Текст книги "Самурай и ивы"

Автор книги: Майкл Бишоп

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 5 страниц)

9. Душевное планирование

Джорджия/Квикег была чертовски рада уйти от флейты и скрипки с позирующим на сцене зомби. Это было хорошо само по себе, но у неё не было таланта Тайгера преобразовывать то, что называлось “ментальным”, в кинетические проявления своих инстинктов. Она продолжала рассматривать свои поступки и желания в том смысле, что она могла бы сбросить свои оковы и броситься во все тяжкие своей кипящей крови. Выпустить зверя наружу, как однажды сказал Тай. Он хорошо понимал это другое, потому что мог успешно выключать свой мозг во время пятничных ночных ритмичных телодвижений. Но они все хорошо понимали это другое, так как катались на роликах. И Тай, конечно, мог быть очень миленьким.

– Ты не слишком разговорчив, Басенджи, – сказала она, когда они свернули в коридор, уводивший от Кенотория.

– Ты сейчас тоже мало разговариваешь, Квикег.

– Нет, я просто думаю. Что это ты там такое вытворял? – и она улыбнулась. Казалось, мышцы на его лице напряглись. Такой чувствительный, что не мог пережить ни капли уксуса и упрекнуть её, что она не морщила свой носик от его нечастых интеллектуальных каламбуров. Хотя он и произносил их только с одной целью, чтобы она их не поняла. Но она не пыталась быть противной – Полагаю, что и ты думаешь, Басенджи. И о чём именно?

– О том, как быть басенджи – маленьким псом.

– Нет, ты не маленькая собачка. Держу пари, ты удивляешься, зачем я позвала тебя пойти туда, где мне и самой не нравится быть.

– Да, удивляюсь, – сказал он, соглашаясь.

– Вообще я тебя не звала. Это Тай позвал. А я уже сказала “Да”, после того, как Тай пригласил. Но я знаю, почему он так поступил.

– Почему? – теперь Басенджи был вежливым, учтиво спрашивая “почему”, потому что для него это было делать куда проще, чем грубовато прыгать рядом с ней. И она собиралась ему рассказать то, что ему следовало знать.

– Тай беспокоился о тебе, Басенджи. Он говорит, что ты работал как проклятый, чтобы забраться как можно глубже, и ты забрался туда, куда тебе позволил забраться город. Следующий шаг – это мусороперерабатывающие заводы, работающие на Уровне 13. Но, как и когда ты туда доберёшься, – как сказал Тай, это зависит от тебя самого.

Басенджи улыбнулся – что-то типа фырканья.

– Поэтому он и пригласил тебя пойти с нами. А теперь, когда мы идём домой, ты меня спрашиваешь, зачем мы ходим на эту делающую нас больными ритмику? Так?

Но остальной путь до своей квартиры они прошли молча, хотя Квикег мурлыкала под нос какую-то абракадабру, а один раз вслух пожелала себе новые ролики. У некоторых квартир, мимо которых они проходили, были открыты входные двери, и Квикег приветственно махала рукой тем, с кем была знакома. Солидарность против “подъёмников” и других хулиганствующих группировок.

Придя домой, она приготовила им пунш (так как смена кондиционирования воздуха переключила его на прохладный режим), в то время как Басенджи отдыхал на своём мягком стуле. Она уселась на коврик, и её ноги вздымались перед ним как столбы из полированного дуба. Басенджи позволил ей управлять тем, как он проведёт нынешний вечер, так, как никогда ранее не позволял. Это он чувствует свою вину за бонсай, решила она, и это была маленькая крупица того, что вертелось сейчас в её большой голове. За эти четыре месяца ей, наконец, удалось заинтересовать его хоть чем-то – хотя, если быть честным, оно было связано с ним самим.

Держа в своей руке кружку с тёплым ликёром, он сказал:

– Ты начала рассказывать мне, что должна объяснить, почему ты с юным Костурко ходишь на эту ритмику, хотя вы оба не испытываете любви к этому мероприятию.

При этом в одном из его влажных глаз начался какой-то тик.

– Ты хочешь это знать, Басенджи?

Если и вправду его это интересует, может он и не зациклен так сильно на себе самом?

– Пожалуйста расскажи, – ответил он, и это было ещё одним сюрпризом.

