Текст книги "Как ты смеешь"

Автор книги: Меган Эббот

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 17 страниц)

Глава 25

Вечер пятницы

Мы лежим на капоте моей машины на самом верху южного склона – там, где скала обрушивается вниз на тысячи метров, к самому сердцу Земли.

Мы напились густого сладкого вина, оставляющего на языке липкий налет. Бет называет его вином для бомжей, и мы и впрямь сейчас чувствуем себя бомжами. Бродягами. Полуночными праздными гуляками.

Я забываю обо всем, и мне кажется, что здесь, за мерцающими гранитными стенами ущелий и скал я укрыта от всех невзгод.

Со мной рядом Бет, я слышу ее частое дыхание, она говорит что-то невнятно, прерывисто, слова рассеиваются в воздухе у меня над головой и в небе над нами.

В какой-то момент я перестаю ее слушать и начинаю любоваться своими руками, играя ими на фоне черного неба.

– Ты слышишь, что я говорю, Эдди? – спрашивает она.

– Что-то про темные силы, – наугад отвечаю я, потому что обычно Бет говорит именно о них.

– А знаешь, кого я вчера видела? – спрашивает она. – Кто проезжал на дешевенькой «киа» мимо школы Сент-Реджис?

– Кто?

– Кейси Джей. Твоя соседка по летнему лагерю, с которой вы все лето ходили хихикали в одинаковых топиках. Она тебе еще браслетик с «незабудкой» сплела.

– Это была просто фенечка, – я почему-то краснею. – Ничего она не значила.

– А как она любила лишний раз показать тебе свои накачанные бедра… Я-то знала, что у нее червивая душонка. Но вычислила ее рановато – ты еще не была готова мне поверить. Не хотела верить.

Никогда она меня в покое не оставит. Никогда не забудет об этом.

Но тут она так резко садится, что я чуть не сползаю с капота. Приходится ухватиться за ее куртку.

– Смотри, – показывает она куда-то вдаль, туда, где должен быть Саттон-Гроув, но видна лишь чернота.

Я вглядываюсь во тьму, но ничего не вижу – лишь мерцание далеких огней, город почти уснул.

Под действием винных паров я с чудовищной наивностью начинаю полагать, что Бет считает себя победителем. Стала капитаном, а тренер, уже даже толком и не тренер, с каждым днем сдает свои позиции, и Бет уже незачем держать ее на мушке… она ее отпустит, и Колетт будет свободна.

И все будет кончено. Или почти кончено.

Полицейские узнают правду, и все останется позади.

Бет успокоится.

Или почти.

Я пьяна в хлам.

– …эти ее только ей понятные шуточки, и йога-вечеринки, и пирушки на заднем дворе, – бормочет она. – А вы, как собачонки, собрались у ее ног. Чертова Клеопатра в толстовке. Я одна не купилась на ее уловки.

– Ты одна не купилась, – соглашаюсь я, стараясь отмахнуться от ощущения угрозы, ворвавшегося в мое забытье.

– Но глядя туда, – она обводит рукой темный горизонт, – я могу думать лишь о том, что ей все сходит с рук. Ей все сходит с рук!

– Бет, – предупреждаю я, всматриваясь в бархатистую темноту. Громадное ничто вдруг начинает пульсировать, трепещет, оживает.

Что кроется там?

В этот момент на меня вдруг с новой силой накатывают мысли о том, какое безумное отчаяние мучило Уилла, и какой злополучный конец его ждал.

Я не просила об этом. Хотя нет, как раз об этом я и просила. Но я снова хочу видеть лишь обсыпанные блестками щеки, слышать пронзительный смех и веселиться.

– Эдди, – она задирает ноги, – мне не сидится. Хочется учудить что-нибудь. А тебе?

А мне – нет. Совсем не хочется. Но разве можно оставлять Бет в одиночестве, когда ей не сидится?

– Заглянем дьяволу в глаза, подруга, – говорит она и подносит бутылку к моим губам. И я пью.

Бет за рулем, мы бесконечно кружим, нарезаем восьмерки, и фонари короткими вспышками мелькают над головой.

Мы снова поднимаемся на гору, и когда музыка смолкает, я слышу рев в ушах. И повернувшись к окну, вижу внизу грохочущее шоссе.

Мы почти на месте, и я наконец понимаю, куда она меня привезла.

– Я туда не хочу, – шепчу я.

Бет останавливается у неонового щита с надписью «Башни».

