Текст книги "Элрик — Похититель Душ (сборник)"

Автор книги: Майкл Джон Муркок

сообщить о нарушении

Текущая страница: 21 (всего у книги 50 страниц) [доступный отрывок для чтения: 21 страниц]

Но Гейнор Проклятый не стал бы их слушать. Его жуткий шлем возвышается над стихиями, его закованное в латы тело бросает вызов мультивселенной, оно не покоряется ни естественному, ни сверхъестественному – ничему, что могло бы угрожать ему. Ведь он не боится смерти.

Ящер ворчит и машет лапами, лоцман подает знаки руками, и Гейнор слегка поворачивает штурвал то в одну, то в другую сторону – работа тонкая, как за ткацким станком. Элрик стоит, зажав уши руками, ему хочется заткнуть их чем-нибудь, чтобы избавиться от этой боли, которая вот-вот разорвет его мозг. На палубу призраком выходит Уэлдрейк…

…И звук прекращается. Над кораблем воцаряется тишина.

– И у вас то же самое, – с некоторым облегчением говорит Уэлдрейк. – Я думал, это действует вино, которое я вчера выпил. Или, возможно, поэзия…

Он с тревогой вглядывается в медленно двигающуюся черноту вокруг них, поднимает голову к серому небу, с которого по-прежнему лениво падает дождь, и, не сказав ни слова, на короткое время снова возвращается в свою каюту.

Корабль продолжает двигаться, Тяжелое море продолжает дыбиться, и по этому жидкому лабиринту пробирается порождение Хаоса. Ящер ворчит свои приказы, выкрикивает слова команды лоцман, а Гейнор чуть поворачивает штурвал на юг. Ящер взволнованно машет перепончатой лапой, штурвал еще поворачивается, и все глубже в неспешное море плывут Гейнор и его команда. На всех лицах, кроме Элрика и его друга, какое-то безумное, темное ликование, они вдыхают запах моря, которое пахнет страхом. Они вдыхают страх, как гончие вдыхают запах крови. Они вдыхают этот вязкий воздух, они вдыхают запах опасности и смерти, они пробуют ветер, как пробуют воздух. А ящер с ворчанием отдает команды, и его рот влажен от голода, он дышит тяжело, брюшным дыханием, он предчувствует близкую кормежку.

– Хозяин, я должен поесть!

Странные воды, как ртуть, накатываются на палубы корабля, который продвигается вперед и, кажется, вот-вот будет поглощен клейкими волнами. Наконец корабль останавливается вообще. Ящер берет буксир, привязанный к носу, сползает за борт впереди судна и, упираясь своими широкими лапами в воду, начинает тащить корабль за собой. От лап ящера в тяжелой воде остаются следы, но через мгновение они пропадают, и корабль потихоньку движется, преодолевая сопротивление воды. Наконец ящер проваливается и начинает плыть, он испускает довольное урчание, когда капли воды перекатываются по его чешуйкам. Он издает звуки – звуки наслаждения, звуки, отдающиеся где-то наверху отдаленным эхом, которое наводит на мысль, что все это происходит в огромной пещере, а может быть, и в еще каком-нибудь более органическом проявлении Хаоса. Наконец рокочущая песня ящера замолкает, и существо забирается на корабль, садится на носу в прежнем положении рядом с бушпритом, а лоцман снова забирается на мачту, и Гейнор опять становится у штурвала.

