Текст книги "Принцесса Миа"

Автор книги: Мэг Кэбот

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 11 страниц)

Только в этот раз не было корней, за которые я могла бы ухватиться и выбраться. Я застряла на самом дне. Я могу видеть жизнь, которая идет наверху – солнце, птиц, облака, веселых людей – но я не могу вернуться к ним. Я могу только смотреть на них, сидя на самом дне глубокой черной дыры,

В общем, когда я закончила все это объяснять – то есть, примерно тогда, когда я плакала уже так сильно, что больше не могла говорить – папа начал мрачно бурчать что-то о том, что он сделает с дедушкой, когда увидит его в следующий раз.

Тем временем доктор Натс поднял глаза от листка бумаги, на котором что-то писал все время, пока я говорила, посмотрел мне в глаза и сказал нечто удивительное. Он сказал:

– В жизни иногда случается, что ты падаешь в яму, из которой не можешь выбраться самостоятельно. Вот тут и помогают друзья. Однако они не смогут помочь, если ты не дашь им понять, что ты в яме.

Я опять заморгала. Все это очень странно, но… об этом я как-то не подумала. Понимаю, это звучит тупо, но идея обратиться за помощью как-то никогда не приходила мне в голову.

– Ну, теперь, когда мы действительно знаем, что вы в яме, – протянул доктор Натс в манере жителя Среднего Запада, – вы позволите нам протянуть вам руку помощи?

Суть в том, что я сомневалась, что кто-нибудь может это сделать. В смысле, помочь мне выбраться из ямы. Я упала так глубоко, и я так устала… что даже если кто-то бросит мне веревку, я сомневаюсь, что мне хватит сил за нее ухватиться.

– Наверное, – сказала я, шмыгал носом, – это было бы хорошо. В смысле, если это сработает.

– Сработает, – спокойно так сказал доктор Натс. – А сейчас я хочу, чтобы вы завтра утром сходили к своему врачу, пусть он пошлет вас на общий анализ крови. Проверим на всякий случай, чтобы ничего не упустить. Некоторые заболевания могут влиять на настроение, так что нам нужно их исключить. В том числе и менингит, конечно. Потом после уроков придете ко мне на первый сеанс терапии. Мой офис очень кстати находится всего в нескольких кварталах от вашей школы.

У меня вдруг во рту пересохло. Я уставилась на доктора Натса.

– Я… не думаю, что я могу завтра пойти в школу.

Казалось, он удивился.

– Это почему же?

– Просто… я просто,..

Мое сердце бешено забилось в груди.

– Просто не могу. Может быть, мне лучше начать ходить в школу с понедельника? Ну, знаете, начать с чистого листа и все такое…

Он только молча посмотрел на меня сквозь очки в тонкой серебряной оправе. Я заметила, что глаза у него голубые. А кожа вокруг них морщинистая, и они кажутся добрыми. Словом, у него такие глаза, какие должны быть у ковбоя.

– Или… может, вы мне что-нибудь выпишете? Лекарство какое-нибудь, чтобы мне было легче.

В идеале мне нужен такой наркотик, чтобы я напрочь отрубилась и мне не нужно было ничего чувствовать и ни о чем думать до… до самого выпуска.

И снова мне показалось, что доктор Натс точно знает, что я имею в виду. И, похоже, ему это кажется забавным.

– Миа, я психолог, – сказал он, чуть заметно улыбнувшись. – А не психиатр. Я не выписываю лекарства. У меня есть коллега, который может их выписать, когда я чувствую, что пациент в этом нуждается. Но не думаю, что вам это нужно.

Что-о? Он очень сильно ошибается! Мне нужны лекарства. Много лекарств! Кому они нужнее, чем мне? Никому! А он только потому мне отказывает, что не видел мою бабушку.

Тут я вдруг увидела, что доктор Натс недоуменно моргает, а папа неловко ерзает на стуле. Тогда только я поняла, что последнюю фразу произнесла вслух.

Упс!

– Ладно, ты же знаешь, что это правда, – сказала я папе, оправдываясь.

– Я знаю, – ответил он, – уж поверь.