– Ладно, о’кей. Потому что мы роллеры. Ты знаешь, что нас на каждом уровне всего человек двенадцать – четырнадцать? Да. Город выбрал нас, так как мы хорошие – и даже Тая, чей отец помог ему попасть в наши ряды. Городские власти не согласились бы на это только из-за того, кем был его отец. Он может летать, то есть Тай. Он является подлинным роллером. И мы скрепляем внутреннюю нижнюю половину города в одно целое. Мы словно Пони-экспресс, воздушная почта 707. Мы скоростная элита Нового Тумбсборо. Все эти четыре месяца, что я живу здесь, в каких только закоулках я не побывала. Я отвожу письма и пакеты в разные коридоры. Я присутствовала при том, как сбрасывали тела двадцати мертвецов или около того в конвертер мусороперерабатывающего завода, в том числе старую женщину. Я была одета в униформу, похожую на фольгу, и держала специальное приспособление, чтобы они все не рассыпались. По крайней мере, я четыре раза проскакивала мимо банд натянувших на голову колготки “подъёмников”, а также неоднократно была на заменах на более высоких уровнях. Мы все делаем что-то подобное, Басенджи, и счастливы от такой работы.

Рассказывая, она смотрела на Басенджи и отмечала для себя, какие странные у него сейчас глаза и какой он сам весь странный.

– И однажды члены Городского Совета и Палаты представителей, и даже рядовые чиновники, сказали: “Хватит больше здесь внизу всяких тамтамов, а также топоров и бивней слонов” и предложили нам постигать ритмику. И она не убила нас – мы же роллеры. Мы держим свою голову холодной. Под словом “мы” я подразумеваю роллеров 2035 года, когда были приняты Эдикты Сокращения. Но разницы никакой нет – роллер есть роллер и спустя одиннадцати лет. Итак, мы – теперешние и те, что вступили в их ряды ещё одиннадцать лет назад, – ходим на то, что нам предложили. И некоторые из нас обманывают этих членов совета, научившись любить это дерьмо, которое нам сюда поставляют в виде музыки.

– А вы уверены, что они не обманывают вас, принуждая любить эту ритмику? – проговорил Басенджи. – Может, они этого и хотели?

– Нет. Может так показаться, но нет. Они не хотели, чтобы мы её полюбили, они хотели, чтобы мы просто ей занимались. Но мы знали, чего они хотят, всё время знали, – и мы нарушили их планы, полюбив ритмику, после того как поняли, что вынуждены будем ей заниматься.

– Но вы не любите её, Квикег.

Проклятие, он слушал её очень внимательно – внимательнее, чем ей хотелось. Его голодные раскосые глаза выпивали пунш и съедали всё, что она говорила: ам-ням-ням.

– Нет. Но это терпимо, и я это выдерживаю, потому что знаю, что я роллер. И это компенсирует ту музыку, что они украли у нас в 35-м.

– Тебе было семь лет тогда, – сказал Басенджи. Они замолчали. Через какое-то мгновение он наклонился в её сторону, и она могла видеть седину в его угольно-чёрных бакенбардах.

– И ты никогда не уставала? – спросил он. – Не чувствовала себя больной после этих прыжков вверх-вниз в этом безобразном зале? От этого бесконечного беганья, словно по замкнутому кругу? – Он говорил эти слова, отталкиваясь от своих ощущений. Но и от её тоже.

– Нет, – ответила она. – Не уставала. Ты знаешь, что такое вольное планирование?

Он помотал головой.

– Это выражение используется для обозначения того, что делает самолёт, когда у него отказывают двигатели. Здесь внизу мы планируем после хорошей гонки по коридорам, от которой наши шарики в ботинках крутятся как ненормальные. Да. Настоящее планирование. Твоё тело скользит как ракета или стрела, голова вздёрнута, весь напряжён и полагаешься только на свои мышцы, чтобы не упасть. Душевным планированием мы это называем – всё становится гладким и пушистым. И это ощущение делает нашу жизнь очень классной, Басенджи. Оно лучше, чем спиртное или новые персики – оно превосходит всё, о чём я могу только подумать. Делая это, ты забываешь о бетоне, о всех этих этажах и о том, что больше никогда не увидишь Луны. Это так и есть. Это настоящее душевное планирование. О чём тебе, Басенджи, и говорил Тай. Вот почему мы роллеры.

Квикег замолчала и присмотрелась к лицу своего сожителя по квартире. Оно покраснело – краснота разлилась по его светло-коричневым щекам. Чёрт, она снова его позорит. Кондиционирование воздуха нивелировало тепло от пунша, и её ногам стало холодно. Она пересела, убрав ноги под себя, при этом совсем не обратив внимание на то, в каком порядке была её юбка. И вот сюрприз – он совсем не спешил отводить свой взгляд от неё и её юбки.