Мы сидим, на наших лицах зеленоватый отблеск.

– Я не хочу здесь находиться, – повторяю я уже громче.

– Чувствуешь что-то в воздухе? – она пальцем размазывает блеск на губах, как будто мы готовимся к свиданию. – Какая-то мрачная сила.

– Ты о чем?

– Наш великий капитан капитанов, мать-волчица. Львица. Чую ее присутствие, – ее улыбка меня пугает. – Каково же ей было той ночью.

Я молчу.

– В ночь, когда она застрелила своего любовничка, – говорит Бет и складывает из пальцев пистолетики.

Пах-пах, шепчет она мне в ухо, пах-пах!

Ну вот и все. Наконец она произнесла это вслух.

– Ты с ума сошла, – слова еле ворочаются на языке. – Совсем сбрендила.

– Эй, тренер, – начинает распевать она, улыбка все шире и шире, – куда ты идешь с пистолетом?

– Заткнись, – шиплю я и бью ее по плечу. У меня вырывается странный смешок.

Я начинаю бить ее сильнее и уже не смеюсь. Бет хватает меня за руки и держит их. Когда это она успела протрезветь?

– Он покончил с собой, – говорю я так громко, что больно ушам. – Она ничего не сделала! Она бы никогда не сделала ничего подобного.

Она держит мои руки и наклоняется так близко, что в нос мне бьют густые винные пары. Она стискивает мои руки так крепко, что у меня выступают слезы.

– Она бы никогда ничего подобного не сделала, – кивнув, повторяет она мои слова.

– Она его любила, – говорю я, и это звучит глупо и бессмысленно.

– Точно, – Бет улыбается, прижимая мои руки к своей жесткой груди, как прижимают детей. – Ведь никто никогда не убивает того, кого любит.

– Ты пьяна. Ты пьяна, и ты ужасна, – кричу я и пытаюсь освободить руки. Мы раскачиваемся из стороны в сторону; ее лицо так близко. – Мерзкая тварь, ты хуже всех, кого я знала!

Наконец она отпускает меня, склоняет голову набок и смотрит.

А я вдруг чувствую, что вино лезет наружу, руки свело, и мне нужно срочно выйти из машины.

Шагнув на новый гладкий асфальт, я делаю глубокий вдох.

Но именно это ей было и нужно – она тоже выходит.

Я смотрю на нее, на ее лицо, освещенное не луной, а тусклыми голубыми фонарями на парковке.

– Оставь ее, – говорю я. – Тебе это не нужно…

– Чувствуешь запах? – внезапно спрашивает она. – Как будто цветами пахнет. Жимолостью.

– Ничего я не чувствую, – отвечаю я.

Но на самом деле чувствую: отбеливатель, кровь.

– Слышала, что правительство сейчас проверяет одну теорию – типа люди начинают пахнуть по-особенному, когда врут? – мне кажется, что все это происходит во сне. – И у каждого свой запах. Как отпечатки пальцев.

Мне кажется, что я попала в один из ее кошмаров – в тот, в котором мы стоим над зияющим как пасть ущельем.

– Наверное, ты пахнешь жимолостью, – говорит она.

– Я не вру тебе, – отвечаю я.

– Жимолостью, такой сладкой, что на языке мед. Да тебя съесть хочется, Эдди-Фэдди, – продолжает она, и я понимаю, что она превратилась в чудовище.

– Он покончил с собой, – тихо, почти неслышно произношу я. – И это правда, если тебе интересно.

– Вот ты врешь и врешь, а я все принимаю за чистую монету, – говорит она, цокая языком. – Но, пожалуй, хватит.

– Это правда. Он сунул в рот пистолет и застрелился, – кажется, это уже не мой голос, не мои слова – так быстро и уверенно я говорю. – Это правда!

Бет смотрит на меня, но меня уже не остановить.

– Он выстрелил в себя! – говорю я. Мне хочется замолчать, но я уже не могу остановиться, я должна ее убедить. – Он рухнул на ковер, его голова взорвалась. И он умер.

В мерцании фонарей ее лицо блестит как мрамор. Она молчит.

И я продолжаю.

– Ты не знаешь, – говорю я, ветер треплет мои волосы. Они бьют в лицо, залетают в рот. – Не знаешь, потому что не видела. А я знаю.

– Откуда? – парирует она и повторяет вопрос, заданный тогда, в туалете: – Ты там была?