– Познакомиться с вашей бабушкой – это то, что мне очень хочется когда-нибудь сделать, – сказал доктор Натс. – Очевидно, она для вас очень важна, и мне было бы интересно увидеть динамику отношений между вами. Но, опять же… в этой анкете вы нигде не отметили, что вас посещают мысли о самоубийстве. Более того, на вопрос, испытываете ли вы желание убить себя, вы ответили «Никогда».

– Ну… – мне было неловко. – Это потому, что для того, чтобы убить себя, мне нужно было бы встать с кровати. А этого мне совсем не хочется делать.

Доктор Натс улыбнулся.

– Не думаю, что в вашем конкретном случае нужны препараты.

– Но мне нужно хоть что-нибудь, – сказала я. – Потому что иначе я не знаю, как я продержусь до конца дня. Серьезно. Не хочу вас оскорбить, но вы не знаете, каково сейчас учиться в средней школе. Я не шучу, это очень страшно.

– Знаете, Элеонора Рузвельт, у которой была голова на плечах, мало кто станет с этим спорить, – сказал доктор Натс, – так вот, она однажды сказала: «Делай каждый день что-нибудь такое, что тебя пугает».

Я покачала головой.

– Что-то не вижу в этом никакого смысла. С какой стати человеку делать то, что его пугает?

– Потому что это единственный способ вырасти как личность, – сказал доктор Натс. – Конечно, пугать могут разные вещи. Может быть страшно учиться кататься на велосипеде, лететь в первый раз на самолете, возвращаться в школу после того, как рассталась с давним бойфрендом и твоя фотография с бойфрендом бывшей подруги появилась в газете, выходящей огромным тиражом. Но если не рисковать, то просто останешься таким, как есть. Как вы думаете, это поможет человеку выбраться из ямы, в которую он упал? Вам не кажется, что единственный способ выбраться оттуда – это измениться?

Я глубоко вздохнула. Он прав. Я знала, что он прав, вот только это будет так трудно. Ладно, ведь и Майкл говорит, что нам обоим нужно вырасти и пройти определенный путь. Доктор Натс продолжал:

 – Кроме того, что может случиться в самом худшем случае? У вас есть телохранитель. И ведь у вас есть другие подруги, кроме Лилли, не так ли? Как насчет Тины, которую упоминала ваша мама?

Про Тину я забыла. Удивительно, что может случиться, когда сидишь в яме. Ты забываешь о людях, которые могли бы сделать многое, возможно, даже все, чтобы помочь тебе из этой ямы выбраться.

– Да. – Впервые за долгое время я увидела крошечный лучик надежды. – Тина есть.

– Ну что же, – сказал доктор Натс. – Тогда вперед. И кто знает, – он усмехнулся, – возможно, вам это даже понравится.

Ну ладно, теперь я точно знаю, что его имя ему подходит. Он еще более чокнутый, чем я. А это говорит о многом, если учесть, что не кто иной, как я, неделю не вылезала из пижамы.

16 сентября, четверг, 18.00, мансарда

После того как мы вышли от доктора Натса, папа спросил, что я о нем думаю.

– Миа, если он тебе не нравится, – сказал он, – мы можем найти кого-нибудь другого. Все, включая вашу директрису, рекомендуют его как лучшего подросткового психолога в городе, но…

– ТЫ РАССКАЗАЛ ДИРЕКТРИСЕ ГУПТЕ? – практически заорала я.

Папе, кажется, не очень понравилось, что я ору.

– Миа, – сказал он, – ты четыре дня не была в школе. Неужели ты думала, что никто этого не заметит?

– Мог бы сказать, что у меня был бронхит! – заорала я. – Незачем было рассказывать, что у меня депрессия!

– Про твою депрессию мы никому не рассказывали, – сказал папа. – Директриса позвонила, чтобы узнать, почему тебя так долго нет…

– Здорово! – Я плюхнулась на сиденье и заплакала. – Теперь об этом узнает вся школа!

– Не узнает, если ты сама не расскажешь. Директриса Гупта совершенно точно ничего никому не скажет. Для этого она слишком хороший педагог, ты же знаешь, Миа.

Как ни не хотелось мне это признавать, но папа прав. Про директрису Гупту можно много чего сказать, в том числе, что она деспотичная и помешана на власти, но уж правило конфиденциальности отношений между директором и студентом ока никогда не нарушит. Да и к тому же половина учеников школы Альберта Эйнштейна к так ходят к психологам. Но все равно. Главное, чтобы Майкл не узнал, что я так подавлена тем, что он меня отверг, что мне приходится посещать психотерапевта. Ужасно унизительно.