Хорошо ли это было для него, ведь он был чопорным как джентльмен – что бы ни значило это слово. Тай очень часто употреблял его, и отчасти оно подходило Басенджи. В их трёхкомнатной квартире с ванной комнатой между двумя спальнями крайне сложно проявлять чрезмерную стыдливость, ритуальную или настоящую, если вы только не мастер в этом деле. Но Басенджи был им. Он всегда был полностью одетым, а если она роняла перед ним полотенце или появлялась со сна из своей спальни в одной только ночной рубашке, о-оп, он тут же поворачивался и чопорно, как джентльмен, выходил из комнаты.

Но сегодня вечером его щёки выглядели так, словно их кто-то грубо ущипнул, а её манипуляции со своими зулусскими ногами прямо перед ним, никак его не обескураживали. Его глаза пробежали по всему её телу, в них сверкал разбуженный пуншем юмор.

– И что ты будешь делать, когда станешь старой для роликов?

– Ну, я собираюсь заниматься этим, по крайней мере, лет до сорока. Люди начали раскатывать на роликах по городу ещё за десять лет до моего рождения.

– А затем что? После сорока лет? Ты проживёшь больше шестидесяти лет.

– Буду делать что-то. Я умру в замечательный 2128 год, когда Купола уже не будет и земля станет такой, какой она была раньше.

– Ну а что произойдёт до этого, когда ты уже перестанешь кататься на роликах?

– Дети. Я буду растить своих детей, а когда стану слабенькой, попрошу своих детей общаться и ухаживать за мной. Если я буду нуждаться в этом. Или захочу этого.

– Я как ты будешь знать, что не хочешь, Квикег?

– Я похожа на мою мама, а ей никого, кроме моего папы, не надо. Она любит всех нас, я знаю, но, если с нами что-то случится, она не расклеится. И не упадёт духом. Как и я.

– Может быть, – сказал он несколько нагловато и отвёл от неё взгляд. Он прошептал: “Дети”, словно не мог поверить в это слово.

Квикег отметила про себя, что Басенджи налил себе вторую порцию и стал цедить напиток маленькими глотками. Но он ни о чём не говорил, хотя она и плюхнулась перед ним в совсем нескромной позе. Он пошёл спать на свой стул. Спасибо, спасибо тебе за волнительный вечер. Да, вот что это было – волнительный вечер. Самый обещающий из всех вечеров, что она провела вместе с ним в этой квартире. Он был таким миленьким … Басенджи …

Квикег убрала с его коленей тяжёлую кружку и сняла с него обувь. Затем с кружкой в руке она стояла перед гравюрами Роквелла. Её поразило, что она похожа на родителей из Свободы от Страха, укладывавших детей спать, а в это время “гребенщики” бьют граждан на верхнем уровне, а “подъёмники” терроризируют пешеходов на нижних уровнях. В их квартире, правда, было уютно, и была комфортная обстановка. Печальное умиротворение охватило Квикег. Дрожа от боли, она поставила кружку на кухонный стол, выключила свет, разделась и легла на свою кровать, таращась в непроницаемую тьму. Её руки легли на нижнюю половину живота, кончиками пальцев она стала вдавливать жёсткие волосы в самом его низу на лобке. Каким устойчивым и большим был мир. Она почувствовала свою связь со всеми в нём и ощущение всеобъемлющей дружбы.

Она ещё очень долго укладывалась спать …

10. В спускаемой кабинке лифта

Саймон Хадака Фаулер, по-другому Басенджи, проснулся и встал со стула, на котором его оставила Квикег. Он не видел никаких сновидений, в том числе и того сна, в котором он крошечный пытается влезть на полки в его патио за теплицей. Обычно он не ходил в магазин Кудзу по субботам, по крайней мере, не открывал его для покупателей, чтобы не вредить растениям в Шаббат. Но в это утро он вошёл в свою комнатку и тихонько переоделся. Он ушёл из квартиры за два часа до того времени, когда городские метеорологи включали дневной свет.

Проходя мимо её спальни, он остановился.

– Квикег, – позвал он.

Никакого движения в ответ. Светящийся циферблат часов над кухонным столом давал слишком мало света, чтобы можно было что-нибудь разглядеть. Очень хорошо.

Басенджи вышел. Через коридоры Девятого уровня, потом лифтом наверх, далее по пешеходным дорожкам в этот немного неприятный район, в котором магазин Кудзу пытался соединить разрушающиеся здания-монстры своими цветочными цепями.