– Конечно же была! – почти кричу я, и дыхание мое срывается.

– Конечно же была, – эхом отзывается она, протягивает руку и запускает пальцы в мои трепещущие на ветру волосы.

– Вот откуда мне все известно, – говорю я более уверенно. – Вот почему я знаю больше тебя. Я видела его труп. Видела, как он лежал там.

Она молчит.

– Ты видела, как он застрелился?

– Нет, это было после.

– Ах, ты видела его, когда он был уже мертв. После того, как тренерша его убила.

– Нет же! – я повышаю голос. – Мы вместе его нашли. Приехали к нему и нашли его там.

Повисает молчание.

– Ясно, – отвечает она, и по ее насмешливому взгляду я понимаю, какие грязные мысли лезут ей в голову. – И что же такое между вами было, что тренерша повезла тебя к нему домой среди ночи? Ты была ему подарочком, что ли, призовой девственницей?

– Нет! – я опять едва не срываюсь на крик и чувствую спазмы в желудке. – Она его нашла и позвонила мне. А я приехала и увезла ее оттуда.

Она улыбается краешком губ.

– Ах так, значит, – говорит она.

Мой желудок бунтует. Я прислоняюсь к открытой дверце машины и делаю глубокий вдох.

– Погоди, – я начинаю пятиться и опускаюсь на переднее сиденье. – Ты же видела нас в ту ночь. Видела, как я приехала домой.

– Да мне даже видеть тебя было необязательно, – говорит она, легонько пиная меня в лодыжку. Но это не ответ. – Я все твои ходы знаю, Эдди.

– Ты знаешь все, – бормочу я.

– Я тебя знаю, Эдди, – произносит она. – Лучше, чем ты сама. Ты же никогда не пыталась в себя заглянуть. Ты предоставила это мне.

Я зарываюсь лицом в подголовник.

– И то, что ты мне сейчас рассказала… – продолжает она, – я, конечно, рада, что ты призналась, но это ничего не меняет.

Я медленно поворачиваюсь к ней, открыв рот…

– Что?

– Это лишь доказывает, что ты мне солгала, Эдди. А я это и без того знала.

Я лежу в постели, чувствую, как из меня постепенно выщелачивается алкоголь, и не могу унять шум в голове.

Напившись и дав слабину, я выдала ей все свои козыри.

У меня такое чувство, что меня перехитрили, обставили.

И так оно и есть.

«А теперь ты мне веришь?» – поскуливала я по пути домой, как жалкая шестерка.

«Неужели ты ничего не понимаешь? – отвечала она, качая головой. – Он порвал с ней. А она его прикончила. И теперь утащит тебя за собой на самое дно. Она и тебя прикончит тоже».

Она сделала тебя своей сообщницей.

Сделала тебя своей «шестеркой». Но ты ведь и так ею была, правда?

Мне кажется, я никогда не усну, но в конце концов мне это удается.

Глава 26

Утро субботы: два дня до финального матча

Вздрагивая, я просыпаюсь, и перед глазами вспыхивает картина.

Вторник. Ночь. Колетт открывает дверь и впускает меня в квартиру Уилла. В ее глазах смятение, как будто она забыла, что звонила мне. Густые влажные волосы блестят.

Воспоминание такое четкое, что щемит сердце. Оно выскакивает из груди, и я чувствую, что футболка прилипла к телу; с похмелья у меня поднялась температура.

Нащупывая рядом с кроватью бутылку с теплой водой, я вдруг кое-что понимаю. Я кое-что упустила.

У нее были влажные волосы.

Слегка влажные. Как будто она полчаса назад приняла душ.

А Уилл лежал на полу в одном полотенце.

Я никак не могу совместить эти два кусочка паззла, но тут вспоминаю еще кое-что.

Тот, другой раз.

Вспоминаю, как Уилл стоял за дверью в лобби и махал мне рукой, а волосы у него были мокрые и блестящие, как тюленья шкура.

А потом из-за его спины появилась Колетт и зашагала мне навстречу. Ее волосы падали на плечи влажными завитками, оставляя темные следы на майке.

Это был первый раз, когда я забирала ее из «Башен». Я сразу поняла, чем они занимались до моего приезда, потому что это у них на лицах было написано.

Они были одеты, но все равно что голые. Их лица лучились от удовольствия.

И оба были только что из душа, который, видимо, принимали вместе.

Теперь я это понимаю.

