Текст книги "Принцесса Миа"

Автор книги: Мэг Кэбот

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 11 страниц)

После этого Тина и Борис сидели у меня, как мне показалось, еще целую вечность (я знаю, это грустно, когда лучшая подруга пытается поднять мне настроение, но у нее ничегошеньки не получается), а потом, наконец, ушли. Я развернула записку, которую прислал Джей Пи. Там было много всего в духе «да ладно тебе, не может быть, чтобы все было ТАК плохо» и «почему ты не отвечаешь на мои звонки?» и «хочу пригласить тебя на «Тарзана», места в первых рядах партера!» И «ну вернись в школу, я по тебе скучаю».

Что было очень мило с его стороны.

Но когда твоя жизнь рассыпается на кусочки» куда тебе меньше всего хочется идти, так это в школу, сколько бы классных парней ни говорили, что они по тебе скучают.

15 сентября, среда, 8.00, мансарда

Утром ко мне ворвалась мама. Она так сильно сжала губы, что их почти не было видно. Она сказала, что понимает, что мне грустно. И понимает, что у меня такое чувство, как будто жить незачем, потому что бойфренд меня бросил, лучшая подруга со мной не разговаривает, и у меня нет возможности когда-нибудь выбрать себе работу. Она сказала, что понимает, что у меня все время потеют ладони, неровное сердцебиение и язык странного цвета.

Но потом она сказала, что валяться в постели три дня – это предельный срок. Теперь я встану с кровати, оденусь и пойду в школу, даже если для этого ей придется силой тащить меня под ДУШ.

Я не двигалась с места, оставаясь там же, где провела последние семьдесят два часа – в моей кровати, смотрела в окно и ничего не говорила. Мне просто не верилось, что мама может быть такой равнодушной. Серьезно.

Тогда она попыталась применить другую тактику. Она заплакала. Она сказала, что очень волнуется за меня и не знает, что делать. Она сказала, что никогда не видела меня в таком состоянии, что я даже ничего не сделала, когда Рокки попытался засунуть себе в нос монету. Неделю назад я бы подняла шум, что мелочь валяется по всей мансарде и дом опасен для ребенка. А сейчас я даже не встревожилась. Но это была неправда. Я не хочу, чтобы Рокки задохнулся, и я не хочу, чтобы мама из-за меня плакала.

Но в то же время я не представляю, что я могу сделать, чтобы ничего этого не случилось.

Потом мама снова сменила тактику. Она перестала плакать и спросила, хочу ли я, чтобы она пустила в ход тяжелую артиллерию. Она сказала, что не хочет беспокоить папу, потому что он очень занят на Генеральной Ассамблее ООН, но что я не оставляю ей выбора. Она спросила, этого ли я хочу, хочу ли я, чтобы она побеспокоила по этому вопросу папу.

А я сказала, что если она хочет позвонить папе, пусть звонит. И что вообще-то я сама собиралась поговорить с ним насчет того, чтобы переехать в Дженовию и жить там постоянно. Потому что, честно говоря, мне больше не хочется жить на Манхэттене.

Я только хотела, чтобы мама оставила меня в покое, чтобы я могла жалеть себя и дальше. И мой план сработал… только он сработал даже слишком хорошо. Мама так расстроилась, что выбежала из комнаты и снова начала плакать.

Я правда не хотела доводить ее до слез! Мне жаль, что она так расстроилась. Особенно еще и потому, что на самом деле мне не очень хочется переезжать в Дженовию. Там мне наверняка не позволят целыми днями валяться в кровати. А мне это начинает нравиться. У меня даже свой режим дня появился. Утром я встаю раньше всех и завтракаю, обычно я доедаю все, что осталось в холодильнике от вчерашнего ужина, потом кормлю Толстого Луи и чищу его лоток.

Потом я снова ложусь в кровать и в конце концов ко мне забирается Толстый Луи, и мы вместе смотрим по MTV десятку победителей хитпарада, потом переключаемся на VH1. Потом кто-нибудь, или мама, или мистер Дж., приходит и пытается отправить меня в школу. Я отказываюсь, и обычно это отнимает у меня столько сил, что потом я чувствую, что мне нужно еще немного поспать.

