Текст книги "Как ты смеешь"

Автор книги: Меган Эббот

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 17 страниц)

А потом она икает, прекращает рыдать и делает глубокий вдох.

– И все-таки это должна быть Бет, – произносит она театральным шепотом. – Бет наш флаер.

Я все слышу голос Рири: «А может, Эдди? Что, если поставить флаером Эдди?»

Но я никогда не стояла там, наверху. И никогда не хотела этого. Я никогда не была звездой, я всегда стояла в поддержке. Вот кто я на самом деле – споттер.

А флаеры – они другие, не такие, как мы.

Помню, в прошлом году после игры с «Норсменами» мы выпивали с ребятами на скале и Брайан Бран поднял Бет над головой, держа за лодыжки. Она стояла на его ладонях, затем вытянула назад одну ногу и сделала свой фирменный «лук со стрелой» – раскрылась, подняла правую ногу вверх и захватила ступню в миллиметре от своей блестящей головки, вытянувшись в одну прекрасную ровную линию. Мы все так и замерли.

Несколько дней, а может, и недель, только и разговоров было, что об этом. Мы все мечтали повторить этот трюк.

– Бет всегда была нашим флаером, – шепелявит Тейси, потирая висок тыльной стороной ладони. – А команда – это главное. Я вот никогда не думала, что чирлидинг для меня так много значит. Пока тренер меня не выбрала. Она изменила всю мою жизнь. И теперь я больше ни о чем другом думать не могу, Эдди. Я во сне слышу счет. А ты? Не слышишь? И мне хочется слышать его всегда.

Я прошу ее замолчать.

– Но ты разве не понимаешь, Эдди? – продолжает она, с трудом ворочая языком. Безумные глаза сверкают. – В понедельник на поле нам нужно будет показать, на что мы способны. Показать, кто мы такие. Чтобы они поняли. Мы должны не просто поразить их. Мы должны заставить их нам поклоняться.

Мне больно крутить руль. Я все еще чувствую, как Тейси цепляется за меня – в какой-то момент я даже испугалась, что она вывернет мне плечо. Слышу голос Бет: «Поднимайте эту сучку. Пусть летит!»

И вижу, как Бет молниеносно выбрасывает руку, хватает меня, удерживает от падения.

Когда я вела хромающую Тейси к выходу из зала, тренер бросила вслед:

– В следующий раз, когда отпустишь ее, Хэнлон, сразу убирай руки. Она не должна их видеть. Если увидит, она станет за них цепляться. Разве ты бы не стала?

«А ты бы не стала?» – хочется спросить мне.

Я снова вспоминаю хромоножку Эмили, съежившуюся на трибунах. На прошлой неделе она оставила запись на моей стене в «Фейсбуке»: «Почему ты мне больше не звонишь? Никто не звонит». Я решила, что это шутка. Эмили любит приколы.

И не ответила.

Теперь она сидит на матчах и почти ничем не отличается от остальной толпы. Она маячит где-то на границе, в полосе отчуждения между блеском наших загорелых тел и серым пятном всего остального, всех остальных в этом несчастном мире.

«Ты сглазила Шлаус», – пишу я Бет уже из дома.

«Надо было ей твой браслетик подарить», – отвечает она.

Словно в ответ на кодовое слово, произнесенное гипнотизером, перед глазами тут же возникает картина: мой браслет в квартире Уилла. Пурпурный шнурок на ковре.

И я не могу выкинуть из головы слова Бет: «Что же тренерша тебе не рассказала, что ее спрашивали про браслет? Вы же друзья – не разлей вода».

Но правда, почему она мне не рассказала?

Надо, наверное, просто позвонить ей и спросить. Но я этого не делаю.

Мне хочется, чтобы она сама мне рассказала.

Если мне придется ее расспрашивать, это будет уже не то.

Через несколько часов приходит сообщение, но не от тренера – от Бет.

«Угадай, кто будет флаером в понедельник?»

Тейси выбыла из игры – значит, Бет. Меня накрывает странное чувство – смесь ужаса и облегчения. И невыносимое желание узнать, о чем говорили Бет и тренер в эти несколько часов после тренировки – что за разговор привел к такому исходу?

«Ну что, теперь довольна?» – строчу я.

Но она не отвечает.

Телефон оживает, когда на улице уже кромешная тьма.

«Выйди на улицу».

Раздвигаю жалюзи и вижу у дома машину. За рулем Колетт.

Шагаю по лужайке, замерзшая трава хрустит под ногами.