И ночью во вторник Уилл и тренерша тоже приняли душ, вот только через несколько минут Уилл был уже мертв.

«Она соврала, что нашла его тело, – сказала Бет. – Она была там, когда все случилось. Она там была».

Телефон звонит и звонит. Выключаю его и засовываю под матрас.

Мысли, что лезут мне в голову, грубы и беспощадны.

Я вспоминаю дни накануне смерти Уилла – поведение Колетт, пропущенные тренировки, аварию. И гадаю, а не лгала ли она мне все это время. Чувствовала ли она, что теряет Уилла и потому звонила ему, умоляла приехать, как в тот день, когда ей наконец удалось его заманить к себе домой? Когда нам с Кейтлин пришлось ждать на заднем дворе?

А еще я думаю о той ночи. Ее слегка влажные волосы. Теннисные туфли, выстиранные с хлоркой. Зачем она их постирала?

И как оказалась у Уилла?

«Взяла такси, – объяснила она тогда. – Тихонько выскользнула из дома. Мэтт спал. Он принял две таблетки. Мне нужно было повидаться с Уиллом, Эдди». Голос у нее был странный, механический. «Я вызвала такси. Но обратно же я вызвать его не могла, правда?»

Тихонько выскользнула в два часа ночи, и муж не слышал? Как по мне, она ушла раньше, придумала какую-нибудь отговорку для Мэтта, или его вообще еще дома не было.

Что, если Уилл действительно с ней порвал, и она…

Вдруг вспоминаю, как на прошлой неделе лежала с ней рядом в постели, и она рычала во сне: «Как ты мог так поступить со мной? Как?»

Пах-пах, – шепчет Бет мне на ухо. – Пах-пах.

На кухонном столе записка.

«Эдди, Дебби сказала, что тебе звонили из полиции. Кто-то опять украл ростовую куклу? Люблю, папа».

«Да, пап, – я хватаюсь за край стола, – все именно так».

Они находят меня на Ройстон-Роуд. Я бегу.

Я никогда не бегаю. Бет говорит, что бег – скучнейшая форма мастурбации. Не знаю, что это значит, но эти слова навсегда отбили у меня охоту бегать.

Однако сегодня утром, с языком, онемевшим от мачехиного клоназепама[44]44
  Клоназепам – противосудорожное и седативное средство. Показано при эпилепсии, различных видах фобий, психомоторном возбуждении.


[Закрыть], я решаю, что пробежаться было бы неплохо.

Я бегу и, как во время тренировки или матча, забываю обо всем, кроме того, на что способно мое чудесное молодое тело. Оно делает все, о чем его попросишь – нетронутое, чистое, мягкое, как попка младенчика, запятнанное лишь синяками, оставшимися после занятий девчачьим спортом.

Ощущение твердого асфальта под ногами восхитительно, и когда я разгоняюсь, это ощущается, как удачно выполненный стант, но только лучше – ведь никто меня не видит, а я все равно это делаю, делаю, не смотря по сторонам, не жду, пока кто-то похвалит меня, скажет, что у меня все получилось, потому что сама это прекрасно знаю. Я знаю.

И я бегу. Бегу, пока все чувства не растворяются и не остается лишь пустота.

Никто не может мне навредить. Телефон выключен, он далеко, и никто даже не знает, где я. Есть ли я вообще.

Никто, кроме детективов.

Все происходит в точности, как по телевизору. Они притормаживают у тротуара; один из них стоит, облокотившись о дверцу машины.

– Аделаида Хэнлон?

Я останавливаюсь и вынимаю наушники.

– Можно задать вам пару вопросов?

Мужчина дает мне бутылку воды. Теперь у меня есть чем занять руки и рот.

Мы сидим в участке, и, увидев, что мои потные ноги дрожат на жестком стуле, женщина предлагает мне свое мягкое кресло. Ей, кажется, все равно, что оно намокнет от пота.

– Если ты предпочитаешь разговаривать в присутствии родителей, – говорит мужчина, – можем им позвонить.

– Нет, – я качаю головой, – все нормально.

Они смотрят на меня и кивают, как будто я только что приняла очень мудрое решение.

Потом они быстро обмениваются взглядами. Он выходит, женщина остается.

Я начинаю считать про себя, как на тренировке. Раз-два-три-четыре. Считаю, пока сердце наконец не начинает биться ровно. Пока на моем лице не остается никакого выражения – скучающая мина, типичная для девочки моего возраста.