Потом я просыпаюсь, чтобы посмотреть два сериала, которые идут в это время.

Потом, убедившись, что поблизости никого нет, я иду в кухню и устраиваю себе ланч – ем бутерброд с ветчиной или готовлю в микроволновке поп-корн или еще что-нибудь, мне не так уж важно, что. Потом я снова забираюсь в кровать с Толстым Луи и смотрю «Народный суд», а потом «Судью Джуди».

Потом мама приводит ко мне Тину, и я делаю вид, что я живая, а когда Тина уходит, я снова ложусь поспать, потому что ее визит меня очень утомляет. Потом, после того как мама и все остальные уснут, я иду в кухню и соображаю себе что-нибудь перекусить, и потом часов до двух или трех ночи смотрю телевизор.

 Через несколько часов я встаю и после того, как я понимаю, что это не дурной сон, что я на самом деле порвала с Майклом, все повторяется с начала.

Пожалуй, я могла бы жить так до восемнадцати лет, когда я начну получать зарплату как принцесса Дженовии (что не произойдет до тех пор, пока я не стану формально взрослой и не начну выполнять мои обязанности наследницы престола).

Ну да, я понимаю, трудновато выполнять обязанности наследницы престола, лежа в кровати. Но я уверена, я бы что-нибудь придумала.

Но все равно, это очень плохо, когда мама плачет из-за меня. Я подумала, что, может быть, стоит сделать ей карту ли что-нибудь еще.

Но для этого нужно встать с кровати и найти маркеры и все остальное. А я слишком устала, чтобы заниматься такими вещами.

15 сентября, среда, 17.00, мансарда

Видно, мама не шутила насчет тяжелой артиллерии. Тина сегодня после школы не зашла. Зато зашла бабушка. Но мама, как бы сильно я ее ни любила, и как бы я ни жалела, что она из-за меня плачет, очень сильно ошибается, если думает, что бабушка может какими-то своими словами или действиями заставить меня передумать и вернуться в школу.

Я туда не пойду. Это просто не имеет смысла.

– Что значит «не имеет смысла»? – спросила бабушка. – Конечно, смысл есть. В школе ты учишься.

– Зачем? – спросила я. – Все равно заранее известно, кем я буду работать. На протяжении веков многие из царствующих монархов были полными кретинами, но их все равно допустили до власти. Так какая разница, окончу я школу или нет?

– Ну, ты же не хочешь быть невежей? – не унималась бабушка.

Она сидела на самом краешке моей кровати, прижимая к себе сумочку, и смотрела по сторонам – точнее, косо посматривала – например, на домашние задания, которые вчера принесла Тина и которые валялись на полу, на фигурки к сериалу «Баффи, Истребительница вампиров», по-видимому, не понимая, что теперь это редкие и дорогие вещицы, примерно как ее дурацкие чашки лиможского фарфора.

По выражению ее лица было ясно, что в комнате внучки-подростка она чувствует себя как в каком-нибудь темном переулке Чайна-тауна.

Ну да, не спорю, у меня в комнате беспорядок. Но все равно.

– Почему это я не хочу быть невежей? – спросила я. – Некоторые из самых влиятельных женщин на нашей планете тоже не окончили среднюю школу.

Бабушка фыркнула.

– Назови хоть одну.

– Пэрис Хилтон, – сказала я. – Линдсей Лохан. Николь Ричи.

– Я совершенно уверена, – сказала бабушка, – что все эти женщины окончили среднюю школу. Но даже если нет, тут нечем гордиться. Невежество никогда не было привлекательным. Кстати, о привлекательности. Давно ли ты в последний раз мыла голову, Амелия?

Я не видела никакого смысла в том, чтобы мыться. Какая разница, как я выгляжу, если Майкл ушел из моей жизни?

Но когда я сказала это вслух, бабушка спросила, нормально ли я себя чувствую.

– Нет, не нормально. Я думала, это и так очевидно, поскольку я четыре дня не встаю с постели, кроме как чтобы поесть и сходить в туалет.