Мы сидим в машине. Это машина Мэтта, она не такая красивая, как у тренера – в ней пахнет сигаретами, хотя я не видела, чтобы Мэтт Френч курил.

На подстаканнике пятна – кольца от кофе. Как годовые кольца на срубе старого дерева.

Что-то касается моей ноги – ручки полиэтиленового пакета или краешек старого чека – что-то, оставшееся от Мэтта Френча.

В этой грязной машине меня вдруг охватывает странное чувство – как в тот раз, когда я увидела Мэтта на кухне после полуночи. Он сидел, склонившись над тарелкой овсянки – фирменным блюдом Колетт, ее особой органической смесью, на вид состоящей из камней, сажи и опилок. Я догадалась, что это и есть его ужин. Он сидел, ссутулившись и свесив ноги в одних носках, на голове его были наушники, чтобы не слышать, как мы истерично смеемся, как чавкаем жвачкой.

И вот теперь то же самое. Я представляю, как бедняга Мэтт сидит в аэропорту или офисной башне где-то в Джорджии, в конференц-зале в чужом городе, где собираются такие, как Мэтт Френч и занимаются тем, чем занимается он – тем, что нам совсем не интересно. И я сомневаюсь, что нам бы было интересно, если бы мы даже знали, что это.

Когда я думаю о нем, я вспоминаю его глаза, в которых сквозят самые разные чувства. Они совсем не похожи на глаза Уилла, потому что в глазах Уилла всегда был только сам Уилл. А в глазах Мэтта Френча – только Колетт.

– Его все еще нет? – спрашиваю я.

– Нет? – она непонимающе смотрит на меня.

– Мэтта, – уточняю я.

Она отвечает не сразу.

– А, – спохватывается она и на секунду отворачивается. – Нет.

Как будто и думать о нем забыла.

Положив руки на руль, она произносит:

– Есть новости, Эдди.

Браслет. Наконец-то она собралась рассказать мне о нем.

– Полицейские, – продолжает она. – Кажется, до них дошли слухи. Они спрашивали меня, какого рода отношения связывали нас с Уиллом.

– А, – только и могу выдавить я.

– И я снова сказала, что мы были просто друзьями. Наверное, они просто пытаются разобраться, что у него было на душе.

– А, – повторяю я.

– Но на этот раз они задавали много новых вопросов о нашей последней встрече. Кажется, полиция и Нацгвардия пытаются понять, как он дошел до этого, – объясняет она.

Она говорит как будто под диктовку. С трудом, медленно выговаривая слова, будто произносит их на незнакомом языке.

– Уверена, бояться нечего, Эдди, – продолжает она и крепче вцепляется в руль. – Но решила на всякий случай с тобой поделиться.

– Я рада, – отвечаю я. Но она еще ничего не рассказала про браслет. – Это все?

Словно почувствовав мое разочарование, она похлопывает меня по плечу.

– Эдди, ничего не случится, если мы будем держать рот на замке, – она кладет руку мне на плечо и забывает ее там. Не помню, чтобы она раньше так делала. – Нам нужно быть сильными. Сосредоточиться. Ведь кроме нас двоих, больше никому ничего не известно.

– Точно, – отвечаю я. Мне снова хочется ощутить это теплое оцепенение от того, что она делится со мной, но ведь она не делится. Точнее, не до конца. И все, что я чувствую – это присутствие Бет, которая словно притаилась где-то рядом и наблюдает за нами.

– Значит, у нас все в порядке? – спрашивает она.

С одной стороны, мне хочется все ей рассказать, объяснить, почему ей нужно опасаться Бет, которая уже ступила на тропу войны. Но она же сама рассказывает мне только то, что хочет. Вот и я решаю промолчать.

– Место флаера досталось Бет, – говорит она, словно прочитав мои мысли. Похоже, они это обе умеют. – Она теперь главная. И на матче она будет летать.

«Колетт, – хочется сказать мне, – почему ты думаешь, что на этом дело и кончится? Тебе придется отдать ей все, пока мы не поймем, что ей на самом деле нужно. Пока она сама этого не поймет».

– Сначала я назначила ее капитаном. Теперь флаером, – она испытующе смотрит на меня.

«Никто меня не назначал, – слышу я голос Бет. – Я сама себя назначила. Сама себя сделала».

Колетт хватается за переключатель передач.

