Текст книги "Элрик — Похититель Душ (сборник)"

Автор книги: Майкл Джон Муркок

За время, прошедшее после их последней встречи, Чарион Пфатт преобразилась в настоящую женщину; в ней была какая-то твердость, основанная на уверенности в себе, и отсутствовала всяческая бравада. Она почти не удивилась, увидев Уэлдрейка, но однако же, пока она приветственно ему улыбалась, глаза ее шарили по комнате, пока не остановились на Элрике.

– Я принесла вам, господа, приглашение от хозяина корабля на сегодняшний вечер, – пробормотала она.

– И давно ты служишь принцу Гейнору, госпожа Пфатт? – спросил Элрик, стараясь говорить нейтральным тоном.

– Довольно давно, принц Элрик, приблизительно с того времени, когда я в последний раз видела тебя – тем утром на цыганском мосту…

– А твоя семья?

Она поправила каштановые волосы, ниспадающие на кружева и шелк ее одежды. Веки девушки на мгновение опустились.

– Моя семья? Дело в том, что именно ради них я и заключила союз с принцем Гейнором. Мы их ищем – ищем с тех самых пор, когда произошло то великое разрушение.

Она вкратце рассказала, что Гейнор освободил ее из темницы в одном из дальних миров, где ее посчитали ведьмой.

Гейнор сказал, что он тоже ищет ее дядюшку и бабушку, поскольку, по его мнению, только они и могут с уверенностью преодолевать границы между измерениями и вывести их к трем сестрам.

– Ты уверена, что они живы? – тихо спросил Уэлдрейк.

– По меньшей мере, я уверена, что живы дядя и бабушка, – сказала она. – Но вот маленький Коропит находится где-то дальше, чем они, а возможно, он каким-то образом скрыт от меня.

После этого она удалилась – сказала, что идет в город купить несколько драгоценных безделок.

– Я и в самом деле влюбился, – признался Уэлдрейк своему другу, который воздержался от комментариев, касающихся разницы в возрасте. Уэлдрейку было, судя по всему, под пятьдесят, а молодой женщине не больше восемнадцати.

– Такие вещи не имеют значения, когда сердца бьются в такт, – восторженно сказал он, и Элрик не понял, то ли он цитирует себя самого, то ли какого-то им почитаемого поэта.

Элрик погрузился в молчание, не обращая внимания на излияния своего друга. Элрик размышлял о капризах мультивселенной, той среды, которую он до сего времени понимал только в символическом плане.

Он размышляет о символике Равновесия, о том устойчивом состоянии, за достижение которого боролись все философы, пока из соображений целесообразности или из-за угроз их жизням и душам не стали заключать сделок – кто с Законом, а большинство с Хаосом, который является стихией, чья природа близка большинству колдунов. И таким образом пришли они к тому, что достижение цели, ради которой они столько готовились, стало невозможно. Некоторые из них были рождены для этой цели, а некоторые – обречены на ее поиски. Те, кто был обречен на эти поиски, поняли, что произошел великий обман, они в полной мере познали, что было потеряно ими.

Гейнор, один из бывших принцев Равновесия, понимал это лучше кого-либо другого, поскольку он прежде уже знал совершенство, но утратил его.

Ив тот день, закрывая дверь самой обычной гостиницы, Элрик понимает, что его ужас обратился в нечто другое, в некую решимость. В некое холодное безумие. Он поставил на карту судьбу не только своей души, не только души отца, но нечто гораздо большее. Он уже не хочет идти на поводу у событий, он не хочет быть их заложником, он решает ввязаться в игру, которую ведут между собой боги, и довести ее до конца, выиграть ее ради себя и своих смертных друзей, еще живых и любимых им существ, ради Танелорна. Это не больше чем обещание, которое он дает себе, оно еще не сформулировано, не оформлено, но оно станет основой будущих его действий – этот отказ принять тиранию рока, капризы какого-то полуживотного-полубожка, который желает управлять его, Элрика, судьбой и чье право на это зиждется лишь на том, что в распоряжении этого полубожка больше силы, чему Элрика. Эту реальность принимал его отец, хотя и пытался тонко и осторожно играть свою игру, поставив на карту свою жизнь и свою душу. Но Элрик не желает больше подчиняться этой реальности…