– А все-таки, кто еще. знает? – спросила я. – Никто, – сказал папа. – Только ты, твоя мать, твой отчим и Ларс.

– Я никому не скажу, – сказал Ларс, не поднимая глаз от коммуникатора, на котором он играл в компьютерную игру.

– Кроме нас не знает никто, – продолжал папа.

– А как же бабушка? – спросила я настороженно.

– Она не знает. Она как всегда пребывает в блаженном неведении относительно всего, что напрямую не касается ее самой.

– Но она меня вычислит, – сказала я. – Когда я не приду на урок принцессы, она заинтересуется, куда я подевалась,

– Мою мать предоставь мне, – сказал папа. В эту минуту глаза у него стали немножко стальными, как у Дэниела Крейга в «Казино Ройял», и он стал похож на Джеймса Бонда. Конечно, если бы Джеймс Бонд был совсем лысым. – ТЫ постарайся поправиться, а об остальном не думай.

Ему легко говорить. Это же не ему предстоит через неделю и один день выступить перед женской организацией Domina Rei.

Когда я вернулась в мансарду, то обнаружила, что мама в мое отсутствие прибрала мою комнату и все постельное белье отправила в прачечную. А еще она открыла все окна и включила все вентиляторы, они подняли такой ветер в моей комнате, что Толстый Луи испугался, что его унесет, и спрятался под кровать, откуда никак не хотел выходить.

Мистер Дж. тем временем унес мой телевизор. Папа сказал, что мне его не вернут, потому что доктор Натс считает, что детям не стоит иметь собственные телевизоры.

Теперь я знаю, что я буду обсуждать с доктором Натсом большую часть отведенного часа при завтрашней встрече.

Но неважно. Наверное, у меня есть более серьезные поводы для беспокойства. Например, то, что пока я принимала душ, мама проникла в ванную и украла мою пижаму. И выбросила ее в мусоросжигатель. Когда я по этому поводу возмутилась, она сказала:

– Миа, поверь мне, так будет лучше.

Наверное, она права. Наверное я и правда слишком привязалась к этой пижаме. Но все равно. Мне ее не хватает. Мы с ней столько пережили вместе. В смысле, моя пижама и я.

Сейчас мама, папа и мистер Дж. собрались за кухонным столом и ведут обо мне некий «не слишком секретный» разговор. «Не слишком секретный» – это потому что мне все слышно. Я хочу сказать, может, у меня и депрессия, но я же не глухая.

Чтобы отвлечься, я впервые за миллион лет включила компьютер и решила проверить, не написал ли мне кто по электронной почте.

Оказалось, что написали. И много. У меня в ящике было 243 непрочитанных сообщения.

Ну да, большую часть составлял спам, но было несколько очень теплых писем от Тины, которая пыталась меня подбодрить. Было несколько писем от Шамики и Линг Су, и даже парочка от Бориса, (Он очень хороший бойфренд, делает все, что Тина ему велит.) Было несколько писем от Джея Пи, в основном всякие смешные приколы, которые он мне переслал – наверное, думал меня развеселить. Хотя он не знает, что я в депрессии. Во всяком случае, я НАДЕЮСЬ, что не знает.

И вот, пока я продвигалась по почтовому ящику, отправляя в корзину одно письмо за другим, я его увидела. Е-мейл от Майкла.

Клянусь, сердце мое забилось со скоростью миллион ударов в минуту, а ладони сразу же стали мокрыми. Мне ужасно не хотелось кликать на это сообщение. Вдруг это только повторение того, что Майкл сказал мне в воскресенье? Я имею в виду, что нам лучше быть просто друзьями и встречаться с другими людьми. Я не хочу снова это читать. Я не хочу снова это слышать. Я не хочу даже думать об этом снова. Всю неделю я делала все, что могла, чтобы НЕ прокручивать заново в уме тот разговор… а теперь есть вероятность, что он появится передо мной на экране? Ни за что.

Но потом, уже собираясь нажать кнопку « удалить», я засомневалась. Потому что вдруг это совсем не о том? Что, если – ну да, даже думая об этом, я понимала, что это большое ЕСЛИ, но все равно – что, если в этом письме Майкл пишет, что он передумал и не хочет разрывать наши отношения?