– А что еще мне было делать? – спрашивает она, и вид у нее немного ошарашенный. – Господи, она всего лишь семнадцатилетняя девчонка. С какой стати…

Она умолкает.

– Скоро ей надоест, – наконец произносит она, словно пытаясь убедить саму себя. – Так всегда бывает.

Вернувшись домой, сажусь у компьютера, вперившись в экран, чуть не утыкаясь в него лбом, и читаю новости.

«Пока ответов нет: причина смерти гвардейца до сих пор не выяснена».

А если они решат, что это убийство, чем это обернется? Что будет с нами – с Колетт, со мной?

Колетт, Колетт. Мой сержант, бросивший меня в самое пекло сражения…

Я хотела стать частью ее мира, но не думала, что этот мир окажется таким.

Ночью мне снится тот вечер, когда мы с Бет впервые напились в хлам. Мы забрались на гору Блэк-Эш, и она все повторяла: «Ты точно готова, Эдди? Готова, на сто процентов?» И я отвечала, что да; в голове стоял туман от шнапса, и от восторга хотелось скакать. «Но ты же не боишься, Эдди? Докажи, что у тебя львиное сердце».

Я помню, как упала, зажмурив глаза, уже почти в бреду, и Бет подползла ко мне без рубашки, в огненно-красном лифчике. Сказала, что будет следить, чтобы я не скатилась к краю обрыва. Что спасет нас обеих.

Ты только вниз не смотри, Эдди. Никогда не смотри вниз.

А ее голос исходил словно из глубокой расселины где-то внутри меня и отзывался в груди, в горле, в голове, в сердце.

«Когда смотришь в бездну, Эдди, – сказала она, и ее глаза блеснули, как две сияющие звезды, смеющиеся, а может, плачущие, – бездна тоже смотрит в тебя»[43]43
  Фрагмент цитаты из книги Ф. Ницше (1844–1900) «По ту сторону добра и зла. Прелюдия к философии будущего».


[Закрыть].

Глава 24

Пятница: три дня до финального матча

– Угадай, что я делаю? – спрашивает Бет. Звонит ни свет, ни заря; я стою перед зеркалом и пытаюсь выровнять тон, рисуя нежно-розовым щеки, подкрашивая веки, намазывая дрожащие губы.

Я молчу. Мне не нравится ее голос. Кошка, заговаривающая уши канарейке.

– Газету читаю. Мать чуть в обморок не рухнула. «Ты что, знаешь, что такое газета, дочь?» – говорит. Чувство юмора – это у нас семейное.

– Угу.

– «Источник в Национальной гвардии выразил сомнения, что смерть сержанта наступила в результате самоубийства, – зачитывает она. – Пробы пороха, взятые с ладоней жертвы, показали лишь остаточные следы вещества».

Я по-прежнему молчу.

– О, и как выяснилось, ты была права, – она делает короткую паузу и, кажется, откусывает чего-то. Мне представляется, что она рвет зубами сырое мясо. – Смерть наступила от выстрела в рот, а не в висок. Помню, ты сказала, что перепутала, а оказывается, ничего ты не перепутала, Эдди.

Над головой неумолимо жужжит умирающая лампа.

Я в женском туалете на первом этаже, во второй кабинке, и меня только что стошнило. Правая щека лежит на фаянсовом ободе унитаза. Я уже забыла, каково это, когда тебя просто тошнит, а не когда ты, как Эмили, суешь палец в сопротивляющуюся глотку и молишь о том, чтобы из тебя поскорее вышло ненавистное месиво из съеденных кексов или кислотная жижа из водки с лимонным соком – «чирлидерское пиво», как его называют. Как мы его называем. Нет, эта рвота возвращает меня в мои семь лет, заставляет вспомнить те мгновения, когда я только сошла с карусели или обнаружила дохлую крысу под крылечком; или когда поняла, что тот, кого я любила всем сердцем, никогда не любил меня.

И вот я сижу на полу в туалете, все еще сжимая в руках влажную газету, и слова расплываются перед глазами:

«Полицейское управление отказывается комментировать противоречивые данные с места преступления, но близкий к следствию источник поставил под сомнение положение оружия относительно тела погибшего. Как правило, в результате отдачи пистолет оказывается позади тела, а не рядом с головой, где его обнаружили в данном случае».

Живот снова скручивает.

Вдруг рядом возникает Бет: возвышаясь надо мной, она протягивает мне длинную ленту бумажных полотенец. Лента тянется от автомата на стене – Бет отмотала полотенца, но не стала отрывать.