А еще в нем созрел холодный гнев на того, кто мог походя уничтожить столько живых существ, подобных ему, Элрику. Но гнев этот Элрик питал не только по отношению к Гейнору, но и по отношению к себе самому. Может быть, именно поэтому он и боится так Гейнора, ведь они очень похожи. Если верить некоторым философским теориям, то Элрик и Гейнор вполне могут быть двумя сторонами одного и того же существа. В Элрике шевелятся какие-то глубинные воспоминания, но он гонит их прочь. Он их гонит, но они возвращаются, будто твари с какой-то неимоверной глубины, твари, наводящие страх на все, что попадается им на пути, но и сами не выносящие света…

Другая часть Элрика, мелнибонийская часть, обвиняет его в глупости, говорит ему, что он попусту теряет время на эти мелочные рассуждения, подбрасываемые ему совестью, говорит, что союз с Тейнором может быть ему полезен, что вместе они смогут бросить вызов той силе, которой он не желает больше покоряться, и, возможно, победить.

И даже временное перемирие между ними принесет ему очевидные выгоды. Да, но что потом, спрашивает его другое «я». Что произойдет, когда Ариох потребует себе все, что он позволил найти Элрику? Можно ли обмануть Герцога Ада? Одержать над ним победу? Может ли смертный изгнать его из того или иного измерения?

Элрик понимает, что именно такие мысли и привели его отца в нынешнюю его нелегкую ситуацию, и с иронической улыбкой возвращается к прерванному завтраку.

Он отложит все решения до вечера, когда будет обедать с Гейнором на корабле.

Уэлдрейк бросает еще один взгляд вслед уходящей красавице, вытаскивает пергамент из одного кармана, перо из другого, из кармана жилета – чернильницу и приступает. Сначала он пишет секстину, потом переходит на песню с припевом, потом на вилланель, но потом все же снова возвращается к секстине…

 
Восторг не удержать, что в сердце у меня;
Но силы дарит мне для радости шальной
Не лучезарный свет сияющего дня,
Но тайный лунный путь. Неведомой тропой,
Ночными грезами сжигая и пьяня,
В Любовь и Жизнь зовет полночной тишиной.
 

Слыша это, владыка руин погружается в свои карты и свои проблемы, а Уэлдрейк замолкает, вздыхает и предпринимает попытку передать свои чувства сонетом…

– А может, попытаться написать оду? Что-нибудь вроде тех строк, которые я написал в Патни:

 
В золотых волнах востока колыбель ее качалась:
Там, чело венчая звоном, песня дивная поется,
Вея щедрым ароматом тех морей, где укрывалась
Тайна всех благословений, данных правом первородства,
Мягких, нежных и свободных.  И она, взлетев, смеялась,
В клевер облаков поднявшись, чтоб обнять руками солнце!
 

Добрый вечер, принц Гейнор. Полагаю, у тебя найдется объяснение, почему ты уничтожил целый народ? Я думаю, что послушать тебя будет по меньшей мере занимательно. – Маленький поэт посмотрел на таинственный шлем, уперев руки в бока. Его лицо выражает осуждение, а сам он ничуть не трепещет перед силой Гейнора. Не могут остановить Уэлдрейка и правила приличия, требующие уважительного отношения к хозяину корабля, на борт которого он взошел.

Элрикже почти ничего не говорил, предпочитая держаться на некотором расстоянии от других, что в прежние времена было для него, наследника правителей Мелнибонэ, делом само собой разумеющимся. Эта отстраненность Элрика была нова для Уэлдрейка, но не была тайной для Мунглама, где уж он там теперь пребывал – в Танелорне или других местах. Элрик принял эту манеру поведения, когда обстоятельства снова потребовали от него такого рода надменности, к которой примешивались качества, не поддающиеся ни определению, ни описанию. Его рука с длинными белыми пальцами опиралась на эфес огромного рунного меча, голова была чуть склонена набок, а задумчивые малиновые глаза светились иронией, которую иногда находили опасной даже Владыки Высших Миров. И тем не менее он поклонился. Сделал жест свободной рукой. Заглянул настойчивым взглядом в глаза за металлом шлема – в глаза, которые дымились, сверкали огнями ада.