Что, если на этой неделе он был в такой же депрессии, как я?

Что, если, проведя эту неделю вдали от меня, он понял, как сильно он без меня скучает, и так же, как я сидела, мечтая оказаться в его объятиях и нюхать его шею, он все это время мечтал, чтобы я оказалась в его объятиях и нюхала его шею?

И я нажала «открыть», пока не передумала.

Скиннербкс: Привет, Миа, это я. Хотя это ясно. Пишу просто, чтобы узнать, как ты. Лилли сказала, тебя всю неделю не было в школе. Надеюсь, все в порядке.

Я устраиваюсь в Тсукубе. Странноватое местечко – представляешь, они едят на завтрак лапшу! Хорошо еще, что во многих местах можно найти сэндвичи с яйцом. Работа у меня такая, как я и думал – трудная. Но думаю, у меня хорошие шансы реально построить эту штуку. Хотя, кто знает, может, через пару недель у меня поубавится оптимизма.

Ты слышала, вроде бы идут переговоры о том, чтобы снять сериал, где «Баффи – Истребительница вампиров» соединится с «Ангелом»? По-моему, ты должна быть в восторге.

Ну ладно, мне пора идти. Очень надеюсь, что ты пропустила школу, потому что тебе пришлось куда-нибудь уехать по принцессовским делам, а не потому, что слегла.

Майкл

Я долго сидела, наведя мышку на кнопку «Ответить», Майкл показал, что беспокоится о моем здоровье. Правда, о физическом, а не эмоциональном, но все равно. Вряд ли даже Майкл может представить, что я провалилась в глубокую депрессию, и дело кончилось поездкой в пижаме и одеяле к психологу-ковбою. Но все равно, ведь это что-то да значит, правда? Что, может быть, между нами еще что-то есть? Что, может быть, он меня все еще любит, хотя бы чуть-чуть? Что, может быть, еще есть шанс, что когда-нибудь как-нибудь еще получится, что я смогу снова нюхать его шею на полурегулярной основе?

Но с другой стороны… Не знаю. Я думала о том, что он говорил по телефону. Насчет того, что нам лучше остаться друзьями. И я поняла, что это письмо такое и есть – дружеская записка, посланная, чтобы показать, что он не держит на меня зла из-за истории с Джеем Пи.

НО КАК ОН МОЖЕТ НЕ ОБИЖАТЬСЯ ИЗ-ЗА ЭТОГО? НЕУЖЕЛИ Я ЕМУ СОВСЕМ БЕЗРАЗЛИЧНА?????

Или я в состоянии нервного припадка из-за истории с Джудит Гершнер ухитрилась без остатка разрушить все романтические чувства, какие у него только ко мне были?

И тогда я перевела мышку с кнопки «Ответить» на кнопку «Удалить». И нажала кнопку.

И письмо от Майкла пропало.

И я ни за что не буду ему отвечать.

Возможно, у Майкла со мной все кончено. Но у меня с ним – нет, во всяком случае, пока.

И я не могу притворяться, будто это не так. И поэтому я не стану совершать такой глупый и недостойный поступок, как писать ответ и просить Майкла принять меня обратно.

Но я могу не просить его об этом только в одном случае: если не буду писать ему вообще.

Удалив письмо от Майкла, я заглянула на сайт ihatemiathermopolis.com.

Слава богу, обновлений не было.

Хотя откуда им быть? Я же всю неделю не выходила из дома, поэтому у того, кто ведет этот сайт, нет нового материала.

Теперь мне звонит мама. Они с мистером Дж. заказали на дом пиццу. Теперь мы все сядем за большой стол обедать, как нормальная семья, только я, мама, ее муж, их ребенок и мой папа, принц Дженовии.

Ну да, нормальная у нас семья, как же.

Не удивительно, что я прохожу курс психотерапии.

12 сентября, пятница, французский

О Господи… это так нереально… я имею в виду, сидеть на уроке.

Думаю, доктор Натс ошибается: мне все-таки нужны лекарства. Потому что не представляю, как я еще справлюсь. Я помню, он сказал, что нужно каждый день делать что-нибудь одно, что тебя пугает (ну, спасибо вам, Элеонора Рузвельт, удружили, спасибо большое!), но что-то одно пугающее, а не ДЕВЯТЬ МИЛЛИОНОВ вещей сразу!