– О, Амелия! – По виду бабушки можно было подумать, что ее оскорбили. – Неужели теперь мы еще и опустились до обсуждения физиологии? Право, я понимаю, ты грустишь из-за того, что потеряла Того Мальчика, но…

– Бабушка, – сказала я, – думаю, сейчас тебе лучше уйти.

– Я не уйду, пока мы не решим, что делать вот с этим.

Тут бабушка постучала носком туфли по письму с логотипом Domina Rei, которое виднелось из-под кровати.

– Ах, это… – сказала я. – Попроси своего секретаря написать от моего имени ответ с отказом.

– С отказом? – Бабушкины нарисованные брови взлетели вверх. – Нет, юная леди, ничего подобного мы делать не будем. Ты можешь представить, что сказала Элена Треванни, когда я вчера случайно столкнулась с ней у «Бергдорфа» и упомянула, что моей внучке предложили произнести речь на большом благотворительном вечере Domina Rei? Она сказала…

– Ладно, – перебила я, – я это сделаю. Некоторое время бабушка молчала, потом с сомнением спросила:

– Амелия, я не ослышалась, ты сказала, что согласна это сделать?

– Да. – Я была готова на все, лишь бы только она ушла. – Я это сделаю. Только давай поговорим об этом позже, ладно? У меня голова болит.

– Вероятно, твой организм обезвожен, – сказала бабушка. – Ты выпила сегодня положенные восемь стаканов воды? Амелия, ты же знаешь, что для сохранения нормального уровня гидратации нужно выпивать каждый день восемь стаканов воды. Именно так женщины из рода Ренальдо сохраняли прекрасный цвет лица…

– Кажется, мне нужно отдохнуть, – сказала я слабым голосом. – У меня горло начинает побаливать. Не хочу заболеть ларингитом и потерять голос перед важным событием… Оно ведь будет в следующую пятницу?

– Господи боже! – Бабушка так резко вскочила с моей кровати, что испугала Толстого Луи, и он выскочил из подушечной крепости, которую я сложила у себя под боком. Мелькнув оранжевой стрелой, он скрылся в кладовке. – Нельзя допустить, чтобы ты слегла с какой-нибудь болезнью, и поставить под угрозу твое выступление! Я немедленно пришлю к тебе моего личного врача.

Она стала рыться в сумочке в поисках мобильного, отделанного бриллиантами, которым она умеет пользоваться только потому, что я миллион раз ей показала. Однако я ее остановила, сказав слабым голосом:

– Не стоит, со мной все в порядке. Думаю, мне просто нужно отдохнуть, а ты иди. Чем бы я ни болела, ты же не хочешь заразиться…

Бабушка пулей вылетела из комнаты.

И я НАКОНЕЦ-ТО смогла лечь спать.

Но через несколько минут в дверях возникла мама. Она остановилась и стала смотреть на меня с озабоченным видом.

– Миа, – сказала она. – Ты действительно сказала бабушке, что согласна выступить на благотворительном вечере общества Domina Rei?

– Да. – Я накрыла голову подушкой. – Что угодно, лишь бы она ушла.

Мама ушла с обеспокоенным видом.

Не знаю, о чем ЕЙ-то беспокоиться? Ведь это МНЕ нужно найти способ сбежать из города до того, как состоится это мероприятие.

16 сентября, четверг, 11.00, в папином лимузине

Сегодня утром я лежала в кровати с зажмуренными глазами (потому что я слышала, что кто-то входит, и не хотела ни с кем разговаривать), когда с меня сдернули одеяло и глубокий строгий голос произнес:

– Вставай. Быстро,

Я открыла глаза и с удивлением увидела, что над моей кроватью стоит папа в деловом костюме. От него пахло осенью. Я так давно не выходила из дома, что забыла, как пахнет на улице.

По выражению его лица я поняла, что сейчас мне влетит. Поэтому я сказала:

– Нет.

Потом снова дернула на себя одеяло и закрылась с головой.

Тут я услышала, как папа сказал:

– Ларс, будь так любезен.

И тут мой телохранитель подхватил меня с постели – прямо с одеялом, натянутым на голову – и понес через мамину квартиру.

– Что ты делаешь? – закричала я, высунув голову из-под одеяла. Я увидела, что мы уже в коридоре, и Ронни, наша соседка по площадке, стоит с магазинными пакетами в руках и ошеломленно смотрит на нас во все глаза.