– Добрый вечер, принц Гейнор. – В голосе Элрика слышались одновременно мягкость и стальная резкость, что напомнило Уэлдрейку о кошачьих когтях, спрятанных в мягких лапках.

Бывший принц Равновесия слегка наклонил голову – возможно, это был иронический жест – и заговорил тем мелодичным голосом, который столько веков служил Хаосу в качестве приманки.

– Рад тебя видеть, господин Уэлдрейк. Я только недавно узнал, что мы будем иметь возможность наслаждаться твоей компанией. А вот про тебя, Элрик, один наш общий друг сказал мне, что ты будешь в Улшинире. – Он заранее отмел вопрос, который мог возникнуть. – Похоже, нам начинает везти, хотя, возможно, ты бы и сказал об этом иначе. А может, мы всего-навсего простые компоненты? Яйца, из которых какой-то сумасшедший бог собирается приготовить омлет? Кстати, мой корабельный повар выше всяких похвал. По крайней мере, так мне все говорят.

Тут появилась Чарион Пфатт в черно-белом бархате и кружевах, ее юная красота сияла, как бриллиант, извлеченный из шкатулки.

Уэлдрейк в полуобморочном состоянии оказывал ей изощренные знаки внимания, которые она принимала с недоуменным доброжелательством. Он не отставал от нее, пока вся их компания направлялась к каюте мимо таинственной громады необычного груза, от которой исходили какие-то неясные звуки. Принц Гейнор и Чарион прошли мимо этой укрытой парусиной махины так, словно там ничего и не было.

Затем был обед. Элрик, который обычно был безразличен к поварским изыскам, обнаружил, что еда великолепна, как и обещал Гейнор. Проклятый принц рассказал историю его путешествия в Арманди и страну Мальвы, куда он отправился на поиски Хсеременифа Блюхе, главного повара Волофара. Они точно так же могли бы обедать и среди богатых интеллектуалов Троллона, забыв обо всех необычных обстоятельствах, обо всех воюющих богах, украденных душах, потерянных ясновидцах и тому подобном, и вести неторопливую беседу о достоинствах того или иного мусса.

Принц Гейнор в резном черном кресле во главе стола, покрытого темно-алой скатертью, обратил свой загадочный шлем на Элрика и сказал, что он всегда поддерживает определенные стандарты, даже в сражении или командуя дикарями, что нередко случается в последние дни. Он не без некоторого лукавства добавил, что нынче не выбираешь, кем повелевать, в особенности теперь, когда в связи с грядущим Пересечением сфер судьба стала совершенно неуправляемой.

Элрику все эти разговоры были не новы, и он нетерпеливо заерзал на месте, отодвигая от себя блюда и приборы.

– Скажи нам, принц Гейнор, зачем ты пригласил нас сюда?

– Только если ты, Элрик, скажешь мне, почему ты меня боишься, – шепотом ответил вдруг Гейнор, и на душу альбиноса дохнуло холодом Лимба.

Но Элрик устоял – он понимал, что Гейнор испытывает его.

– Я тебя боюсь, потому что ты готов на все ради того, чтобы добиться собственной смерти. А поскольку жизнь не имеет для тебя никакой цены, тебя нужно бояться, как боятся всех подобных тебе животных. Потому что ты ищешь власти ради самой эгоистичной из всех целей, а потому не знаешь меры в своих стремлениях. Вот почему я боюсь тебя, Гейнор Проклятый. И вот почему ты действительно проклят.

Безликое существо запрокинуло закованную в сталь голову и разразилось смехом, при этом краски за металлом задрожали и замерцали.

– А я боюсь тебя, Элрик, потому что ты тоже проклят, но ведешь себя так, будто не знаешь этого…

– Я не заключал таких сделок, какие заключал ты, принц.

– Весь твой народ заключил сделку! И он платит за это свою цену. Уже сейчас, рядом, в мире, который ты называешь своим домом, последние из твоих соплеменников призываются в армию Хаоса. И хотя время последней решающей битвы еще не наступило, мы готовимся к ней. Переживешь ли ты ее, Элрик? Или будешь уничтожен, вычеркнут даже из памяти человеческой… окажешься еще менее жизнестойким, чем вирши господина Уэлдрейка…

– Сэр, ты уже успел зарекомендовать себя непроходимым негодяем! Не забывай хотя бы, что ты джентльмен! – сказал Уэлдрейк, и глаза его вновь повернулись к его возлюбленной.