Ну да, я не понимаю, почему школа может меня так сильно пугать, раньше я никогда ее не боялась. Во всяком случае, не так сильно. Но тут дело не только в школе, тут гораздо больше всего. Нужно РАЗГОВАРИВАТЬ с людьми. Нужно вести себя НОРМАЛЬНО. И это при том, что я знаю, что я НЕ нормальная.

Ладно, по правде говоря, я никогда и не была нормальной. Но сейчас я еще дальше от нормальности, чем когда бы то ни было. Я утратила мою поддержку и опору – ЕДИНСТВЕННОЕ, что в последние два года помогало мне сохранять рассудок, единственный якорь в море полного безумия – Майкла.

И теперь, когда его нет, когда он просто вырван из моей жизни, мне предлагается вести себя так, будто ничего не произошло? Ну да, как же.

И я должна находиться здесь, в этом – давайте смотреть правде в глаза – сумасшедшем доме, среди людей, которые еще БОЛЕЕ СУМАСШЕДШИЕ, ЧЕМ Я САМА (только в отличие от меня, они не хотят признавать, что с ними что-то не так), и у меня нет человека, к которому мне бы хотелось поскорее вернуться домой со словами «О боже, ты не представляешь, что такой-то и такой-то сегодня сделали!»

Серьезно, это просто жестоко.

Но, наверное, я это заслужила, Я имею в виду, я сама навлекла на себя все эти неприятности собственной глупостью.

Хорошо еще, что меня не заставляют страдать, отсиживая здесь целый день. Утром мне пришлось болтаться перед кабинетом доктора Фунга, чтобы сдать кровь на анализ. И поскольку я не ела с полуночи, чтобы анализ крови не получился неправильным, то теперь я УМИРАЮ С ГОЛОДУ. Как будто мало того, что мне пришлось встать с кровати, принять душ и одеться.

Так я даже не могла позавтракать!

Но и это еще не все. Хотя в животе у меня совершенно пусто, я не смогла… в общем, непонятно почему, школьная форма на мне не сошлась. То есть молнию я кое-как застегнула, но просунуть пуговицу в петлю на поясе так и не удалось, потому что мешает кожа, очень много кожи. В конце концов, чтобы юбка не расстегивалась, мне пришлось заколоть ее булавкой.

Сначала я подумала, что юбка села в химчистке, и страшно разозлилась.

Но потом оказалось, что бюстгальтер на мне тоже не сходится! Я, конечно, понимаю, что довольно давно не надевала нижнее белье, потому что всю неделю проходила в одной пижаме. И должна признаться, в последнее время я заметила, что вещи стали мне жать, и я надевала только джинсы стрейч, а бюстгальтер застегивала на последний ряд петель. И даже тогда на коже оставались следы.

Но сегодня утром, когда я надела мой любимый бюстгальтер, я обнаружила, что у мня в кои-то веки появилась ложбинка между грудей, потому что они были туго стиснуты чашечками бюстгальтера!

Да-да. У меня теперь есть груди, которые можно стиснуть. Не знаю, откуда они появились, но я посмотрела вниз и увидела их. Привет, мои груди!

Тогда я подумала, что, наверное, бюстгальтер тоже сел при стирке. Я примерила другой. ТА ЖЕ САМАЯ ИСТОРИЯ. Я не могла понять, в чем дело.

Но когда я пришла в медицинскую клинику Сохо, и они НАКОНЕЦ меня вызвали, и я вошла, и они меня взвесили, я поняла, что происходит. Оказалось, что я вешу почти как ШЕСТЬ Толстых Луи. Я была в шоке!

Это на одного Толстого Луи больше, чем я весила, когда взвешивалась в прошлый раз! Это, правда, было неделю назад, но все равно!

Между прочим, как раз с неделю или около того я налегала на мясо. Ну, может быть, не только на мясо, но и на пиццу, и на печенье «Герл Скаут», и на арахисовое масло, и на кунжутную лапшу, и на поп-корн (с расплавленным маслом), и на пончики, и на жареные самосы…

Но чтобы набрать вес целого КОТА?