Когда мы были уже на лестнице, папа за спиной Ларса ответил:

– То, что нужно для твоей же пользы.

Мне просто не верилось, что это происходит на самом деле.

– Но я же в пижаме!

– Я тебе говорил, чтобы ты вставала, – сказал папа, – ты сама отказалась.

– Ты не можешь так поступать со мной! – закричала я, когда мы вышли из дома и направились к папиному лимузину. – Я американка, у меня есть гражданские права!

Папа посмотрел на меня и очень саркастически заметил:

– Нет у тебя прав, ты еще подросток.

– Помогите! – закричала я студентам Нью-Йоркского университета, которые жили по соседству и только что возвращались домой после веселой ночки в Ист-Виллидже. – Позвоните в Международную Амнистию! Меня удерживают против воли!

Студенты стали оглядываться по сторонам, пытаясь найти камеры – по-видимому, они решили, что на Томпсон-стрит снимается эпизод сериала « Закон и порядок « или что-нибудь в этом роде.

– Ларс, – с отвращением сказал папа, – бросай ее в машину.

И Ларс так и сделал! Он бросил меня в машину!

Хорошо еще, что он бросил вслед мой блокнот и ручку.

И мои китайские шлепанцы с цветочками из блесток.

Но все равно, безобразие! Разве так обращаются с принцессой? Да и вообще с живым человеком?

А папа даже не сказал мне, куда мы едем. Когда я просила, то услышала только:

– Увидишь.

Когда первое потрясение от такого обращения прошло, я, к своему удивлению, поняла, что меня это не очень-то волнует. То есть, конечно, это странно, сидеть в папином лимузине в пижаме и закутанной в одеяло и покрывало, но в то же время я не могла наскрести в душе достаточно сильного возмущения по этому поводу.

Наверное, в этом и заключается проблема: в том, что меня теперь ничто особенно не волнует.

Вот только это меня тоже не очень-то волнует.

16 сентября, четверг, полдень, кабинет доктора Натса

Мы сидим в кабинете психолога.

Я не шучу! Папа не отвез меня на королевском реактивном самолете обратно в Дженовию, Он привез меня в Верхний Ист-сайд, чтобы показать психологу!

И не просто какому-то психологу. А одному из крупнейших специалистов по детской и подростковой психологии. Во всяком случае, если множество дипломов в рамах и наград, которые висят на стенах в его кабинете, что-то значат.

Наверное, это должно было произвести на меня впечатление. Или как минимум успокоить.

Но не могу сказать, чтобы меня очень уж успокаивал тот факт, что его фамилия – доктор Артур Т. Натс.4

Да, все правильно. Папа привез меня к психологу, доктору Натсу, потому что он – а также мама и мистер Дж., по-видимому, считают, что я свихнулась.

Я знаю, на вид я, наверное, и правда похожа на сумасшедшую – сижу в пижаме, все еще завернутая в одеяло. Но кто в этом виноват? Могли бы, по крайней мере, дать мне одеться.

Не сказать, чтобы я стала одеваться, дай они мне время. Но если бы они сказали, что вынесут меня за пределы квартиры, я хотя бы бюстгальтер надела.

Впрочем, не похоже, чтобы секретаршу доктора Натса – или медсестру, уж не знаю, кто она – мой наряд особо взволновал. Она только сказала папе, когда он меня вносил:

– Доброе утро, принц Филипп.

Вернее, когда меня вносил Ларс. Потому что когда он затормозил перед кирпичным зданием, в котором находится кабинет доктора Натса, я не хотела выходить из машины. Я не собиралась разгуливать по Восточной Семьдесят восьмой улице в пижаме. Может, я и сумасшедшая, но не настолько!

Поэтому Ларc понес меня на руках, Секретарше, похоже, не показалось странным, что новую пациентку ее босса вносят в кабинет на руках. Она только сказала:

– Доктор Натс сейчас выйдет. А пока не будете ли так любезны заполнить эту анкету?

Сама не знаю, почему я вдруг так запаниковала.

– Нет! Что это, тест? Я не хочу сдавать тест! Это очень странно, но при мысли, что мне придется сдавать какой-то тест, мое сердце забилось как сумасшедшее.