– По силам ли тебе, Элрик, перспектива вечной смерти? Тебе, который любит жизнь не меньше, чем я ее ненавижу? Мы оба можем реализовать наши самые сокровенные желания…

– Я думаю, ты боишься меня, принц Гейнор, потому что я не иду на окончательный компромисс, – сказал Элрик. – Я боюсь тебя, потому что ты целиком принадлежишь Хаосу. Но ты меня боишься, потому что я-то Хаосу не принадлежу.

Из-за шлема раздался раздраженный шум, похожий на хрюканье космической свиньи. Затем вошли три моряка с тамбурином, флейтой и музыкальной пилой. Они затянули какую-то скорбную песню, но Гейнор, ко всеобщему облегчению, тут же отпустил их.

– Ну что ж, мой господин, – сказал Гейнор, видимо восстановив свое душевное спокойствие, – могу я сделать тебе скромное предложение?

– Если ты хочешь объединить усилия по поиску сестер, то я рассмотрю твое предложение, – сказал Элрик. – Но больше, мне кажется, нам говорить не о чем.

– Но именно о сестрах я и говорю, Элрик. Нам, судя по всему, от этих сестер нужно разное, и причина, по которой наши поиски в мультивселенной сопровождаются такими потрясениями, состоит в том, что тут затронуты интересы нескольких Владык Высших Миров. Вы согласны с этим, господа?

Вопрос был обращен и к Уэлдрейку. Чарион Пфатт сидела на своем стуле и, видимо, была уже знакома с планом своего союзника.

Они согласно кивнули.

– В некотором смысле мы вроде бы противники, – продолжал Гейнор, – но в другом мы вовсе не враждуем. И я вижу, вы согласны со мной. Так давайте же вместе отправимся на поиски сестер и семейства Пфатт или того, что от него осталось. Давайте же объединимся, по крайней мере объединим наши усилия, пока это не противоречит нашим интересам.

Таким образом Элрик Мелнибонийский и поэт Эрнест Уэлдрейк приняли логику Проклятого принца и согласились отправиться на поиски сестер на его корабле следующим утром, когда он найдет еще одного-двух моряков для своей команды среди самых отважных или отчаянных морских волков Улшинира.

– Но ты, принц Гейнор, не сообщил нам, куда направляешься, – сказал Элрик, когда они собрались вернуться в гостиницу. На палубе тем временем происходило какое-то движение, какая-то суета, а время от времени впереди мелькал свет. – Мы должны довериться тебе или ты сообщишь нам название острова, на котором обосновались сестры?

– Острова? – Шлем Гейнора потемнел, словно бы от недоумения, и на его ровной, иногда совершенно непроницаемой поверхности заиграли черные и синие блики. – Острова? Мы не идем ни на какие острова.

– А где же тогда находятся сестры?

– Там, куда мы направимся, хотя найти их, боюсь, будет нелегко.

– А куда же мы направимся, сэр? – с понятным раздражением спросил Уэлдрейк.

Шлем снова слегка наклонился, и опять словно в недоумении, а потом мелодичный голос самодовольно изрек:

– Я думал, господин Уэлдрейк, вы уже догадались. Завтра мы берем курс на Тяжелое море.

И только когда Улшинир скрылся за горизонтом, а рифы впереди все еще оставались невидимыми, Гейнор Проклятый отдал приказ «дать бедному ящеру немного света». Моряки подчинились с некоторой неохотой. Они стащили черную парусину, под которой обнаружились стальные прутья большой клетки; в клетке оказалось какое-то пресмыкающееся с шишковатой головой и двумя огромными глазами. Глаза моргали время от времени, затягиваясь зеленоватыми веками. Ноздри твари раздувались, а выступающая алая пасть то и дело открывалась, обнажая розоватый подвижный язык. Немалая масса этого чешуйчатого тела покоилась на перепончатых лапах – толстых, как стволы вяза. С каждым вздохом тело существа содрогалось.

Глаза, подобные темным полудрагоценным камням, нашли Гейнора и замерли на нем – он стоял внизу и смотрел на клетку. Красные пористые губы открылись и закрылись, чудище издало низкий стон. Не сразу, но Элрик все же разобрал слова:

– Я недоволен, хозяин. Я хочу есть.