Сначала я решаю, что у меня галлюцинация.

– Всю жизнь ждешь, чтобы что-нибудь случилось, – произносит она, лицо ее под мутным светом ламп невинно, как у принцессы из сказки. – А потом вдруг все ужасы мира разом обрушиваются на твою голову. Ты так сейчас себя чувствуешь, Эдди?

Она подтягивает бумажную ленту ближе ко мне, наклоняется и щекочет краем полотенца мой испачканный рвотой рот.

– Мне просто плохо, – отвечаю я. – Ничего страшного.

Она улыбается и постукивает по газете, зажатой в моих черных от типографской краски пальцах.

– А я все жду, когда же они напишут про этот браслет, – замечает она. – Фотографию опубликуют, вдруг кто-нибудь его узнает?

– Они не пишут о нем, потому что это неважно, – отвечаю я. – Браслет могли забыть в квартире в любое время.

– Могли. Но забыли именно в ту ночь, – говорит она.

– Откуда ты знаешь? – очередная волна страха накатывает на меня.

– Оттуда, что знаю, где его нашли, – отвечает она. – Разве наша бесстрашная предводительница тебе не сказала?

– И где его нашли? – мой голос звучит почти как стон.

– Под телом сержанта, – говорит Бет. – Это мне рядовой Тиббс сказал. Вот задачка, да?

Под его телом, значит.

– И все равно это неважно, – отвечаю я и торопливо мотаю головой, слова выскакивают все быстрее и быстрее. – Может, он уже лежал там, на полу, откатился туда.

– Хэнлон, – она наклоняется, и я чувствую аромат ее парфюма – кокос и сладкая ваниль, самый нежный и девичий. Она пользуется им лишь в дни, на которые у нее запланированы особые бесчинства и мерзости. – Тебе надо быть осторожнее. Пусть ты его и подарила, но это твой браслет.

– Все знают, что я его ей подарила, – выпаливаю я. И это правда. Но я понимаю, что дала Бет новый козырь. Показала трещину в своей броне.

Мне стыдно за саму себя.

Бет улыбается мне сверху вниз и протягивает руку, но я не принимаю ее.

– Я знаю, как много это для тебя значит, Эдди, – говорит она, опуская ладонь. – Но сейчас все очень серьезно, так что ты лучше поосторожнее.

Я резко выпрямляюсь и ударяюсь затылком о кафельную стену.

– Это уже не игрушки, – продолжает она. – Это слишком серьезная битва, чтобы быть со мной по разные стороны баррикад. Так что возьми себя в руки.

И она рассказывает, что однажды видела по телевизору передачу про парня, у которого жена покончила с собой – или так казалось на первый взгляд. А потом выяснилось, что он ее убил.

– И знаешь, как они догадались? По зубам. Они были выбиты, как будто ей дуло в рот силой пихали.

В меня словно медленно входит острое лезвие ножа.

– Ты к чему это? – шепотом спрашиваю я.

– Рядовой Тиббс и его капитан были на опознании. И сказали, что у сержанта были выбиты верхние передние зубы. У него были коронки, кстати. Если тебе интересно.

Я ничего не отвечаю и вспоминаю Уилла на горе Лэнверс. Он рассказывал нам про свои зубы и улыбался во весь рот, показывая вставные – словно снял красивую маску, а под ней была еще одна, даже красивее.

– Значит, кто-то затолкал дуло пистолета ему в рот, – подытоживает она и постукивает по своим резцам – я не смотрю на нее, но слышу этот стук. – Выбил его белоснежные клычки и… пах!

Я сползаю по стене. Я слишком устала и не могу ее больше выносить.

– Ты неправа, Бет, – говорю я. – Он сам сунул пистолет себе в рот.

– А ты откуда знаешь? – она смеется с редкой для нее и пугающей беспечностью. – Ты там была, что ли?

В классе и на переменах пытаюсь стряхнуть с себя коварные домыслы Бет, то, как она затягивает меня в свою игру и заражает меня ею, как лихорадкой.

Да что она может знать? Она просто гадает. Накликивает.

Но браслет, браслет… Под его телом.

«Этому может быть тысяча причин», – убеждаю я себя. И тренер непременно объяснит мне. Она объяснит.

На этот раз все не так, как раньше, когда голос Бет громыхал в голове, заглушая все остальные голоса.

Когда-то было именно так: я делала все, что она велела. Даже прошлым летом в лагере, когда Бет рассказала мне про Кейси Джей, о том, что она распускает слухи за моей спиной… Тогда я в конце концов ей поверила. Смирилась с тем, что так и было.