Секретарша только посмотрела на меня как-то странно, и пояснила:

– Это только общая оценка вашего состояния. Здесь нет правильных или неправильных ответов. На то, чтобы заполнить эту анкету, вам потребуется не больше минуты.

Но я не хотела получать никаких оценок, даже если нет правильных и неправильных ответов.

 – Нет, – сказала я. – Я не буду.

– Смотри. – Папа протянул руку к секретарше. – Я тоже заполню такую анкету. Миа, тебе станет от этого спокойнее?

Почему-то мне действительно стало спокойнее. Потому что, честно говоря, если уж я сумасшедшая, то папа тоже. Видели бы вы, сколько у него пар обуви! А ведь он мужчина.

Так что секретарша дала папе такую же анкету, как мне. Когда я заглянула в эту анкету, то увидела, что это список утверждений, из которых нужно выбрать самое для тебя подходящее и оценить. А утверждения такие: «У меня такое чувство, будто жить не имеет смысла». И нужно выбрать один из следующих ответов:

Всегда

Почти всегда

Иногда

Почти никогда

Никогда

Поскольку делать все равно было больше нечего, и у меня все равно была в руке ручка, я заполнила анкету. Когда я закончила, то увидела, что отметила в основном ответы «Всегда» и «Почти всегда». Например, на вопрос «Мне кажется, что меня все ненавидят» – «Почти всегда» и на вопрос «Я чувствую себя никчемной» – «Почти всегда».

А папа выбрал в основном ответы «Почти никогда» и «Никогда». Даже на вопрос «Мне кажется, что истинная романтическая любовь прошла мимо меня».

Хотя я точно знаю, что это неправда. Папа мне рассказывал, что в его жизни была только одна истинная романтическая любовь, это любовь к моей маме, и что он ее отпустил, и очень об этом жалеет. Вот почему он советовал мне не делать глупость и не отпускать Майкла. Потому что он знал, что я, возможно, никогда больше не встречу такую любовь.

Плохо, что я поняла, что он прав, только когда стало слишком поздно.

Но все равно, ему-то легко никогда не чувствовать, что его все ненавидят. В интернете же нет сайта ihateprincephillippeofgenovia.com.

Секретарша, миссис Хопкинс, взяла у на заполненные анкеты и унесла их в другую комнату, которая находилась справа от ее стола. Мне было видно, что там, за той дверью. Тем временем Ларc взял с кофейного столика в прием ной перед кабинетом доктора Натса свежий но мер «Спорте иллюстрейтед» и как ни в чем не бывало стал его читать, как будто носить к психологам принцесс в пижамах для него – обычное дело.

– Миа, я думаю, доктор Нате тебе понравится, – сказал папа. – Я познакомился с ним в прошлом году на благотворительном вечере.

Он один из главных специалистов по детской и подростковой психологии в стране.

Я показала на награды, развешенные на стене.

– Да, это я и сама поняла.

– Что ж, – сказал папа, – это верно. У него прекрасные рекомендации. Пусть его имя и манера поведения не вводят тебя в заблуждение.

«Манера поведения»? А это еще как понимать?

Вернулась миссис Хопкинс. Она сказала, что доктор нас сейчас примет.

Здорово.

16 сентября, четверг, 14.00, в папином лимузине

Доктор Натс оказался… в общем, он оказался не таким, как я ожидала.

На самом деле я не знаю, чего ожидала, но только не того, что увидела. Я помню, папа предупреждал, что пусть его имя и манера поведения не вводят меня в заблуждение, но я хочу сказать, при его имени и профессии я ожидала, что это будет невысокий лысый старикашка с козлиной бородкой, в очках, ну и может быть, он будет говорить с немецким акцентом.

Старым оказался, это да. По возрасту он, наверное, как бабушка. Но он был не лысый и не низенький. И козлиной бородки у него не было. А. акцент был западный. Это потому, как он сам объяснил, что когда он не на работе в Нью-Йорке, то он живет на своем ранчо в Монтане.

Да, это так. Доктор Натс оказался ковбоем. Ковбой психолог!