Элрик, зачарованный этими событиями, смотрит, как капли падают со сверкающего тела ящера и скатываются назад в море. Наверху в роящейся темноте внезапно вспыхивают сполохи алого и темно-синего цветов, словно это солнце, которое вдруг обожгло их, не похоже на то, что они знали прежде. Даже воздух делается таким густым, что им приходится глотать его, как рыбам, вытащенным из воды. Один из членов команды падает в обморок на палубу, но Гейнор не снимает руку в боевой рукавице со штурвала и не делает ни малейшего движения головой, из которого следовало бы, что они должны остановиться. Да и никто его больше не просит остановиться. Элрик понимает, что они словно бы единомышленники, которые уже перенесли столько, что уже не страшатся боли, которая может ждать их впереди. В отличие от Гейнора, эти люди не ищут смерти с такой, как он, непримиримостью. Это люди, которые убили бы себя, если бы не верили, что жизнь чуточку интереснее смерти. Элрик узнал в них свои собственные чувства – жуткую, невыносимую скуку со всеми прочими качествами людской породы, включая корысть и глупость. Но в нем вдобавок ко всему этому было и особенное чувство – воспоминание о его народе до основания Мелнибонэ, когда они не были такими жестокими и уживались с существующими реалиями, а не пытались навязать миру их собственные; было в нем и воспоминание о справедливости и совершенстве. Он подошел к фальшборту и посмотрел на неторопливые воды Тяжелого моря, спрашивая себя: где же в этой ленивой черноте могут находиться три сестры? И при них ли все еще тот ларец розового дерева? И находится ли все еще в ней душа его отца?

Появился Уэлдрейк с Чарион Пфатт, он напевал ей какие-то стихи, ритм которых почти гипнотизировал своей простотой, потом вдруг покраснел и замолк.

– Что-нибудь вроде этого было бы полезно для гребцов, – сказала госпожа Пфатт. – Им необходим четкий ритм. И уверяю тебя, господин Уэлдрейк, у меня нет ни малейших намерений выходить замуж за ящера. У меня вообще нет намерений выходить замуж. Я думаю, тебе известны мои взгляды на злосчастья, таящиеся в супружестве.

– Безнадежная любовь! – чуть ли не с восторгом простонал Уэлдрейк.

Он выкинул клочок бумаги за борт, и тот, упав на воду, принялся раскачиваться на ней, словно получил от нее искру жизненной энергии.

– Как тебе будет угодно. – Она весело подмигнула Элрику.

– Для человека, который отправился в такое путешествие, ты, кажется, пребываешь в слишком хорошем настроении, – сказал альбинос.

– Я чувствую сестер, – сказала она. – Я уже сказала об этом принцу Гейнору. Я почувствовала их около часа назад. И я чувствую их сейчас. Они вернулись в это измерение. А если они здесь, то скоро их найдут мои дядюшка и бабушка, а возможно, и мой кузен.

– Ты рассчитываешь, что сестры воссоединят тебя с твоей семьей? И это единственная причина, по которой ты их ищешь?

– Я верю, что если они живы, то мы неизбежно встретимся, и, вероятнее всего, посредством сестер.

– Но ведь Роза и мальчик мертвы.

– Я сказала, что не знаю, где они, но не говорила, что они мертвы… – Было ясно, что она опасается худшего, но не желает признавать это.

Элрик не стал углубляться в эту тему. Он знал, что это такое – скорбь.

Все дальше и дальше уходил корабль Хаоса в неторопливую тишину Тяжелого моря. Ворчание ящера и крики лоцмана были единственными звуками, разрывавшими плотный воздух.

В ту ночь они бросили якорь, и все, кроме Гейнора, отправились отдыхать. Проклятый принц мерил шагами палубу, и стук его подошв почти совпадал с ударами неторопливых волн, и время от времени Элрик, который никак не мог заснуть, но присоединяться к Гейнору на палубе не желал, слышал, как тот вскрикивает, словно в испуге: «Кто там?»

Элрик спрашивал себя: кто же населяет Тяжелое море? Есть ли в нем существа, подобные этому ящеру, но только злобного нрава?

Когда Гейнор вскрикнул в третий раз, Элрик встал, оделся, взял в руки ножны с мечом. Уэлдрейк тоже проснулся, но только приподнял голову и пробормотал что-то вопросительное.

Элрик поднялся на палубу в солоноватые испарения, намереваясь найти источник тревоги Гейнора. И тут над левым бортом он увидел очертания того, что могло было быть только еще одним кораблем, – высокое деревянное сооружение, похожее на башню замка, с которой сползали с полдюжины фигур. Все они были вооружены длинными варварскими пиками и топориками – оружием хотя и примитивным, но эффективным в абордажных схватках.

«Но не эффективнее, – улыбнулся про себя Элрик, – Черного Меча».