– Мы просто хотим подтвердить кое-какие детали происшествия, случившегося ночью в прошлый вторник, – произносит она.

Ее волосы туго затянуты в хвост, и этим она напоминает тренера. В уголке губ у нее ямочка. Она не улыбается, но у нее дружелюбный тон.

И я вдруг расслабляюсь, как будто сижу в кабинете у замдиректора школы и рассказываю о чем-то, что мне известно, но не имеет ко мне никакого отношения. Главное – не сболтнуть лишнего. Тогда никто ничего не сможет тебе сделать.

Она начинает с общих вопросов. Это больше похоже на обычную беседу. Что мне больше всего нравится в школе? Давно я в команде поддержки? А эти наши трюки – разве они не опасные?

Я практически не замечаю того, как она переходит к делу. Так гладко это у нее получается.

– Так значит, вы с тренером Френч общались и вне школы?

Странный вопрос. Мне сначала даже кажется, что я что-то не расслышала.

– Она же мой тренер, – отвечаю я.

– А в ночь с понедельника на вторник на прошлой неделе ты виделась с тренером Френч?

Я не знаю, что ответить. Я не знаю, что Колетт им рассказала.

– На прошлой неделе? – спрашиваю я. – Не знаю.

– Попробуй вспомнить, ладно? В прошлый понедельник ты была у нее дома?

Вторая часть ее вопроса как подарок. У нее дома. Если тренер им что и наплела, то наверняка сказала, что мы были у нее.

– Да, кажется, – отвечаю я. – Иногда я ей помогаю с дочкой.

– Работаешь няней? Сидишь с ребенком, когда миссис Френч уходит?

– Нет, нет, – как можно спокойнее отвечаю я. Какая я ей няня, она в своем уме? – Я не сижу с детьми.

– Значит, ты просто помогаешь время от времени?

Я смотрю на нее – на ее бледные губы и слишком тонко выщипанные брови.

– Я просто часто там бываю, – отвечаю я. – Тренер помогает мне разучивать станты. Мне нравится бывать у них дома.

– Значит, в понедельник вечером ты была с тренером и ее мужем у них дома?

И ее мужем.

– Да, – отвечаю я. Ведь наверняка тренер сказала им то же самое, и ради общего блага наши версии должны совпадать.

– А ты знакома с сержантом?

– Видела его в школе.

– Они с тренером Френч были друзьями?

– Не знаю, – отвечаю я. – Мне она ничего не рассказывала.

– И ты никогда их вдвоем не видела?

– Нет.

Понятия не имею, в какую лужу я вступила и вступила ли вообще.

– Значит, тебе нравится бывать у тренера дома? Просто проводить там время, – она пристально смотрит на меня, а я не могу оторвать взгляд от волоска, торчащего над ее правой бровью, с которой она явно перестаралась.

Как можно было его не заметить? Пропустить такую важную мелочь. Это же все равно что не увидеть, как во время выступления у кого-то в команде противника соскользнула нога.

Этот волосок придает мне сил.

Я же заместитель шерифа Хэнлон, невозмутимый лейтенант. А я и забыла, как приятно играть свою старую роль.

– Да, мэм. Я так вам и сказала.

Я откидываюсь на спинку кресла, вытягиваю ноги и поправляю хвостик.

– У них дома нормальная обстановка? Они с мужем ладили?

– Да, – отвечаю я.

– Как тебе показалось, они счастливы в браке?

Смотрю на нее, склонив голову, как собака. Как будто не понимаю, что это значит. Счастливы в браке? Да кто обращает внимание на такие вещи?

– Да, конечно, – отвечаю я, и мой голос переключается в другой режим. Так я разговариваю с людьми, которые вообще ничего не понимают, но думают почему-то, что я у них как на ладони, что им все на свете известно про таких девочек, как я.

– Нам всем нравится тренер, – говорю я. – Она очень приятная женщина.

И добавляю:

– Иногда она нам показывает асаны. Йога – это так прикольно! Вообще, она супер. У нас в понедельник финальный матч. Приходите, посмотрите.

И я наклоняюсь ближе, как будто собираюсь поведать ей тайну.

– Если мы круто выступим, то в следующем году поедем на региональный турнир.

– Возможно, у нас будут еще вопросы, – говорит детектив, провожая меня до двери.

– Хорошо, – отвечаю я, – нет проблем.

В действительности я никогда не говорю «нет проблем».