Я так понимаю, что из всех психологов, какие есть в Нью-Йорке, мне достался психолог-ковбой.

Его кабинет был обставлен как дом на ранчо. На стенах, обшитых деревянными панелями, висели картины с изображением диких мустангов на воле. А на застекленных книжных полках стояли книги только известных западных авторов вроде Луи д'Амура и Зейна Грея. Мебель была обита темной кожей с латунными заклепками. А на крючке, прибитом к двери с обратной стороны, даже висела настоящая ковбойская шляпа. И на полу лежал ковер индейцев племени навахо,

По всему этому я сразу поняла, что доктор Нате вполне соответствует своему имени, И что он еще более ненормальный, чем я,

Наверное, это шутка. Должно быть, папа шутил, когда говорил, что доктор Нате – один из крупнейших специалистов по детской и подростковой психологии в стране. Может, меня разыгрывают? Может, с минуты на минуту откуда-нибудь выскочит Эштон Катчер и закричит: «Принцесса Миа, мы вас разыграли! Этот тип – никакой не психолог, это мой дядя Джо!»

– Ну, – сказал доктор Натс басовитым ковбойским голосом после того, как мы с папой сели на кушетку напротив большого кожаного кресла, в котором он сидел. – Значит, вы принцесса Миа. Рад познакомиться. Слыхал я, что вы вчера были непривычно милы со своей бабушкой.

Я была просто в шоке. Вероятно, доктор Натс обычно имеет дело с детьми. В отличие от них, я, так уж вышло, знакома с двумя психологами-юнгианцами, докторами Московитцами. Так что я немного в курсе, как должны строиться отношения врача с пациентом. И я знаю, что разговор не должен начинаться с ложного обвинения со стороны врача.

– Это полная клевета, – сказала я. – Я не была с ней мила. Я просто сказала ей то, что она хотела услышать, чтобы она поскорее ушла.

– А! – сказал доктор Натс. – Это другое дело. Тогда, выходит, все нормально?

– Ясно, что нет, – сказала я. – Потому что я сижу в вашем кабинете в пижаме и в одеяле.

– А знаете, я это заметил, – сказал доктор Натс. – Но, бывает, вы, молодые девушки, одеваетесь очень странно, вот я и подумал, что это какой-нибудь новый каприз моды.

Я сразу поняла, что из этого ничего не выйдет. Ну как я могу доверить свои сокровенные эмоциональные мысли человеку, который называет меня и моих сверстников «вы, молодые девушки» и думает, что одна из нас стала бы добровольно разгуливать по городу в пижаме и одеяле?

Я встала и сказала папе:

– Мне это не поможет.

– Минуточку, Миа, – сказал папа, – мы ведь только что вошли. Дай человеку шанс.

– Папа. – Мне просто не верилось. Я хочу сказать, если уж мне нужно пройти курс психотерапии, то почему мои родители не могли найти мне настоящего психолога, а не психолога-КОВБОЯ? – Пойдем отсюда. Пока он не поставил на мне клеймо, как на корове.

– Юная леди, вы что-нибудь имеете против владельцев ранчо? – поинтересовался доктор Натс.

– Ну, если учесть, что я вегетарианка… – Я не стала упоминать, что неделю назад перестала быть вегетарианкой. – Да, имею.

– Вы производите впечатление ужасно пылкой, – сказал доктор Натс с жутким акцентом. – Во всяком случае, для девушки, которую, если верить этой анкете, в последнее время почти никогда ничто не волнует.

Он постучал пальцем по анкете, которую я заполнила перед его кабинетом. Стало ясно, что быстро я не отделаюсь, поэтому я снова села. Я сказала:

– Послушайте, доктор… э-э… – Я даже не могла заставить себя произнести его фамилию! – Думаю, вам следует знать, что я некоторое время изучала работы доктора Карла Юнга. Я много боролась за то, чтобы достичь самоактуализации. Так что я немножко знакома с психологией. И я, так уж вышло, знаю, что со мной не в порядке.

Казалось, доктор Натс был заинтригован.

– О, вот как! Ну-ка, просветите меня!

– Я просто немного подавлена. Это нормальная реакция на события последней недели.