С этой мыслью он извлек рунный меч из ножен и босиком побежал по палубе встретить первых пиратов, спустившихся на корабль.

Над ними на носовой части палубы на мгновение появился лоцман, он взглянул вверх и длинными прыжками пустился обратно по реям на мачту.

– Это драмиановские охотники за ящерами! – крикнул он Элрику. – Они пришли за нашим проводником! Без ящера нам конец!

После этого лоцман снова исчез, и первый охотник бросился на альбиноса, выставив вперед свою пику…

Охотник умер, даже не поняв, что случилось. Пока его душа выпивалась мечом, он извивался, как разрезанная рыба…

Буревестник, казалось, заурчал от удовольствия. Песня меча становилась громче, алчнее, по мере того как один за другим охотники падали замертво.

Элрик, привычный к противникам из сверхъестественных миров, стоял среди растущей груды тел, словно фермер, занятый косьбой в хороший летний день, а разделываться с теми, кто отчаянно пытался вернуться на свой корабль, он предоставлял Чарион и команде…

Затем Элрик пришел им на помощь: он вскарабкался по корабельному канату – один из охотников отчаянно пытался перебить его своей пикой, но альбинос убил охотника, прежде чем тот перебил канат. Вонзив меч глубоко в грудь врага, Элрик смотрел, как тот корчится в агонии. Охотник пытался сам добраться до каната, потом схватился обеими руками за меч, который со страстью выпивал его душу. Охотник пытался сняться с меча и броситься в темные воды, которые лежали между двумя кораблями, и Элрик, поддавшись порыву, отпустил рукоять Буревестника и с полным спокойствием смотрел, как меч и его жертва полетели вниз. Он без оружия продолжал подниматься по канату, потом, оттолкнувшись, перелетел на башню вражеского корабля и обнаружил, что это громоздкое сооружение было возведено на чрезвычайно тонком корпусе. Корабль специально предназначался для плавания по этому необычному океану. Элрик видел большие утлегари, похожие на конечности каких-то огромных водных насекомых, уходящие в темноту.

И тут из строения на палубе появились новые охотники. Все они были вооружены топориками и ухмылялись, предвидя легкую поживу. Элрик, проклиная собственную глупость, попытался найти путь к отступлению.

У охотников был вид людей, которые собираются получить наслаждение от своей работы. Первый на пробу замахнулся своим топориком. Широкое, искривленное лезвие рассекло вязкий воздух.

Они уже были готовы расправиться с альбиносом, когда тот услышал ворчание где-то у себя над головой и решил, что туда наверх незаметно пробрался ящер. Но он увидел не ящера, а огромного рычащего пса, поблескивавшего в темноте зубами, нацелившегося на горло ближайшего охотника и вмиг превратившего его в окровавленный кусок мяса. Пес торжествующе раздул ноздри, когда остальные охотники бросились прочь. В этот момент Элрика не интересовало, откуда взялся пес. Он просто поблагодарил животное и бросил взгляд на палубу – как там дела у его товарищей. Он увидел, как приканчивает противника Чарион, как она поднимает голову и издает победный клич.

Несколько оставшихся в живых охотников в слепой панике бросились к бортам, и через правый борт, шлепая губами и сверкая глазами, уже перевалился неторопливо посапывающий ящер, которого они собирались поймать. Пес исчез.

Хоргах помедлил, его тело замерло, накрыв собою часть фальшборта и некоторые люки, он вопросительно наклонил голову.

Откуда-то с этого корабля Хаоса раздался голос Гейнора – торжествующий и полный необычного возбуждения:

– Теперь можно, ящер! Теперь, мой дорогой, можешь поесть!

Позднее, когда останки охотников и их корабля догорали во мраке Тяжелого моря, когда Хоргах в своей клетке спал, похрапывая и положив огромные лапы на раздувшийся живот, а Чарион, скрестив ноги, сидела рядом с ним, словно огромная сила этой твари доставляла ей удовольствие, Элрик неторопливо пошел вдоль борта в поисках своего меча.