Вау! Это все, что я могу сказать. Просто… вау.

Конечно, нашлось рациональное объяснение, кроме мяса. Доктор Фунг сказал:

– Принцесса, вы по-прежнему вполне укладываетесь в границы индекса массы тела для вашего роста. В вашем возрасте такие периоды интенсивного роста вполне нормальны. У некоторых женщин они происходят даже после двадцати лет.

Потому что я не просто выросла в ширину, я выросла и в высоту, теперь мой рост – пять футов десять дюймов. С прошлого посещения врача я выросла на целый ДЮЙМ!

Если и дальше так пойдет, к восемнадцати годам я могу стать ростом в шесть футов.

Но в том, что я стала тяжелее на одного Толстого Луи, есть и положительная сторона. Знаете, какая? Я больше не плоскогрудая.

А не очень положительная? Она состоит в том, что мне придется поговорить с мамой о покупке новых бюстгальтеров. И трусов. И джинсов. И пижам. И спортивных костюмов. И новой школьной формы.

И новых вечерних платьев.

О боже!

Но все равно. Можно подумать, у меня нет более серьезных поводов для беспокойства, чем (ха-ха) размер моей грудной клетки (гигантский) и тот факт, что все мои юбки держатся на булавках, а джинсы стали коротки. Повод есть. Я имею в виду вот что: через полчаса мне придется спуститься в кафетерий.

И увидеть Лилли.

Которая, как только меня увидит, наверняка возьмет свой подкос и пересядет на другое место.

Которая… ладно, неважно. Я знаю, что Тина все равно не откажется сидеть со мной. На самом деле только это и удерживает меня от того, чтобы повернуться к Ларсу и сказать: «Мы уходим» и двинуть к выходу из этого дурдома.

Это хорошо, что вчера доктор Натс упомянул про Тину, теперь всякий раз, когда я чувствую, что начинаю съезжать в эту черную яму и пытаюсь из нее выкарабкаться, я думаю о ней, и это вроде как корень, за который я могу ухватиться, чтобы не скатиться еще глубже в черную пропасть отчаяния.

Интересно, как бы Тина отнеслась, если бы узнала, что я думаю о ней как о корке?

Конечно, у меня есть куда более серьезные поводы для беспокойства, чем думать, с кем я сяду за ланчем: хотя бы тот факт, что я прохожу курс терапии и не хочу, чтобы об этом кто-нибудь узнал. И то, что через неделю мне предстоит обратиться с речью к нескольким тысячам самых влиятельных деловых женщин Нью-Йорка. И то, что любовь всей моей жизни хочет, чтобы мы были просто друзьями (и встречались с другими людьми) и что у меня больше нет опоры, которой он был, и поэтому мне предстоит плыть по бурным социальным морям в одиночку. И тот факт, что производители мяса так сильно нашпиговывают свою продукцию гормонами, что, просто съев за неделю несколько дюжин сэндвичей с окороком и несколько порций цыпленка, я, наконец, смогла вырастить себе груди, причем буквально за одну ночь. И то, что из-за глобального потепления ледяные шапки на обоих полюсах тают, и все белые медведи могут утонуть.

Но я пытаюсь не беспокоиться из-за всех этих вещей одновременно. Нужно делать маленькие шажки, детские, как Рокки, когда он только учился ходить. Маленькие шажки. Первым делом мне нужно пережить ланч. А потом уж я буду волноваться из-за ледяных шапок на полюсах.

Еще четыре часа, и я смогу отсюда уйти.

17 сентября, пятница, ТО

Здорово. Мне придется добавить еще один пункт к моему списку поводов для беспокойства:

Похоже, вся школа считает, что Джей Пи и я встречаемся.

Вот что бывает, когда из-за нервного срыва не появляешься в школе почти неделю и не можешь постоять за себя.

Ну, вообще-то, наверное, это случается и тогда, когда в газетах напечатают огромную фотографию, на которой ты выходишь из театра, опираясь на руку парня. Но он просто помогал мне спуститься по лестнице! Потому что я была на высоких каблуках! А ступеньки были застелены ковровой дорожкой, и не было перил!

Гы.

Ладно, если опираться на эту фотографию, то я могу понять, почему вся Америка, да и остальная часть мира, пришла к выводу, что мы с Джеем Пи встречаемся.