– Скоро тебе будет позволено поесть, мой красавчик. Очень скоро. – Гейнор усмехнулся. Он поднялся по трапу, взялся за прутья клетки руками в боевых рукавицах и уставился на гигантского ящера, который по весу и размерам в пять раз превышал его самого.

У Уэлдрейка никакого желания приближаться к клетке не появлялось. Он отошел к Чарион Пфатт, которую позабавила его нерешительность. Девушка подошла к ящеру, который ответил на ее смех и воркование похрюкиванием и сопением.

– Что за жалкое создание, – сказал Элрик, не без сочувствия посмотрев на необычного ящера. – Где ты его взял? Уж не подарок ли это от графа Машабака – тварюга, которую даже Хаос не желает держать при себе?

– Хоргах – уроженец одного близлежащего мира, принц Элрик. – Гейнора явно забавляли эти вопросы. – Он поможет нам пересечь Тяжелое море.

– А что лежит за ним? – спросил Элрик, глядя, как Чарион Пфатт достала свой меч и почесала живот ящера, отчего тот захрюкал от удовольствия и вроде бы немного расслабился, хотя и давал понять всем своим видом, что голоден. – Хоргах – обитатель Тяжелого моря?

– Не совсем обитатель, – сказал Гейнор. – Но он знаком с этим необыкновенным морем. По крайней мере, меня в этом заверили. Я приобрел его у одних путешественников, с которыми мы встретились после того, как я потратил три года на его поиски. Я тогда плавал между островами в поисках Улшинира…

– В поисках тебя, Элрик, – пояснила Чарион. – Я знала, что ты здесь. А присутствие трех сестер я почувствовала позднее. Я думала, они следуют за тобой. Но ты тоже почувствовал их. Я не знала, что ты ясновидящий.

– Я не ясновидящий, – сказал Элрик. – По крайней мере, не в том смысле, в каком ты это понимаешь. Я прибыл сюда не по собственному выбору. Для тебя, как я вижу, со времени нашей последней встречи прошло несколько лет. Для меня же время как текло, так и течет, после того как я последовал за тобой в эту бездну Хаоса. Уэлдрейк странствовал не меньше года. А из этого вытекает, что. если мы найдем трех сестер или твою семью, Чарион, они к тому времени могут оказаться детьми или сморщенными старухами.

– Мне отнюдь не нравится вся эта кутерьма, – говорит Уэлдрейк. – Хаос никогда не был мне по вкусу, хотя мои критики и твердят обратное. Я воспитывался в убеждении, что существуют некоторые всеобщие законы, которым подчиняются все. Но когда я узнаю, что у этой гиперреальности есть всего-навсего несколько фундаментальных правил, которые тоже могут меняться время от времени, меня это беспокоит.

– Это беспокоило и моего дядю, – сказала Чарион. – Поэтому-то он и предпочел вести тихую семейную жизнь. Но в конце концов ему не позволили сделать этот выбор. Он потерял мою мать, своего брата и его жену – все они погибли из-за происков Хаоса. Что касается меня, то я приняла неизбежное. Я отдаю себе отчет в том, что живу в мультивселенной, которая хотя и следует, как мне сказали, разным тенденциям и направлениям, но подчиняется великой и ненарушаемой логике и настолько огромна, настолько разнообразна, настолько многомерна, что может показаться, будто ею правит случай. А потому я соглашаюсь с тем, что моя жизнь подчинена не постоянству, предлагаемому Законом, а неопределенности, обещаемой Хаосом.

– Пессимистический взгляд на жизнь, моя прекрасная леди. – Уэлдрейк не мог поступиться принципами даже ради любви. – Разве не лучше жить, признавая наличие некой неизменной логики в нашем существовании?

– Не заблуждайся на мой счет, господин Уэлдрейк. – Она с чувством прикоснулась к нему. – Я подчинилась неизменной логике – это логика силы и завоевания.