Он ни на мгновение не подумал, что избавился от меча, когда выпустил его из рук и тот вместе с жертвой упал за борт. В прошлом каждый раз, когда он пытался избавиться от Буревестника, тот непременно возвращался к нему. Теперь он корил себя за глупость. Меч ему скоро понадобится. В волнении он продолжал свои поиски, спрашивая себя, уж не похищен ли его меч какой-нибудь сверхъестественной силой.

Он искал повсюду на корабле. Он знал, что этот клинок не желает с ним расставаться. Он с полным на то основанием ожидал возвращения меча. Но пропали и ножны, что наводило его на мысли о краже. Он искал также и пса, который пришел к нему на помощь и так неожиданно исчез. У кого на борту мог быть такой пес? Или он принадлежал охотникам и, как и ящер, отомстил своим угнетателям?

Проходя над каютой под носовой палубой, он услыхал знакомые звуки. Они доносились из каюты Гейнора – низкие характерные стоны. Он удивился и встревожился еще больше, подумав о силе, которой владеет Проклятый принц. Ни один смертный не мог взять в руки этот обнаженный меч и остаться в живых, в особенности после того, как клинок напитался душами.

Элрик тихонько подошел к двери Гейнора. Теперь из каюты не доносилось ни звука.

Дверь была не заперта. Гейнор не боялся покушений на свою жизнь со стороны смертных.

Элрик помедлил немного, а потом распахнул дверь, из-за которой на него внезапно хлынул яркий свет, раздались визг и шипение, а потом перед ним встал Гейнор, поправляющий свой шлем облаченной в металлическую рукавицу рукой. В другой руке он держал рунный меч. Руны на клинке вибрировали и постанывали, словно сам меч осознавал невероятность происходящего. Элрик обратил внимание, что Гейнор дрожит, что ему пришлось второй рукой взяться за эфес меча, чтобы удержать оружие, хотя его поза и оставалась небрежной.

Элрик протянул раскрытую ладонь к мечу.

– Даже ты, Проклятый принц, не смог безнаказанно овладеть моим рунным мечом. Разве ты не понимаешь, что мы с этим клинком едины? И что у нас есть и другая родня, которую мы при необходимости можем призвать на помощь, когда это нужно? Неужели тебе ничего не известно о свойствах этого боевого меча?

– Только то, что говорится в легендах, – вздохнул в своем шлеме Гейнор. – Я бы хотел сам испытать его. Не одолжишь ли ты мне свой меч, принц Элрик?

– Мне легче было бы одолжить тебе руку или ногу. Верни мне его.

Гейнор явно не желал отдавать оружие. Он рассматривал руны, взвешивал меч в руках. Наконец он поднял меч двумя облаченными в сталь руками.

– Я не боюсь, что этот меч убьет меня, Элрик.

– Вряд ли у него есть силы, чтобы тебя убить, Гейнор. А ты бы хотел, чтобы он сделал это? Он может взять твою душу. Это могло бы изменить тебя. Но я сомневаюсь, что он выполнит твое желание.

Прежде чем отдать меч, Гейнор положил стальной палец на клинок.

– Может быть, он наделен силой противоравновесия?

– Я не слыхал о такой силе, – сказал Элрик. Он повесил ножны на свой пояс.

– Говорят, что эта сила превосходит даже возможности Владык Высших Миров. Она опаснее, она более жестокая и более эффективная, чем все известное в мультивселенной. Говорят, что сила противоравновесия способна одним ударом изменить саму природу мультивселенной.

– Я только знаю, что нас – этот меч и меня – соединил рок, – сказал Элрик. – Наши судьбы едины. – Он оглядел почти пустую каюту Гейнора. – Я не испытываю никакого интереса к устройству космоса, принц Гейнор. Мои желания гораздо менее амбициозны, чем у большинства известных мне людей. Мне только нужно найти ответы на некоторые вопросы, что я задаю себе. Я бы с удовольствием освободился от всех Владык Высших Миров и их претензий. Даже от самого Равновесия.

Гейнор отвернулся от него.

– Ты странное существо, Элрик из Мелнибонэ. Мне кажется, ты не годишься для того, чтобы служить Хаосу.

– Я много для чего не гожусь, – сказал Элрик. – А служение Хаосу – это всего лишь наша семейная традиция.