Но все равно!!! Уж мои лучшие ДРУЗЬЯ могли бы и понимать, как обстоит дело!

Но, как видно, нет. И граница на песке уже проведена.

Лилли теперь сидит за столиком Кенни Шоутера.

Наверное, их свела вместе взаимная привязанность к друзьям по секции тайского бокса.

Перин и Линг Су тоже сидят с ними, хотя Линг Су, когда мы с ней встретились у стойки, сказала, что она бы предпочла сидеть со мной.

– Но, понимаешь, Лилли назначила меня секретарем. – В голосе Линг Су слышалось неподдельное смятение. – Наверное, это лучше, чем казначей.

Это верно, если учесть, что случилось в прошлом году, когда Линг Су была казначеем.

– Казначеем, – продолжала Линг Су, – Лилли назначила Кенни. Но это значит, что мне нужно сидеть с ней и Перин, которая теперь вице-президент, чтобы мы могли обсуждать новые инициативы Лилли, например, сдачу крыши в аренду под вышки сотовой связи в обмен на бесплатные ноутбуки для учащихся школы, или как обеспечить, чтобы больше учеников СШАЭ попало в университеты Лиги Плюща, которые они выберут, ну и разные другие вещи.

– Все нормально, Линг Су, – сказала я, посыпая острую тостаду тертым сыром. – Правда, я все понимаю.

– Хорошо. Между прочим, – добавила Линг Су, – по-моему, вы с Джеем Пи очень хорошо смотритесь вместе. Он такой классный.

Я совсем растерялась.

– Мы с ним не встречаемся.

– Конечно.

Линг Су понимающе подмигнула. Как будто она знала, что я это скажу, вроде как для того, чтобы не портить отношения с Лилли. Но если бы я так сказала по этой причине, это было бы совершенно бесполезно. Но, я-то сказала не по этой причине, Я так сказала, потому что это правда!

Но не только Линг Су думает, что мы с Джеем Пи встречаемся. Когда я пошла относить пустой поднос, работница кафетерия улыбнулась мне и сказала:

– Предложи ему хотя бы попробовать кукурузу.

Сначала я не поняла, о чем она говорит. А потом, когда поняла, густо покраснела. Джей Пи славится своей ненавистью к кукурузе! И она думает, что я могу его излечить от этой ненависти? О боже!

По крайней мере, Джей Пи, кажется, не понимал, что происходит. А если и понимал, то не показывал виду. Увидев, что я впервые за всю неделю появилась в кафетерии, он, казалось, удивился, но не стал поднимать вокруг этого шум (слава богу!), как, например, Тина, которая бросилась меня обнимать, визжать и рассказывать, как она по мне скучала.

Это, конечно, было очень мило с ее стороны, но меня немного смутило, потому что привлекло еще больше внимания к тому факту, что меня так долго не было» И мне уже надоело повторять: «бронхит», когда меня спрашивали, почему я отсутствовала целую неделю. Потому что не могла же я сказать: «Я провалялась в пижаме в своей кровати, отказываясь вставать, потому что меня бросил мой парень».

Единственной странностью в поведении Джея Пи было только то, что он мне улыбался, когда на самом деле улыбаться было нечему – Борис рассказывал о своей нелюбви к мелодрамам, что он нередко делает. Я откусила большой кусок тостады (удивительное дело, хоть я и в полной депрессии, я все разно ем как лошадь. Но неважно, я была голодная, потому что за весь день съела только энергетический батончик, который купила по дороге в школу после того, как вышла от врача) и заметила, что Джей Пи улыбается. Линг Су была права, когда сказала, что он классный.

– Что такое? – спросила я с полным ртом (у меня во рту было рубленое мясо, сыр чеддер, сальса, сметана, резаный латук и еще много всего).

– Ничего, – сказал Джей Пи, продолжая улыбаться. – Просто рад, что ты вернулась в школу. Не пропадай больше так надолго, ладно?

Это было очень мило с его стороны. Особенно, если учесть, что он не может не– знать, что нас с ним считают парочкой.

И что, по крайней мере, отчасти объясняет, почему Лилли в классе ТО упорно держалась своей стороны класса» На меня она не смотрела, не разговаривала со мной и вообще вела себя так, как будто я не существую. Наверное, я для нее как Эстер Принн из фильма «Алая буква». Но только в книге, а не в киноверсии, где ее играет Деми Мур, и сна там такая крутая и все сметает… ой, подождите, я перепутала с фильмом «Солдат Джейн».