Проходя мимо полицейских, мимо детективов, я слегка задираю футболку – как будто хочу проветрить свой вспотевший живот.

Пусть все увидят мой пресс. Какой он плоский.

Я всем демонстрирую, что не боюсь, что я не какая-нибудь там глупенькая чирлидерша, не какая-нибудь тощая шестнадцатилетка, у которой ума меньше, чем у курицы.

Пусть видят, что я – не кто-нибудь там.

А главное, пусть не видят, кто я на самом деле.

Глава 27

Вечер субботы

Вернувшись домой, вытаскиваю телефон из-под матраса.

Семь голосовых сообщений и шестнадцать эсэмэс от тренерши. И все примерно об одном: «Сразу же позвони. Позвони НЕМЕДЛЕННО».

Конечно, я позвоню. Но только сначала растянусь немножко, как она нас учила.

Кошка-корова. Поза щенка. Поза треугольника.

Пусть подождет.

Включаю душ и долго стою под горячими струями.

Потом сушу волосы феном, не спеша вытягивая каждую прядку. Мой мозг между тем напряженно работает.

Откуда-то из глубин памяти всплывает старый чирлидерский девиз: «Приходит время, когда нужно прислушаться к себе».

Фразочка вполне в духе Рыбины, то есть старой тренерши Темплтон. Такие цитаты распечатывают из интернета или пишут курсивом внизу схемы с расстановкой фигур на поле.

Можно подумать, что прислушаться к себе – проще простого. Как будто там можно что-то услышать. Как будто внутри тебя сидит мудрец, рождающий одну умную мысль за другой.

Я провожу пальцами по экрану, по страничке нашей команды в «Фейсбуке» и альбому с фотографиями последних трех лет. Три года смертельных прыжков и цветных ленточек.

Мы звезды!!!

На одном снимке мы с Бет стоим на переднем плане: боевая раскраска из блесток, рты открыты, языки высунуты, пальцы показывают «козу».

Один наш вид внушает трепет.

Это прошлогодняя фотография. Сначала я не узнаю себя. На наших лицах столько краски, что мы неотличимы друг от друга. Не только Бет и я, но и все мы – вся команда.

Окна в доме тренера все еще покрыты инеем после ночных заморозков. Бумажные снежинки Кейтлин наклеены на стекло. В доме горит лампа.

Дом выглядит, как избушка из сказки, как рождественская хижина с открыток в супермаркете.

Кейтлин стоит на пороге и сосет пальчики. Обычно она такая ухоженная, но сегодня волосы у нее спутаны, как у забытой куклы. На щеке хлебные крошки.

Она ничего не произносит, но в этом нет ничего странного – при мне она еще ни разу не заговорила. Огибая девочку, я прохожу в дом, едва задевая ногой колкий ворс ее джемпера с рюшами, который больше подходит для июля.

«Она любит наряжаться», – все время повторяет тренер, как будто больше ничего не знает о своей дочери.

– Не думала, что они так быстро до тебя доберутся, – говорит тренерша. Она моет окна в подвале, протирая их сначала специальным скребком на длинной палке, а следом – мягкой тряпкой. – Я тебе обзвонилась, между прочим. Думала, смогу предупредить раньше, чем они тебя найдут.

Ее лицо в бисеринках пота.

Я ничего не отвечаю. Пусть попотеет хотя бы чуть-чуть. Меня-то она заставила попотеть.

– Мне показалось, что это проще всего – сказать, что в тот вечер ты была здесь, – продолжает она. – Если ты была у нас, значит, я никак не могла поехать к Уиллу.

Она смотрит на меня из-под вытянутой руки с изящными выпуклыми мышцами.

– И ты тоже, – добавляет она. – Значит, у нас обеих алиби.

– А Мэтт? – спрашиваю я, понизив голос.

– А, он вернулся, – она показывает в окно на улицу. – Он во дворе.

Мэтт сидит на кирпичной оградке голой клумбы в дальнем углу лужайки.

Не могу даже представить, чем он там занимается, но сидит он совершенно неподвижно.

Никогда не видела его таким. Интересно, спокойно ли сейчас у него на душе?

– Нет, я не об этом, – говорю я, снова возвращаясь к нашему разговору. – Он сказал полиции, что ты была дома и спала, да? Ведь он сам считает, что так и было?

«Зачем тебе нужна я, – вертится у меня на языке, – если Мэтт подтвердил твое алиби?»