Но только не сейчас. Я видела то, чего не видела она. Гора Лэнверс, мы втроем – Колетт, Уилл и я. Как уютно им было рядом со мной – они знали, что я буду их беречь. И запах горящей листвы… И то, как мы вместе вдыхали его и тосковали об ушедшем мире, полном красоты и открытий.

Мы трое и то, что нас объединило. Это мгновение было мимолетным, но обладало огромной силой. Оно принадлежало лишь мне, и я не позволю Бет отнять его у меня.

Даже ее голос, ревущий в моей голове, не заставит меня сдаться.

Потому что тренер никогда не допустит, чтобы со мной случилось что-то плохое.

«Можно упасть с шестиметровой высоты и приземлиться на мат в целости и сохранности», – когда-то давно сказала она нам.

Но позже в тот же день, на уроке английского я получаю сообщение от Бет. Ссылка на вторую статью: «Поиски улик: что на самом деле случилось в «Башнях».

Теперь это не прекратится.

В статье говорится о том, что полицейские обходят соседей и опрашивают всех жителей здания.

О том, что криминалисты изучают все, что было найдено в квартире, в том числе на ковре.

Мои шлепанцы – оставили ли они следы на полу?

Но тут я вспоминаю, как тренер заставила меня разуться, да и сама была без туфель, проявив невиданное в такой ситуации благоразумие. Подозрительное благоразумие, если подумать.

И тут я вижу последнюю строчку, добавленную как бы походя:

«Детективы начнут просматривать записи камер видеонаблюдения из лобби».

Запись камер видеонаблюдения из лобби.

И перед глазами у меня встает картина: мы с Колетт выходим из здания на цыпочках в полтретьего ночи, она – с кроссовками в руке.

На меня словно обрушивается стена.

И тут приходит второе сообщение от Бет, на этот раз всего три слова:

«Правда выйдет наружу!»

Мы в кабинете тренера. Жалюзи опущены.

Она сидит за столом, а мой телефон лежит перед ней на школьном журнале.

Я никогда не плакала в ее кабинете и сейчас не собираюсь.

– Это Бет тебе прислала? – спрашивает она, кивая.

– Да, да! – я тычу пальцем в экран. – Там были камеры наблюдения, Колетт.

– И что? – отвечает она. – Если бы они увидели меня на записи, думаешь, не сказали бы об этом сразу?

«А как же я?» – хочется спросить мне, но я молчу.

– Тренер, – я пробую зайти с другой стороны. – Они думают, это убийство.

– Никакое это не убийство, – с абсолютной уверенностью произносит она и захлопывает крышку моего телефона – как муху прихлопнула. – Не позволяй себя запугивать, Эдди. Нацгвардия заботится о своей репутации. Для них это плохая реклама.

Я ничего не отвечаю.

– Эдди, – просит она, – взгляни на меня.

Я поднимаю глаза.

– Думаешь, мне хочется верить в то, что Уилл смог такое с собой сотворить? И со мной?

Я киваю.

Что-то в ней на миг приоткрывается – какая-то дверца, ведущая туда, куда ей не хочется заходить.

– Мы же его видели, Эдди, – говорит она, прижимая кончики пальцев к губам. Лицо белеет, как простыня. – Мы видели, что он сделал.

Мне хочется взять ее за руку и сказать что-нибудь ласковое.

– Эдди, – возбужденно произносит она и сжимает пальцы в кулак, – ты должна понять одну вещь. Люди всегда будут пытаться запугать тебя, чтобы заставить что-то сделать. Или не сделать. Или перестать желать того, чего тебе на самом деле хочется. Но этому страху нельзя поддаваться.

– Три дня осталось! – кричит Минди. – Говорят, скауты всегда садятся слева в верхнем ряду. Надо ориентироваться на это место.

Я выпрямляю спину. В странном мирке мы живем – одно слово горластой краснощекой Минди Кафлин, и мне снова не наплевать на финальный матч. На выступление, которое станет нашим пропуском на чемпионат.

Но тренера нигде не видно.

– Почему она все время куда-то исчезает? – вопрошает Тейси из-под бинтов. Она стоит рядом с Кори, а та нервно вращает запястьем, перетянутым эластичным бинтом в том месте, куда приземлилась дрогнувшая нога Тейси.