– Правильно. – Доктор Натс заглянул в лежащий перед ним листок бумаги. – Вы расстались с бойфрендом, с Майклом, не так ли?

– Да, – сказала я. – И, наверное, это не просто обычный разрыв двух тинейджеров, потому что я – принцесса, а Майкл – гений, и он считает, что должен ехать в Японию, чтобы создать хирургического робота-манипулятора, чтобы доказать моей семье, что он меня достоин, тогда как на самом деле это я его недостойна, и, наверное, потому что в глубине души я знаю, что это я разрушила наши отношения. И, наверное, наши отношения были обречены с самого начала, потому что когда мы летом сдавали в режиме он-лайн юнгианский тест по Майерсу-Бриггсу, я получила низший результат, а он – высший, и теперь он хочет, чтобы мы были просто друзьями и встречались с другими людьми, чего я хочу меньше всего на свете. Но я уважаю его желания, и я знаю, что если я хочу хоть когда-нибудь собрать плоды с дерева самоактуализации, мне нужно проводить больше времени, взращивая корни моего дерева жизни, а еще… и… и… в общем, это все. Кроме возможного менингита. Или ласской лихорадки, Это все, а в остальном у меня все в порядке. Мне просто нужно приспособиться. Но я в порядке, правда.

– Вы в порядке? – переспросил доктор Натс. – Вы пропустили в школе почти неделю, хотя физически вы здоровы – насчет менингита мы, конечно, проверим – и несколько дней не снимали пижаму. Но вы в порядке.

– Да, – сказала я. Неожиданно я почувствовала, что вот-вот расплачусь. И сердце снова забилось слишком быстро. – Можно мне теперь уйти домой?

– Зачем? – поинтересовался доктор Натс. – Чтобы снова забраться в постель и продолжать избегать общества друзей и близких, что, между прочим, является классическим признаком депрессии?

Я только заморгала. Не может быть, чтобы со мной так разговаривал совершенно посторонний человек, мало того, посторонний, которому нравятся западные штучки. Да кем он себя возомнил – естественно, помимо одного из крупнейших специалистов в области детской и подростковой психологии?

– Чтобы продолжать все больше и больше отдаляться от лучшей подруги, Лилли, – сказал он, глядя в мою анкету. – А также от остальных друзей, избегать школы и любой другой общественной среды, в которой, вам, возможно, пришлось бы с ними общаться?

Я заморгала еще сильнее. Да, я знаю, что сумасшедшей здесь должна считаться я, но, слушая подобные заявления, было трудно не заключить, что он не сумасшедший.

Потому что я не хочу ходить в школу не потому, что там я могу встретить Лилли или общаться с другими людьми. Это совершенно не так. И не поэтому я хочу уехать в Дженовию.

– Чтобы продолжать игнорировать вещи, которые вы когда-то любили, например, постоянный обмен сообщениями с подругой Тиной, и чтобы спать целыми днями, а по ночам бодрствовать, – продолжал доктор Натс, – набирая вес вследствие беспорядочного поглощения еды, когда, как вам кажется, вас никто не видит?

Стоп, а об этом он откуда знает? ОТКУДА ОН ЗНАЕТ ПРО ТИНУ И ПРО ПЕЧЕНЬЕ «ГЕРЛ СКАУТ»?

– Чтобы продолжать говорить то, что, по вашему мнению, люди хотят от вас услышать, для того, чтобы они поскорее ушли и оставили вас в покое? И отказываться соблюдать даже элементарные правила личной гигиены, что опять же является классическим примером подростковой депрессии?

Я только глаза закатила. Потому что все, что он говорил, было полнейшей нелепостью. Я не в депрессии. Возможно, я грустная, потому что все так паршиво, и, возможно, у меня действительно менингит, хотя все, похоже, предпочитают не замечать симптомов. Но у меня не депрессия.

– Чтобы отстраниться от того, что вы любили – от писательства, от младшего брата, от родителей, от школьных дел, от друзей – и продолжать барахтаться в отвращении к самой себе, не имея никакого желания изменить себя или начать снова радоваться жизни? – В кабинете, похожем на дом на ранчо, голос доктора Натса гудел очень громко. – Я могу продолжать, но нужно ли?