– Лучше, если вас будет двое, Эдди, – торопливо произносит она. – Мужу никогда не верят. К тому же, он спал, а это не очень-то подтверждает мои слова…

Она замирает на секунду, словно увидев на стекле незаметное мне пятнышко.

– Раньше я газетами окна протирала, – вдруг говорит она. – А потом Мэтт купил мне эту штуку, – она дотрагивается до скребка, крепящегося к концу длинной палки. – Это овечья шерсть.

Я все жду, когда же она извинится, скажет: «Прости, что не предупредила тебя, прости, что не подготовила, не защитила от всего этого». Но она не из тех, кто испытывает угрызения совести.

– Колетт, – говорю я, – а что же ты не спрашиваешь, что я рассказала в полиции?

Она смотрит на меня.

– А я знаю, что ты рассказала, – отвечает она.

– Откуда? – я встаю на колени на диван, по которому она ходит босиком. – Может, я все испортила и не догадываюсь об этом?

– Нет, потому что ты умная. Потому что я верю тебе, – она поднимает скребок и раздвигает ручку, делая ее длиннее. – Иначе я не стала бы тебя во все это вмешивать.

– Во что? – мой голос царапает горло. – Во что ты меня вмешала, Колетт?

Она не смотрит на меня. Она смотрит в окно.

– В свои неприятности, – дрогнувшим голосом отвечает она. – Думаешь, я не понимаю?

Я слежу за ее взглядом.

Там, на лужайке, Мэтт Френч повернулся и, кажется, смотрит в нашу сторону. Прямо на меня.

Я не вижу выражения его лица, но догадываюсь, каким оно может быть.

– Колетт, – говорю я, – почему у тебя были мокрые волосы?

– Что? – она водит скребком по стеклу вверх-вниз.

– Тогда, ночью, когда я приехала к Уиллу, – мой взгляд все еще прикован к Мэтту – он сидит во дворе, ссутулив плечи, – почему у тебя были мокрые волосы?

– Волосы? А зачем… они не были мокрые.

– Нет, были, – отвечаю я. – Были.

Она опускает скребок.

– Хм, – говорит она и наконец удосуживается взглянуть на меня. – А ты, значит, мне не доверяешь.

– Нет, я…

– Полицейские… это они тебя надоумили?

– Нет, – отвечаю я, – я просто вспомнила. Сначала забыла, а теперь вспомнила. Я просто пытаюсь… Колетт, Уилл был в одном полотенце, а твои волосы…

Что-то происходит. С ее лица улетучивается заученное бесстрастное выражение, и на нем проступает сильнейшая обида, шок. Как будто я сказала какие-то очень жестокие слова.

– Перед выходом я приняла ванну, – отвечает она. – Я всегда так делаю.

– Но тренер…

– Эдди, – чеканит она и смотрит на меня сверху вниз, воткнув свою палку в диванную подушку, как посох или меч, – тебе нельзя общаться с Бет.

У меня внутри все закипает.

– Потому что ей нужно только одно – вернуть свою любимую игрушку, – тихо произносит она, снова поднимает палку и со скрипом проводит по стеклу.

У меня в груди что-то сжимается, и я вдруг чувствую пальцы Бет на своем запястье.

А потом наконец говорю:

– Ты так и не рассказала мне про браслет.

– Браслет? – она наконец опускает палку и слезает с дивана.

– Мой браслет с подвеской.

– Что?

– С подвеской от сглаза. Тот, что я тебе подарила.

Она замирает на секунду.

– Ах, этот браслет. А что с ним?

– Почему ты не сказала, что полицейские его нашли? – я делаю небольшую паузу и добавляю: – Под телом Уилла.

Она смотрит на меня.

– Эдди, о чем ты? Не понимаю.

– То есть они тебя об этом не спрашивали? Браслет нашли под его телом.

– Это они тебе сказали? – выпаливает она.

– Нет, – отвечаю я. – Бет.

И тут земля уходит у меня из-под ног, хотя я и сижу на диване.

Мы стоим у секретера Колетт, где лежит ее шкатулка для драгоценностей из полированного красного дерева.

Она поддевает крышку с двух сторон, и та открывается с легким щелчком.

Мы смотрим на браслеты, аккуратно разложенные в мягких углублениях. Теннисный браслет, несколько спортивных, ярких неоновых цветов, тоненькая серебряная цепочка.

– Он должен быть здесь, – говорит она, поглаживая бархатную обивку кончиком пальца. – Я его уже несколько недель не надевала.

