до некоторой степени усвоил привычки более почтенного возраста: больше не кружился в танцах с веселой молодежью, хоть сердцем и рвался в их круг; но какую же печальную фигуру являл я среди Несторов нашего селения! Но скоро все переменилось: соседи начали нас избегать, шепчась о том, что мы – по крайней мере, я – водим сомнительные знакомства с некоторыми предполагаемыми друзьями своего покойного учителя. Бедную Берту жалели, но обходили стороной. На меня же взирали с ужасом и отвращением.

Что было делать? Однажды зимой мы сидели у очага. Нужда давала о себе знать: никто не желал покупать товары из нашего хозяйства, и часто мне приходилось ехать за двадцать миль, туда, где меня никто не знал, чтобы выручить хоть немного денег. Верно, мы кое-что скопили на черный день – и теперь этот день настал.

Мы сидели у одинокого очага: юноша с сердцем старца и его дряхлеющая жена. Снова Берта требовала, чтобы я рассказал ей правду: повторяла все, что слышала обо мне, и присовокупляла к этому собственные наблюдения. Она молила меня сбросить заклятие; говорила о том, насколько седина в моем возрасте благообразнее каштановых кудрей; рассуждала о том, что старикам подобает уважение и почет – насколько же это лучше того пренебрежения, что обычно достается юнцам! Неужто презренные дары юности и красоты перевешивают в моих глазах позор, ненависть, опасные подозрения? Дождусь я, что меня сожгут на костре за чернокнижие – а ее, жену мою, с которой я не соизволил поделиться и толикой своего счастья, забьют камнями как пособницу! Наконец она потребовала, чтобы я раскрыл свой секрет и одарил ее теми же благами, коими наслаждаюсь сам, а иначе она сама на меня донесет – и с тем разразилась слезами.

Деваться было некуда – мне подумалось, что лучше всего сказать правду. Осторожно, как только мог, я открыл ей истину, сказав лишь об очень долгой жизни – не о бессмертии; что, впрочем, тогда отвечало и моим собственным представлениям. Закончив свой рассказ, я поднялся и произнес:

– Теперь, моя Берта, донесешь ли на друга юности своей? Знаю, что нет. Но ты, бедная моя жена, не должна страдать из-за моей неудачливости и злосчастного искусства Корнелия. Я оставлю тебя: денег у тебя достаточно, друзья воротятся, едва я исчезну. Пойду в чужие края: я силен, выгляжу молодо и среди чужих людей, никому не известный, никем не узнанный, смогу заработать себе на кусок хлеба. Я любил тебя в юности; Бог свидетель, не покинул бы и в старости – но теперь того требуют твои безопасность и благополучие.

Я взял шапку и направился к двери; но в тот же миг Берта обвила меня руками, и уста ее прижались к моим устам.

– Нет, мой муж, мой Винци! – отвечала она. – Не уходи один – возьми меня с собой! Мы уедем отсюда – и, как ты говоришь, среди чужих людей будем спокойны и в безопасности. Не так уж я стара, чтобы стыдиться меня, мой Винци; быть может, по милости Божьей, заклятие скоро спадет, и ты станешь выглядеть более сообразно своему возрасту; не покидай меня!

В ответ я от всего сердца обнял свою добрую подругу.

– Ни за что, моя Берта! Лишь заботясь о тебе самой, я думал тебя покинуть. Покуда ты принадлежишь мне, я останусь преданным, верным супругом – и до конца исполню свой долг перед тобой.

На следующий день мы втайне начали готовиться к отъезду. Предстояли значительные расходы – без этого было не обойтись. Мы выручили сумму, достаточную, чтобы поддержать нас, по крайней мере, пока жива Берта; а затем, ни с кем не прощаясь, покинули родину и нашли прибежище в отдаленном уголке на западе Франции.

Жестоко было отрывать бедную Берту от родной деревни, от друзей юности и везти в чужую страну с непривычным языком и обычаями. Благодаря странной тайне моей судьбы сам я совсем не тяготился переездом; однако ей глубоко сочувствовал – и с радостью смотрел, как она находит утешение своим несчастьям в череде мелких, даже смехотворных уловок. Вдали от сплетников она стремилась сгладить разницу между нами тысячью женских хитростей: румянами, платьями не по возрасту, нарочито девическим поведением. Сердиться на нее я не мог. Разве сам я не носил маску? К чему же бранить ее маскарад, пусть и не столь успешный? Но горькая печаль сжимала мне сердце, когда я вспоминал, что это моя Берта, так нежно любимая, завоеванная в порыве чувств – темноглазая, темноволосая, легкая, как лань, красавица Берта с очаровательной лукавой улыбкой – сделалась манерной, жеманной, ревнивой старухой. Мне следовало бы почитать ее седину и морщины – но теперь… верно, я знал, что сам во всем повинен, и все же не мог сильнее оплакивать человеческую слабость.