Шлем Гейнора снова повернулся и задумчиво уставился на Элрика.

– Ты полагаешь, что можно полностью уничтожить Закон и Хаос – изгнать их напрочь из мультивселенной?

– В этом я не уверен. Но я слышал, что есть места, где ни Закон, ни Хаос не имеют власти. – Элрик был осторожен и не стал упоминать Танелорн. – Я слышал о мирах, где Равновесие правит единовластно…

– Мне тоже известны такие миры. Я сам когда-то жил в таком… – Стальной шлем задрожал, и из-под него раздался пугающий смешок. Потом последовала пауза – Проклятый принц медленно перешел в дальний угол каюты и встал перед иллюминатором.

Последние слова он произнес с такой невыносимой яростью, что Элрик, совершенно к этому не готовый, отшатнулся, словно от удара – словно холодная сталь коснулась его души.

– Элрик, я ненавижу тебя лютой ненавистью! Я ненавижу тебя за твою ненасытную жажду жизни! Ненавижу за то, что ты – такой, каким я был когда-то и каким мог стать! Но больше всего я ненавижу тебя за то, к чему ты стремишься…

Закрывая дверь, альбинос бросил взгляд на фигуру Гейнора и подумал, что латы, в которые был закован Проклятый принц, давно уже перестали защищать его от того, чего Гейнор действительно боялся. Его доспехи сделались всего лишь тюрьмой.

– А что касается меня, Гейнор Проклятый, – мягко сказал Элрик, – то я сочувствую тебе всей душой.

  Глава четвертая
НАКОНЕЦ-ТО ЗЕМЛЯ! КОНФЛИКТ ИНТЕРЕСОВ.
НЕСКОЛЬКО СЛОВ ОБ ОСОБЕННОСТЯХ ЛИКАНТРОПИИ

– В моем мире, мой дорогой сэр, человеческие предрассудки могут сравниться разве что с человеческой глупостью. Но ни одна живая душа не заявляет о своих предрассудках, точно так же, как никто не желает объявлять себя глупцом...– Эрнест Уэлдрейк адресовал эту тираду седому лоцману.

Они сидели и завтракали на палубе, глядя, как под свинцовыми небесами с кажущейся неестественной медлительностью поднимаются и опадают черные волны Тяжелого моря.

Элрик, жуя кусок почти безвкусной соленой говядины, заметил, что, похоже, таковы привычки всех обитателей мультивселенной.

Лоцман взглянул своими проницательными серо-зелеными глазами на альбиноса, и, когда он заговорил, его лицо озарилось веселой улыбкой:

– Мне были известны целые сферы, где разум и мягкость, уважение к себе и другим прекрасно уживались с кипучими интеллектуальными и художественными поисками и где мир сверхъестественного был всего лишь метафорой…

Услышав это, Уэлдрейк улыбнулся:

– Даже в моей Англии, сэр, редко можно найти такое совершенство.

– Я не сказал, что совершенство – вещь обычная – пробормотал седой человек, поднимая свое гибкое старое тело со скамьи. Он встал, уставившись в зелено-черное небо и потягиваясь, облизнул тонкие губы, вдохнул воздух и повернулся к носу корабля и ящеру, чей храп для проснувшихся пассажиров был подобен гневному реву. – Там появилась комета! – Он воздел к небу скрюченный палец. – Это означает, что умер какой-нибудь владыка. – Он прислушивался в течение нескольких мгновений, а затем, удовлетворившись услышанным, отправился исполнять свои обязанности.

– Там, где когда-то жил я, – послышался загробный голос Гейнора Проклятого, наконец вышедшего из своей каюты, – говорили, что комета появляется, когда умирает поэт. – Он похлопал сверкающей рукавицей по закоченевшему плечу Уэлдрейка. – А в твоем отечестве, господин Уэлдрейк, есть такая примета?

– Ты сегодня с утра не в духе, сэр, – мягко ответил Уэлдрейк, чей холодный гнев оказался сильнее страха. – Может быть, на тебя воздействует несварение твоего ящера?

Гейнор убрал руку с плеча Уэлдрейка, принимая тем самым полученное предостережение.