– Она сделала тот же выбор, что и мои предки, – тихо сказал Элрик. – Они воспринимали мультивселенную как некий набор случайностей и создали философию, чтобы как-то упорядочить то, что видели. И поскольку их мир управлялся по капризам Владык Высших Миров, то, по их представлениям, выжить они могли, только став максимально сильными – по меньшей мере, не слабее некоторых малых божеств. Настолько сильными, чтобы Хаос считался с ними, а не угрожал им и не уничтожал их. Но что в результате дала им эта сила? Еще меньше, чем получил твой дядя, сделав свой выбор…

– Мой дядя глупец, – сказала Чарион, ставя точку в этом разговоре. Она опять занялась ящером, который снова успокоился, пока Чарион щекотала его огромную спину своим мечом, и задумчиво поглядывала на горизонт, где начали появлиться темные зубчатые хребты – это были первые рифы, которые, согласно представлениям улшинирцев, разделяли обитаемый и необитаемый миры.

Теперь они слышали звук прибоя, видели, как волны накатываются на вулканическую породу, отчего та приобретает зловещий блеск.

– Я недоволен, хозяйка. Я хочу есть. – Ящер обратил свой взор на Чарион, и Уэлдрейк вдруг понял, что у него есть соперник. Он испытал странное чувство – смесь удивления, ревности и жуткого страха.

Элрик тоже заметил выражение ящера, когда тот поглядывал на Чарион, и нахмурился. Инстинкт предупреждал его о чем-то, но это предупреждение было пока еще неотчетливым. Он был согласен ждать, пока этот инстинкт не вызреет в нечто более определенное, пока не обретет словесную форму, не получит подтверждения, не станет мыслью. А пока он пошутил над Уэлдрейком и его заметным смущением:

– Не бойся, мой друг! Если тебе и недостает красоты этого парня и его специфического обаяния, то по уму ты его, несомненно, превосходишь.

– Беда только в том, мой господин, – не без самоиронии сказал Уэлдрейк, – что в делах любви ум не имеет ровно никакого значения! Еще не изобретена стихотворная форма, чтобы передать эту историю – о поэте, соперничающем с ящером. Ах, какая боль! Ах, какая неопределенность! Глупость!

Внезапно он замолчал: чудовищный ящер на его глазах повернулся к нему и взглянул так, словно понял все его слова. Потом он открыл пасть и медленно проговорил:

– Ты не получишь моего яйца…

– Именно, сэр. Именно об этом я и говорил моему другу. – Отвесив поклон, столь театральный и замысловатый, что даже Элрик не понял, какую роль играет поэт, Уэлдрейк отправился куда-то на корму, делая вид, что у него там дела.

Впередсмотрящий на мачте издал предупреждающий крик, выведя Гейнора из состояния полусна – он стоял, недвижно уставившись в море, словно его душа покинула тело.

– Что случилось? Ах да. Лоцман. Приведите лоцмана.

Наверх поднимается седой человек, кожа которого выдублена ветром и дождем, но не знала солнца, человек, чьи глаза боятся света, но в то же время и благодарны ему. Он потирает запястья, на которых еще видны следы веревки. Он вдыхает соленый ветер и усмехается про себя, вспоминая что-то.

– Лоцман, у тебя есть возможность обрести свободу, – говорит Гейнор, давая человеку знак идти на нос, который поднимается и опускается на волнах с элегантной резвостью. Ветер надувает парус, и корабль несется к скалистым берегам дюжины лежащих впереди островков, напоминающих коварные зубы в пасти, полной ревущей пены.

– Или убить нас всех и забрать с собой в ад, – беззаботно говорит лоцман. Ему лет сорок пять, его бородка поседела, как и шевелюра, а серо-зеленые глаза смотрят так пронзительно и странно, что сразу видно – он привык держать их в тени, потому что щурится под солнечными лучами, хотя они и светят ему в спину. Легкими движениями человека, который рад снова быть деятельным, он поднимается на палубу, проходит вплотную к клетке с ящером, словно каждый день встречается с такими животными, и становится рядом с Гейнором. – Я бы советовал тебе как можно скорее спустить этот парус, – говорит лоцман, стараясь перекричать усиливающийся ветер, – или поменять курс и подойти к островам с другой стороны. Еще несколько минут, и мы разобьемся об эти скалы.

Гейнор повернулся, крикнул слова команды, и Элрик с восхищением отметил сноровку, с которой работали матросы. Они развернули корабль так, что парус обвис на мачте, и сразу же опустили его, прежде чем ветер опять его наполнил. Лоцман похвалил моряков и отправил их на весла, потому что только так можно пройти между рифами на краю мира.