Эмили тоже здесь. Калека Эмили, что до сих пор расхаживает в своем ортопедическом сапоге – о ней уже почти забыли.

Сколько несчастий вокруг. Как мне до сих пор удалось остаться невредимой?

«А просто мы везучие сучки, – всегда говорила Бет. – Не забывай об этом».

И как только я о ней вспоминаю, она появляется в зале, дефилируя с видом повелительницы.

– Ну что, начнем, котики? – велит она. – А то «Кельты» вам, цыпляткам, вмиг шейки-то переломают.

«Так лучше для всех, – думаю я. – Давай же, Бет. Пользуйся этой властью, пусть она тебя питает. Насыться ею до поры до времени, прошу».

– Чтобы победить, надо блеснуть! – кричит она. Голос ее все громче; он гремит в наших ушах.

– Встряхнули головой! – велит она, и мы повинуемся.

– Хлопнули в ладоши, резче! – велит она, и мы повинуемся.

– Лица такие, будто вы хотите переспать со всем залом! – велит она, и мы сияем в экстазе.

– Улыбайтесь так, будто замуж за них готовы! – приказывает она. Будь у нее кнут, она бы сейчас хлестала им нас по ногам. – Жгите, жгите, жгите!

Мы не щадим себя и выкладываемся ради нее. Три дня до финального матча, а нам пришлось взять в команду еще одну курицу из юношеской лиги. Мы выкладываемся ради Бет, потому что в понедельник вечером хотим продемонстрировать ухмыляющимся «Кельтам» нашу крутость, нашу эпическую дерзость, наше дьявольское великолепие.

Но главным образом мы выкладываемся потому, что наш топот отдается в ушах звоном – неистовым высокочастотным звоном, почти заглушающим звуки хаоса нынешнего и грядущего. Благодаря этому звону нам почти удается игнорировать предчувствие, что все меняется, и что там случится дальше – не предугадать, а главное, не остановить.

А может, и не это главная причина. Может, мы просто пытаемся разрушить ужасающую тишину, избавиться от ощущения, что слабое эхо наших собственных голосов – единственный звук, слышимый в округе. От чувства, что тренер ускользает из наших цепляющихся рук, что, может, ее уже нет. Что у нас нет больше центра, а может, никогда и не было.

Бет – это все, что у нас есть. Но этого достаточно. Ее громогласный рев способен заглушить всю тишину этого мира.

Девчонки рассредоточиваются по раздевалке, потом расходятся, и я остаюсь один на один с затихающим звоном в ушах.

Без тренера никто не считает нужным убрать за собой. Так всегда было при Бет. Пол усеян мусором: пустые банки из-под диетической колы, обертки от жвачки без сахара и тампонов, раздавленные ягоды годжи. Даже чьи-то скомканные стринги.

Я иду, взирая на эти жалкие осколки нашего девичьего существования; под ногами похрустывают разбросанные шпильки.

Сердце после тренировки все еще колотится, и я думаю о том, как блистала сегодня Бет. Я не видела ее такой со второго курса, когда огонь в ней еще пылал. Когда ее не отвлекали мелкие склоки, ее собственные несчастья и скука, наползающая со всех сторон.

Возможно, она еще никогда не была настолько хороша, как сегодня. Будто ничего и никогда она не любила так сильно.

«Вот что сделала для нее тренер, – думаю я. – Она всем нам помогла».

И тут я вижу Бет в дверях тренерского кабинета. Тень, которую отбрасывает ее крошечная фигурка, протянулась через весь коридор.

– Капитан, – говорю я, в надежде сделать ей приятное, – вы нас сегодня загоняли.

Она стоит ко мне спиной, и я не вижу ее лица.

Я подхожу ближе.

Надеюсь, молюсь, что она обрадуется.

Ведь теперь она сама стала тренером, по крайней мере, на время.

– Бет, – повторяю я, – с возвращением на трон.

Солнце заливает все вокруг, и вся ее фигура светится темным золотом. Я останавливаюсь в нескольких шагах от ее янтарного силуэта.

– Бет, – говорю я, – теперь у тебя есть все.

Наконец она слегка поворачивает голову, я вижу лишь намек на профиль, затемненный завесой черных волос.

И тут я понимаю, я вижу, что у нее ничего нет; ничего не осталось. Она думала, что ей нужно именно это, но ошиблась.

– Солнце зашло, прекрасна луна, – тихо произносит она. – Праздным гулякам шляться пора.

И я соглашаюсь с ней. Конечно же, я соглашаюсь.