Хорошо бы, я могла просто так подойти к Лилли и сказать что-нибудь вроде:

«Послушай, я прошу прощения. Прости, что я была такой дрянью с твоим братом, мне жаль, если я чем-то тебя обидела. Но тебе не кажется, что я уже достаточно наказана? Я теперь еле дышу, потому что нет никакого смысла дышать, если я знаю, что в конце дня не смогу понюхать шею твоего брата. Я думаю только о том, что никогда, никогда больше не услышу его саркастический смех, когда мы вместе с ним смотрим «Южный парк «. Неужели ты не видишь, что мне пришлось собрать все запасы силы и храбрости, чтобы просто прийти сюда сегодня? Что я прохожу курс психотерапии? Что каждую секунду я думаю, что лучше бы уж я умерла? Так что, может быть, перестанешь на меня дуться и простишь? Потому что я очень ценю твою дружбу и мне ее очень не хватает. И, кстати, неужели ты думаешь, что путаться с первым встречным парнем из секции тайского бокса – это самая взрослая реакция на разбитое сердце? Ты что же, вроде Ланы Уайнбергер или как?»

Но только я не могу. Потому что, мне кажется, я не вынесу ее убийственного выражения лица, которое она теперь делает всякий раз, когда на меня смотрит.

Потому что я точно знаю, что именно так она мне и ответит.

17 сентября, пятница, физкультура

Я стою и трясусь.

 Почему стою, а не сижу? Потому что я нахожусь на спортивной площадке на Большой лужайке Центрального парка. Кажется, я играю за левого крайнего или что-то в этом роде, но точно трудно сказать, когда все орут: «Прими мяч! Прими мяч!»

Ага. Сам прими, дурак. Неужели не видно, что я занята, дневник пишу?

Надо было попросить доктора Фунга выписать мне освобождение от физкультуры. О ЧЕМ Я ТОЛЬКО ДУМАЛА?

Потому что дело не только в этом дурацком мяче. Мне пришлось при всех переодеваться. Это означает, что мне пришлось поднять свитер, и все увидели, что моя юбка держится на БУЛАВКЕ.

Я сказала:

– Ха, пуговицу потеряла.

Но это объяснение мне не помогло, когда я надела спортивные шорты и оказалось, что они меня плотно обтягивают. Слава богу, что футболка с самого начала была мне великовата, так что теперь она стала как раз впору.

Но и это еще не все. В довершение всего как-то так получилось, что, когда я переодевалась, в раздевалке оказалась Лана Уайнбергер.

Не знаю, что она там делала, потому что у них на этом уроке не физкультура. Наверное, ей не понравилось, как у нее волосы вьются или еще что-нибудь, потому что она еще раз их сушила феном. Рядом с ней стояла и подпиливала ногти Ева Браун, она же Триша Хейс.

Ну и, конечно, как только я их увидела, то тут же инстинктивно пригнулась, надеясь, что они меня не заметят. Но было поздно. Лака, наверное, углядела меня в зеркале, перед которым стояла, или еще как-то, потому что она тут же выключила фен и говорит:

– А, ты здесь! Где ты пропадала всю неделю?

МОЖНО ПОДУМАТЬ, ОНА МЕНЯ ИСКАЛА!

Ну вот, именно поэтому я не хотела возвращаться в школу. Я не могу справляться еще и с такими вещами в довершение всего. Серьезно, у меня просто голова лопнет.

– Э-э… у меня был бронхит, – сказала я.

– А, – сказала Лана. – Насчет письма, которое ты получила от моей матери…

Я закрыла глаза. Да, по-настоящему ЗАКРЫЛА, потому что я знала, что будет дальше – или думала, что знаю, неважно – и сомневалась, что способна эмоционально с этим справиться.

– Да, – сказала я,

А про себя я думала: «Ну же, скажи это. Не знаю, какую еще гадость, злобную, унизительную или еще какую ты собираешься сказать, но только побыстрее скажи ее, чтобы я могла отсюда уйти. Ну пожалуйста! Не знаю, сколько я еще могу выдержать».