– Да, да, господин, просто некоторые принцы жаждут смерти сильнее других. А поэты, как мы знаем, жаждут жизни. Госпожа Чарион. – Он поклонился, отчего весь его шлем залился гневным огнем. – Принц Элрик. А-а, и господин Снар.

Назад со своего поста уже бежал седой лоцман.

– Я искал тебя, принц Гейнор. Мы с тобой заключили соглашение.

– Тебе не на что надеяться, – сказал Гейнор Проклятый, и в голосе его послышалось сочувствие. – Она мертва. Она умерла, когда рухнула церковь. Теперь ищи свою невесту в Лимбе, Эсберн Снар.

– Ты обещал, что скажешь мне…

– Я обещал сказать тебе правду. А правда такова, как я тебе только что сказал. Она мертва. Ее душа ждет тебя.

Седой лоцман тряхнул своей нечесаной шевелюрой.

– Ты же знаешь, я не могу с ней соединиться! Я лишился права на загробную жизнь. А за это – о боги, помогите мне! – я стал нелюдем, существом, неподвластным смерти. – После этой внезапной вспышки Эсберн Снар бросился назад на свой пост, взобрался на рею, чтобы оттуда разглядывать бурлящий горизонт.

В глубине шлема Гейнора Проклятого раздался звук, похожий на вздох, и Элрик понял, что роднило между собой лоцмана и бессмертного принца.

Но Уэлдрейка переполняла радость, и он ударил по столу руками, отчего похлебка из тарелок чуть не выплеснулась на скатерть.

– Бог ты мой, сэр, это же Эсбьорн Снорре, правда? Теперь я понял особенности вашего произношения и, должен добавить, его произношения тоже. Я не предъявляю никаких претензий. Мы в конечном счете весьма благодарны за эту необыкновенную передачу мыслей на расстояние, которая нередко дает нам возможность выжить в суровом климате нашего общества. Но не будем гневаться на милостивую мать-природу за то, что она создала несколько диалектов, она этим немного облегчила себе свои непрекращающиеся бдения – ведь ей приходится наблюдать за нашим продолжающимся существованием. Если задуматься, это просто удивительно, сэр.

– Ты слышал что-нибудь о нашем лоцмане? – Чарион ухватила за фалды, так сказать, суть этой речи.

– Я слышал об Эсберне Снаре. Но у той истории был счастливый конец. Он хитростью заставил тролля построить ему и его невесте церковь, чтобы они могли там обвенчаться. Жена тролля выдала имя своего мужа и таким образом освободила Эсберна Снара от его обещания. Говорят, что под Ульшойским холмом до сих пор еще можно слышать стенания жены тролля. Я написал на эту тему что-то вроде баллады для моих «Норвежских песен». И конечно же, ее украл Уиттьер, но я на него не в обиде. Конечно же, ему нужны были деньги. И вообще, плагиат бесчестен только тогда, когда ты таким образом зарабатываешь денег меньше, чем можешь украсть.

И снова Чарион смело выхватила самое главное.

– Так ты говоришь, он счастливо женился? Но ведь ты слышал, что сказал ему Гейнор?

– Я думаю, это дополнение к оригинальной истории. Мне известно только об удавшейся хитрости. В преданиях моего времени последующая трагедия была забыта. Иногда, понимаете ли, мне вдруг кажется, что я вижу все это во сне, в котором все герои и злодеи моих поэм ожили и преследуют меня, хотят завязать со мной дружбу, превратить меня в одного из них. В конечном счете вряд ли стоит надеяться, что столкнешься с такой разноликой компанией в Патни…

– Значит, ты, господин Уэлдрейк, не знаешь, почему Эсберн Снар оказался на этом корабле?

– Не больше, чем ты, моя леди.

– А ты, принц Элрик? – Альбинос, чьи мысли витали где-то далеко, остановил на ней свой взгляд. – Ты знаешь эту историю?

Элрик отрицательно покачал головой.

– Я знаю только то, что он оборотень и является одной из самых проклятых душ. А к тому же он личность редкой доброты и здравомыслия. Трудно себе представить, какие муки он терпит.