Но его там нет.

Смотрю на шкатулку, потом на нее. На ее лицо, одновременно напряженное и обмякшее – вены на висках вздулись, но рот беспомощно разинут, как у раненого зверя.

– Он где-то здесь, – говорит она и задевает шкатулку. Все ее блестящее содержимое вываливается на ковер.

– Его нет, – бормочу я.

Она растерянно смотрит на меня.

Потом мы долго ползаем на коленях, прореживая пальцами ковровый ворс и выуживая из него тоненькие, как паутинка, браслеты, зацепившиеся за карамельного цвета нити.

Прекрасный плотный ковер. Не меньше двух-трех узелков на сантиметр.

– Эдди, ты слушала Бет, а теперь послушай меня. Если они нашли браслет – браслет, который обычно носят молоденькие девчонки вроде тебя, – говорит она, показывая на мои руки, до локтей обвитые фенечками, неоновыми силиконовыми колечками и косичками, плетеными из кожаных шнурков, – думаешь, они бы не спросили тебя об этом?

Мне нечего на это ответить. Она уходит в ванную и закрывает дверь; я провожаю ее взглядом.

Ни ей, ни мне не хочется думать о том, как далеко Бет зашла в своих кознях, а главное, почему я ей поверила.

Я слышу, как она включает душ, и понимаю, что она хочет, чтобы я ушла.

Стоя в пирамиде, саму пирамиду ты не видишь.

Когда мы смотрим на себя в записи, это всегда кажется нереальным. Как будто смотришь на «Ютьюбе» ролики про пчел. Как они строят свои ульи.

Когда ты на мате, все воспринимается иначе. Твой взгляд прикован к тем, кто полностью от тебя зависит. К тем, кто наверху.

Нужно целиком сосредоточиться на своей подопечной, на той, кого ты страхуешь, чья ступня, бедро или ладонь опираются на твою руку. На той, кто на тебя полагается.

Те, кто стоит в левой части пирамиды, сосредоточены на том, что слева. И ни в коем случае не справа.

Те, кто стоит в правой части пирамиды, сосредоточены на том, что справа. И ни в коем случае не слева.

Взгляд на флаера: глаза, плечи, бедра. Пристально следишь за малейшими признаками неправильной посадки, нестабильности, колебания.

Только так можно избежать падения.

Только так можно не дать пирамиде рассыпаться.

А сам стант ты не видишь.

Ты видишь только того, кого страхуешь.

Это очень похоже на частичную атрофию зрительного нерва, но только так можно удержать всю конструкцию в воздухе.

На пути к выходу я снова вижу Мэтта Френча. Тот по-прежнему бродит по двору. Я вдруг понимаю, как редко видела его без ноутбука и наушников. Он выглядит потерянным.

Задерживаюсь у кухонного окна и думаю о том, что ему наплела Колетт. Во что он верит.

Мэтт Френч тянется к ветке, торчащей из зарослей боярышника – к той, о которую вечно спотыкается Кейтлин.

Он выглядит печальным, но не печальнее, чем обычно.

Вдруг он поднимает голову и вроде бы видит меня, но, наверное, я слишком далеко стою. Слишком маленькая фигурка за оконным стеклом.

Но кажется, он все-таки меня видит.

– Ты все выдумала, – заявляю я.

Мы в доме Бет, в ее ванной. Бет водрузила ногу на сиденье унитаза и тщательно ее осматривает.

– Ходила на шугаринг к новой девочке, азиатке. Ни волоска не пропустила, – она встряхивает флакончик духов своей матери – «Наше влечение». – Только вот пахну теперь, как печенье. С глазурью. И посыпкой.

– Ты все выдумала, – повторяю я и спихиваю ее ногу с унитаза. – Полицейские даже не заикнулись про браслет. Выдумала.

– А тебя, значит, в участок вызывали? – она выпрямляется, по-прежнему взбалтывая духи, трясет флаконом, как маракасами, даже пританцовывает слегка. – Мне они тоже звонили. Сегодня после тренировки пойду.

– Они же не находили никакого браслета, да?

– Ты лучше такими вопросами не задавайся, деточка, – она снова поднимает ногу и прыскает на нее мелкой изморосью с ароматом горького апельсина и иланг-иланга.

Это мне совершенно не нравится. Я не позволю собою помыкать, как шестеркой какой-то. Как Тейси.