Теперь черно-белый корабль медленно двигался рядом с рифами, преодолевая сильное течение; несколько дюймов сюда, несколько – туда, иногда прикасаясь к рифу, но так легко, что удара никто и не чувствовал. Иногда казалось, что корабль протискивается между базальтовыми и обсидиановыми скалами, а ветер в это время завывал, прибой бурлил, а весь мир словно снова оказался во власти Хаоса. Лишь к полудню пересекли они первую полосу рифов и бросили якорь в спокойных водах между первой и второй полосами.

Лоцман распорядился хорошо накормить команду и дал ей отдохнуть. Преодолевать следующую преграду они будут только на другой день, сказал он.

На следующий день они снова предались бушующей стихии, а лоцман отдавал команды гребцам, и корабль двигался то в одну, то в другую сторону. Иногда лоцман несся по кораблю, чтобы самому встать у штурвала, иногда он забирался на мачту, чтобы освежить в памяти маршрут – было видно, что он не в первый раз проходит эти рифы.

Потом они оказались в спокойном океаническом потоке, струящемся над светлым песком, затем вышли на неподвижную воду, и лоцман дал команде отдохнуть до следующего утра.

Чтобы добраться до самой дальней гряды рифов, им понадобилось двенадцать дней. Они не без испуга смотрели на черные волны прибоя, которые маслянистой пленкой накатывали на массивный естественный барьер, созданный последней грядой островов, на берега, выстланные ровным вулканическим обсидианом. Волны Тяжелого моря двигались с размеренной точностью, они вздымались и опадали с мучительной медлительностью, а низкие звуки, возникавшие при этом, свидетельствовали о том, что голос этого моря по преимуществу не слышен человеческому уху, потому что над этими темными медленными водами висела гнетущая тишина.

– Мне это напоминает море холодного жидкого свинца, – сказал Уэддрейк. – Оно противоречит всем законам природы! – Сделав это замечание, он, однако, пожал плечами, словно говоря: «А что им не противоречит?» – Как тут может плыть корабль? Мне кажется, поверхностное натяжение слишком уж велико…

Лоцман, который стоял опершись о фальшборт, поднял голову.

– По нему можно плыть, – сказал он. – Это проверено. Это море находится между мирами, но есть народ, которому эти воды знакомы ничуть не хуже, чем те, что остались у нас за спиной. Изобретательность смертного может найти средства, которые позволят двигаться где угодно.

– Но разве оно не опасно? – спросил Уэлдрейк, с отвращением глядя на эти воды.

– Опасно – согласился лоцман. – Очень опасно. – Тон его ответа был беззаботным. – Хотя тут, я думаю, можно поспорить: а становится ли то, что нам уже знакомо, от этого менее опасным?

– Или более, – с чувством добавил Элрик.

Он еще раз окинул взглядом Тяжелое море и спустился в каюту, которую делил с Уэлдрейком. Тем вечером он не выходил оттуда – размышлял о вопросах, обсуждать которые с другими было невозможно, а Уэлдрейк присоединился к лоцману и команде, решившим отпраздновать успешный переход и выпить за удачу в будущем. Но если Уэлдрейк рассчитывал узнать о лоцмане что-нибудь еще, кроме того, что Гейнор взял его на борт всего за несколько дней до прибытия в Улшинир, то его ждало разочарование. Не увидел он там и своей возлюбленной Чарион. Что-то не дало ему вернуться в каюту – какое-то чутье, – и он остался на некоторое время на палубе, слушая, как ленивые волны набегают на отшлифованные водой обсидиановые скалы. Он размышлял о египетской Книге Мертвых и о погребальной ладье душ, о Чарион и о лодочнике богов Хароне. Ему эти воды и в самом деле казались водами загробного океана, омывающего берега Лимба.

Потом Уэлдрейк оказался у клетки, в которой спало чудовище – глаза его были закрыты, оно храпело, посапывало и шлепало своим дряблым губчатым ртом, и поэт в эти мгновения ощутил что-то вроде сочувствия к этому существу, которое, судя по всему, обманом было принуждено к какой-то сделке с Гейнором, как, впрочем, и все на этом корабле.