Даже Уэлдрейк словно в почтении склонил голову. Поскольку нет судьбы ужаснее, чем судьба бессмертных, силой естественной логики разделенных с теми бессмертными душами, с которыми они были связаны в жизни. Они могут знать только боль смерти, но никогда – восторг вечной жизни. Все удовольствия и награды для них скоротечны, а мука – вечна.

А это навело Элрика на мысли об отце, пленнике древних руин. Его отец, жаждавший еще больше незаслуженной земной власти и ради этого готовый вступать в сделки со своим демоном-покровителем и даже обманывать его, тоже был разделен со своей единственной возлюбленной.

Альбинос погрузился в размышления о природе нечестивых сделок, о своей зависимости от Буревестника, о своей готовности обращаться к сверхъестественным силам за помощью и не думать при этом о духовных последствиях для себя и, возможно, самое главное, о своем нежелании найти способ излечиться от этой губительной привычки. Его странному разуму было свойственно любопытство – он с интересом наблюдал за перипетиями собственной судьбы, узнавал о катастрофа ческих событиях, припасенных для него; ему хотелось узнать, чем закончится эта история, узнать цену его страданий.

Элрик вдруг обнаружил, что оказался на носу корабля, а за спиной у него посапывает ящер. Он прислонился спиной к обитому медью бушприту и уставился на лоцмана, который неподвижно стоял на рее.

– Куда ты держишь путь, Эсберн Снар? – спросил он.

Седой человек наклонил голову, словно услышав далекий знакомый свист. Затем его бледные серо-зеленые глаза уставились в малиновые очи альбиноса, и у лоцмана вырвался вздох, на его щеке появилась слеза.

– Уже никуда, – сказал Эсберн Снар. – Теперь уже никуда.

– И ты останешься на службе у Гейнора? – спросил Элрик. – Даже когда на горизонте появится земля?

– Пока я не решусь на что-нибудь иное. Как ты сам в этом скоро убедишься, впереди земля. Не далее чем в миле от нас.

– И ты ее видишь? – удивленно спросил Элрик, вглядываясь в роящиеся испарения Тяжелого моря.

– Нет, не вижу, – сказал Эсберн Снар. – Но я ее чувствую.

Скоро и в самом деле показалась земля. Она поднималась над медленными жуткими водами Тяжелого моря. Эта земля была похожа на пробудившееся от сна чудовище, на рассерженную тень – повсюду острые скалы и голые камни, утесы черного мрамора, угольные берега и черные буруны, накатывающие, как дымы преисподней, на визжащие берега…

Земля эта выглядела такой негостеприимной, что смотревшие на нее путешественники прониклись одной и той же мыслью: Тяжелое море казалось им теперь куда как более радушным. И Уэлдрейк предложил плыть дальше, пока на их пути не окажется что-нибудь менее неприступное.

Но Гейнор покачал переливающимся разными цветами шлемом, и поднял сверкающий кулак, и положил стальную ладонь на хрупкое плечо Чарион Пфатт.

– Ты говоришь, дитя, что здесь находятся другие Пфатты. Они нашли сестер?

Молодая женщина медленно покачала головой. Лицо ее было печально, а глаза, казалось, смотрели в какую-то другую реальность.

– Они их не нашли.

– Но они… Сестры здесь?

– За этим… Да… Там. – В словах ее не было уверенности. Она подняла голову и указала на огромные утесы, омываемые черной пеной. – Да… Там… Они идут… Ой, дядя! Теперь я понимаю! Сестры едут. Но… дядя? И где бабушка? Сестры двигаются на восток. Такова их природа – всегда двигаться на восток. Они направляются домой.

– Хорошо, – удовлетворенно сказал Гейнор. – Мы должны найти место, где можно было бы причалить.

Уэддрейк по секрету сообщил Элрику: ему кажется, что Гейнор вознамерился погубить их всех ради того, чтобы высадиться и продолжить свою погоню.

И тем не менее корабль в конце концов причалил к этому черному соленому берегу, на который лениво накатывал ущербный прилив и так же лениво отступал.