Ревность Берты не утихала. Главным ее занятием стало выискивать во мне знаки приближения старости. Не сомневаюсь, бедняжка любила меня всем сердцем; но никогда еще женщина не находила более мучительного способа выказать свою нежность. Она разглядывала мое лицо в поисках морщин, искала в походке первые признаки дряхления – а я ходил с юношеской живостью и, поставь меня среди двадцати молодых людей, показался бы из них самым юным. На других женщин я не осмеливался и смотреть. Однажды, когда Берте показалось, что одна деревенская красотка благосклонно на меня взглянула, жена купила мне седой парик. Всем знакомым рассказывала, что выгляжу-то я молодо, но мой организм разрушается изнутри, и мой здоровый вид – не что иное, как опасный симптом. И мне самому твердила то же: молодость – болезнь, в любой миг я должен готовиться если не к внезапной и страшной смерти, то, по крайней мере, к тому, что в одно прекрасное утро проснусь дряхлым, согбенным, седым стариком. Я не мешал ей, часто даже поддакивал. Ее мрачные пророчества отвечали моим собственным раздумьям о своем положении, и я внимательно, даже с болезненным интересом прислушивался ко всему, что могли изобрести на эту тему ее быстрый ум и возбужденное воображение.

Однако к чему задерживаться на этих подробностях? Так мы прожили еще много лет. Берту разбил паралич; она оказалась прикована к постели, я ухаживал за ней, как за ребенком. Она сделалась сварливой и непрестанно тянула одну песню: о том, насколько я ее переживу. Единственное, что утешало меня тогда и утешает сейчас: я безупречно исполнил свой долг перед супругой. Моей она была в юности, моей осталась и в старости; и, наконец, забросав ее мертвое тело землею, я зарыдал от сознания, что ничто больше не связывает меня с человечеством.

Сколько минуло с тех пор бед и забот – и как скудны, как пусты были немногие радости! Здесь остановлюсь: нет смысла продолжать. Моряк без руля и без компаса, носимый волнами по бурному морю; путник, заблудившийся в широкой степи без единого приметного камня или межевого знака – таков я; только моя участь еще бесприютнее, еще безнадежнее. Моряка, быть может, спасет проплывающий мимо корабль, путника – огонек в окне далекой хижины; у меня же не осталось маяков, кроме надежды на смерть.

Смерть! – таинственная грозноликая подруга трепещущего человечества! Почему мне одному из всех смертных отказала ты в своем приюте? Как я жажду могильного покоя, глубокого безмолвия гробницы! Когда же прервется нескончаемый поток мыслей и сердце перестанет биться от волнений, являющих собой лишь тоску и скорбь в разных обличиях?

Бессмертен ли я? Я возвращаюсь к своему первому вопросу. Для начала, разве не более вероятно, что зелье алхимика заключало в себе лишь долголетие, а не вечную жизнь? Надеюсь на это. И потом, не стоит забывать, что я выпил лишь половину приготовленного препарата. Быть может, чтобы заклятие сработало полностью, следовало потребить весь? Наполовину осушив Эликсир Бессмертия, и бессмертным станешь только наполовину; а значит, моя Вечность – обман, ничто!..

Но кто исчислит, сколько лет составляют половину вечности? Я часто пытаюсь представить себе, по каким правилам можно делить бесконечность. Порой принимаюсь считать предстоящие мне годы. Один седой волос я уже отыскал. Глупец! – неужто я жалуюсь на седину? Да, порой в сердце вползает холодный страх перед старостью и смертью; чем долее живу, тем больше страшусь смерти – и тем более ненавистна мне жизнь. В такую загадку обращается человек, когда – рожденный для гибели – борется, как я, против неизменных законов собственной природы.

Не будь этой необъяснимой боязни, разумеется, я мог бы умереть: от огня, от меча, от глубокой воды не защитит и снадобье алхимика. Не раз я всматривался в кристальную глубину безмятежного озера или в бурный речной поток и говорил себе: там, на дне – покой; но вслед за тем поворачивался и уходил, чтобы прожить еще один день. Я спрашивал себя, станет ли самоубийство преступлением для того, кто никак иначе не в силах открыть для себя врата иного мира. Я испробовал все – разве только не делался военным или дуэлянтом, уязвимым для моих смертных со… но нет, здесь я отступал. Они мне не собратья. Неугасимая сила жизни в моем теле и их эфемерное существование разводят нас по разным полюсам. Ни на самого ничтожного из них, ни на самого могущественного не подниму я руку.

Так живу я уже долгие годы: одинокий, уставший от самого себя, жаждущий смерти, но неспособный умереть – смертный бессмертный. Ни алчность, ни желание славы или власти меня не посещают, и жажда любви напрасно точит сердце: ей не встретить взаимности, не найти равного, на кого она могла бы излиться – она живет лишь затем, чтобы мучить меня.