Он положил руку на резной фальшборт черного дерева, взглянул на луну, которая появилась из-за тучи, – ее лучи упали на чешуйчатые, кожистые складки плоти, почти прозрачные перепонки между огромными пальцами ящера, сидящего в клетке. Уэлдрейк задумался о том, как такая красота сосуществует с таким уродством. Потом он задумался о себе, ему пришла в голову фраза, некий ритмический куплет, и он принялся шарить по карманам в поисках чернильницы, пера и пергамента, а потом уселся творить в лунном свете, рассчитывая найти романтическую связь между поэтом Уэлдрейком и ящером Хоргахом, что было бы тем труднее, подумал он не без доли самодовольства, если пытаться сделать это, например, в форме двустопного хорея…

 
Оккультизм
Этих схизм,
Взвившись искрой
(Эвфемизм),
К героизму не зовет.
 

Он принялся строчить и остановился только утром, и тогда положил свою тоскующую голову на подушку в своей каюте и погрузился в сладчайший из снов о любви, какие он когда-либо видел…

На рассвете все, кроме Уэлдрейка, собрались на палубе. Они стояли, повернув головы к горизонту, где сгущались тучи, из которых моросил дождь. За ночь потеплело, и влажность была очень высокой. Элрику мешала одежда, он с удовольствием разделся бы донага. Чувствовал он себя так, будто его окунули в теплый мед. Лоцман находился на носу неподалеку от жабы, они словно бы совещались. Потом седой лоцман выпрямился и вернулся туда, где Элрик, Гейнор и Чарион стояли под навесом, по которому неустанно молотил дождь. Лоцман потер свой рукав.

– Эта гадость похожа на ртуть. Попробуйте немного – она вам не повредит, но сделать это почти невозможно, ее придется жевать. А теперь, принц Гейнор Проклятый, давай поговорим. Ты заключил со мной сделку, и первую часть нашего договора я выполнил. Ты говорил, что после этого вернешь мне то, что мне принадлежит. Ты согласился, что это произойдет прежде, чем мы пустимся в Тяжелое море.

Серо-зеленые глаза лоцмана застыли на шевелящемся шлеме. Это были глаза, почти не ведавшие страха.

– Верно, – сказал Гейнор, – такая сделка была заключена… – Он, казалось, помедлил, словно взвешивая последствия нарушения слова, потом решил, что ему выгоднее соблюсти договор. – И я, конечно же, буду придерживаться ее условий.

Он спускается с палубы вниз и скоро возвращается с небольшим свертком – возможно, это свернутый плащ – и передает его лоцману. На мгновение в этих странных глазах появляется блеск, губы искривляются в усмешке, а потом выражение лица седого снова становится безразличным. Взяв сверток, он возвращается к ящеру, чтобы перекинуться с ним еще несколькими словами. Потом он командует: «Впередсмотрящий, на мачту!», и «Гребцы, на весла!», и «Поставить парус! Ветер слабый, но попробовать стоит». Лоцман снует по палубе черного с желтым корабля, это настоящий морской волк, человек, который набил себе немало шишек, приобретая жизненный опыт, человек недюжинного ума – именно таким и должен быть капитан корабля. Он всех воодушевляет, поддерживает, он кричит, свистит, шутит, даже с огромным старым ящером, который выбрался из клетки, открытой Чарион, и переполз понемногу на нос, где лег рядом со скрипящим бушпритом. А корабль двигается вперед, он идет узким каналом, где белая вода встречается с черной, где воздушная пена встречает свинцовые капли, висящие в вязком воздухе. Нос корабля – узкий и острый как бритва, на манер бакрасимов Вилмирского полуострова, – врезается в инертную массу, а ящер отдает команды, переводимые лоцманом для рулевого; так входят они в Тяжелое море, в темноту, где само небо кажется чем-то вроде шкуры, от которой отражаются все звуки, эти звуки возвращаются приглушенными и напоминают голоса смертных, подвергаемых мучениям, и все эти бесчисленные голоса проникают в терзаемые уши экипажа и пассажиров, которые не могут слышать ничего другого. Они уже готовы просить принца Гейнора, который сам встал теперь у руля, развернуть корабль, иначе они все погибнут от этого шума.