Я опять заморгала, только на этот раз я моргала, чтобы стряхнуть слезы. Я не могла в это поверить, просто не могла.

У меня нет менингита. У меня нет ласской лихорадки. У меня депрессия.

Я в депрессии.

– Возможно… – я кашлянула, потому что в горле вдруг встал ком, и говорить стало трудно, – я немного подавлена.

– Знаете, нет ничего плохого в том, чтобы признать, что у тебя депрессия, – сказал доктор Натс тихим голосом (я имею в виду, тихим для ковбоя). – Многие, многие люди страдали от депрессии. Быть в депрессии не означает быть сумасшедшим, неудачником или плохим человеком.

Мне снова пришлось смаргивать слезы, много слез.

– Ладно. – Только это я и смогла произнести.

Тут папа взял меня за руку. Но я не оценила его жест, потому что от этого мне еще сильнее захотелось плакать. К тому же рука у меня была ужасно потная.

– Можно поплакать, ничего страшного, – сказал доктор Натс.

Он передал мне коробку бумажных салфеток, которую до этого где-то прятал.

Как он ухитряется это делать? Как он ухитряется все время читать мои мысли? Может, это потому, что он провел много времени на ранчо, с оленями и антилопами? Между прочим, что вообще такое антилопа?

– Учитывая все, что происходило в последнее время в вашей жизни, Миа, вполне нормально и даже полезно испытывать грусть и желание с кем-то об этом поговорить, – говорил тем временем доктор Натс. – Вот почему ваши близкие привезли вас ко мне. Но я мало чем могу помочь, если вы сами не признаете, что у вас есть проблема и вы нуждаетесь в помощи. Так, может быть, расскажете мне, что вас беспокоит и как вы себя чувствуете в действительности? И на этот раз давайте оставим в покое юнгианское дерево самоактуализации.

И тут, даже не поняв, что происходит и как это получилось, я вдруг поняла, что мне даже безразлично, что меня могут разыгрывать. Может, все дело в индейском ковре. Может, в ковбойской шляпе, которая висела на двери. А может, я просто поняла, что он прав: не могу же я провести всю оставшуюся жизнь в моей комнате.

В общем, как бы то ни было, я обнаружила, что рассказываю этому странному ковбойского вида дядечке все.

Ну, может быть, не совсем ВСЕ, потому что рядом сидел папа. Наверное, у доктора Натса есть такое правило, что на первой консультации несовершеннолетнего пациента должен присутствовать родитель или опекун. Было бы неправильно, если бы он обращался со мной как с обычным пациентом.

Но я рассказала ему одну важную вещь, то, что не выходило у меня из головы еще с воскресенья, когда я повесила трубку, поговорив с Майклом. Я рассказала ему то самое, из-за чего с тех пор не вылезала из постели.

И это было вот что. В самую первую поездку с мамой к ее родителями в Версаль, штат Индиана, какую я помню, дедушка велел мне не подходить к старой яме за фермерским домом, в которую когда-то была вкопана цистерна. Яма была прикрыта куском старой фанеры, и должен был приехать бульдозер и засыпать ее землей. Но я как раз недавно прочитала «Алису в Стране Чудес» и меня ужасно притягивало все, что хоть немного похоже на кроличью нору. Поэтому я отодвинула фанеру, встала на край ямы и стала смотреть в глубокую черную яму, думая, ведет ли она в Страну Чудес и могу ли я туда попасть.

И, конечно, земля с краю осыпалась, и я свалилась в яму.

Только я попала совсем не в Страну Чудес.

Я не ушиблась или что-нибудь в этом роде, и в конце концов смогла выбраться, хватаясь за корни деревьев, которые торчали из стен ямы. Потом я вернула фанеру на место и пошла домой, дрожащая, грязная и вонючая. Я не стала никому рассказывать о том, что случилось, потому что знала, что дедушка ужасно рассердится. К счастью, никто ничего не узнал.

Но дело в том, что в прошлое воскресенье, когда я поговорила с Майклом по телефону, у меня возникло такое чувство, будто я снова сижу на дне той ямы. Серьезно. Как будто я сижу там, смотрю на голубое небо далеко наверху, совершенно не понимая, как я оказалась в таком положении.