– Это похоже на какую-то патоку, – с отвращением сказал Уэлдрейк, ступая по мелководью на берег. Полы своего пальто он при этом завернул вокруг своей тощей груди. – Откуда оно берется, господин Снар?

Держа под мышкой свой сверток, Эсберн Снар ступал длинными ногами по жидкости.

– Это всего лишь незначительное искажение в ткани времени, – сказал он. – Таких мест в этой сфере достаточно много. В моей они были редкостью. Я встретил одно, очень небольшое, всего в несколько футов, около Северного полюса. Это было, я думаю, в начале твоего века, господин Уэлдрейк.

– Какого именно, сэр? Я родился сразу в нескольких. Я, так сказать, вне времени. Может быть, мне была дарована моя собственная ироническая судьба, ха-ха.

Эсберн Снар быстро зашагал по берегу к открывавшейся в мраморной стене расщелине, сквозь которую струился водянистый золотой свет.

– Кажется, мы нашли путь на вершину утеса, – сказал он.

Зажав котомку в зубах, он принялся карабкаться по утесу, его длинные конечности идеально подходили для избранного им маршрута от одного выступа к другому: огромный серый паук, ползущий по скале, находящий сначала одну опору, потом другую, намечая тем самым для остальных легкий путь от подножия до вершины утеса. Они один за другим поднялись на вершину, последним шел Элрик. По приказу Гейнора моряки уже поднимали парус и выводили корабль на морской простор, а с носа раздавались вопли и стоны только что проснувшегося ящера, который только теперь понял, что его возлюбленная уходит, и, возможно, навсегда.

Скоро они все стояли на вершине. Они попытались было посмотреть назад в океан, но дыбящееся черное облако уже заволокло Тяжелое море. Они могли слышать только зловещий звук прибоя, который, ослабевая, набегал на берег, отчего создавалось впечатление, будто море отступало все дальше от них, вниз, или утес поднимался все выше над берегом.

Элрик повернулся. Они поднялись выше облаков, и дышать здесь было легче. Перед ними простиралось плоское сверкающее нагорье, выстланное мрамором до самого горизонта. То там, то здесь виднелись огоньки, словно здесь обитали существа столь плотные, что могли жить в мраморе, как мы живем в кислороде, и были заняты своими делами под его толщей.

Эсберн Снар озвучил свои собственные страхи, связанные с особенностями местности.

– Похоже на страну троллей, – сказал он. – Неужели я проделал весь этот путь только для того, чтобы попользоваться гостеприимством Тролльхейма? Какая ирония судьбы!

– Если бы мы принялись размышлять здесь над особенностями каждой конкретной судьбы, – прервал его Гейнор, – то провели бы на этом утесе вечность. При том, что двое из нас бессмертны, это могло бы стать чрезвычайно утомительным. Я тебя прошу, Эсберн Снар, прекратить все скорбные плачи по собственной измученной душе.

Седой лоцман нахмурился. Возможно, он был слегка удивлен этим обвинением, которое в большей мере было применимо к самому обвинителю. Но Гейнор не желал в этом признаваться. Из всей этой разнородной компании он, казалось, единственный не желал распространять на других снисходительность, столь нужную ему самому, снисходительность, несущую в себе черты блистательной справедливости Космического Равновесия, в которой ему давно уже было отказано. Он, казалось, все больше проникался страхом и нетерпением; возможно, причина этого заключалась в том, что у него были тайны, недоступные его спутникам, – знание о свойствах этой земли и ее обитателей. Он погрузился в молчание и больше не говорил с ними, пока бескомпромиссная твердость мрамора не сменилась землей, а потом и травой и нагорье не стало опускаться в удивительно привлекательную долину. Здесь текла река, а холмы густо поросли хвойным лесом. Но никаких следов жилья они не видели, а воздух становился все холоднее по мере того, как они спускались по склонам в долину. Наконец им пришлось натянуть на себя дополнительную одежду, которая была у них с собой.

Только Эсберн Снар не пожелал надевать на себя то, что было у него в свертке. Напротив, он лишь крепче прижал сверток к груди, словно защищая его от покушений. И снова Элрик испытал сочувствие к этому седому человеку, который сегодня потерял последнюю надежду.