На входной двери он переключил надпись на ОТКРЫТО. Войдя в теплицу, под флуоресцентным светом в ней он работал с растениями, пока искусственно включённый рассвет не дал ему достаточно света, чтобы выйти в патио.

Утро прошло, и за это время у него даже было несколько покупателей. Но он постоянно думал о Квикег. Вдруг он помотал головой и сказал: “Дети”. Она видимо подумала, что когда твои силы иссякают, ты полагаешься на своих взрослых детей? Ну не во всём, конечно. Она рассчитывала и на свои силы также. По примеру своей матери – так она говорила.

В час полудня, когда было следующее изменение, Басенджи взглянул на формируемую им иву, которая стояла под навесом. В двух закрытых тёплых местах с мхом сфагнумом уже начинала зарождаться жизнь. У него появилась надежда. На это уйдёт год…

Он полил все стоявшие на полках растения. Затем взял бонсай с ивой, с которой ничего не делал, и пошёл вместе с ней к выходу из магазина. Закрывал дверь на ключ он весьма неуклюже, держа в руке миниатюрное деревцо в мелком восточном горшке, и долго провозился с замком.

После этого он направился к лифту в здании Нового Персикового Дерева с плакучей ивой в руках, которая наполовину скрывала его лицо. В лифтовой кабинке его окружали семь или восемь чёрнокожих мужчин и женщин, и Басенджи пытался притворяться, что не прижимает изо всех сил горшок с ивой к своему животу и груди. Со всех сторон стали раздаваться смешки. Грубый Большой Подвал потом поглотил их всех, представ, словно непреодолимая стена воды.

– Что это там у вас, мужчина?

Басенджи собирался было отвечать, но его опередили.

– Куст. Он несёт его домой.

– Это не куст, Джули-бой, это дерево.

– Да, и у него не получилось нормально вырасти, вам это любой скажет.

– И зачем вы тащите это милое дерево в подвал? – спросила его какая-то женщина. – Оно не должно находиться внизу – ни в коем случае.

Басенджи опять не дали ответить.

– Он несёт этот куст своей собаке, – проговорил Джули-бой. – Скорее всего, он спрятал пса в своей квартире.

– Пса?

– Да. Маленького пса, который не производит много шума. Чтобы его не затаскали по судам всякие тролли.

– Это дерево для украшения, – сама себе ответила женщина, задававшая вопрос.

– Он несёт его своему псу.

Вокруг него роились домыслы, забавные домыслы. Он не мог вставить ни слова. И вот все они достигли дна, больше нигде не останавливаясь: экспресс до Девятого уровня. И все они вышли.

– Он несёт это своему псу, – настаивал Джули-бой. – Тому уже не надо будет задирать свою лапу на стену.

– Грёбаное дерево, – сказал кто-то. – У вас грёбаное дерево.

И это вызвало взрыв смеха, тем более женщина, ехавшая с ними в лифте, уже ушла далеко от них. Сказавший это, выглядел самодовольным. Однако, когда все разошлись по своим коридорам, этот худой человек со светлыми глазами подошёл к Басенджи.

– Заботьтесь о нём, – сказал он. – В таком месте растение погибнет. Имейте это в виду.

И после этого он тоже ушёл.

Басенджи аккуратно удерживая бонсай, наконец, отошёл от лифтовой площадки и вступил в плохо освещённый холл, от которого свернул в широкий коридор, ведущий к его квартире. Подойдя к ней, он переложил свою иву в руках, освободив большой палец правой руки. Приложив его к электрическому глазку, он открыл дверь.

11. Декламируя стихотворение

Квикег, проснувшись, была удивлена и разочарована тем, что Басенджи уже куда-то ушёл. Стоя за кухонным столом в своём пеньюаре, она ела из миски хлопья (чешуйки, напоминавшие раскрашенные ногти, превращавшиеся в мягкую пасту, когда она перемешивала их ложкой) и пила быстро растворимый апельсиновый сок. Она мурлыкала какую-то абракадабру и давила голой ногой воображаемые виноградины – мускатные виноградины. Её отец называл их мускатины. Этот сорт винограда иногда продают в магазине Дикси – съедобные яблочки в супермаркете на Четвёртом уровне. Парни на кассах и упаковщики, похоже, не знают, откуда его привозят – а он рос повсюду за Куполом, за пределы которого они давно уже не высовывают свой нос.

“Держу пари, что Басенджи мог бы выращивать его в магазине Кудзу”, – подумала она, – “если бы у него хватало для этого места. Но лишнего места у него нет.”

Она надела платье, натянула колготки телесного цвета. Что она собиралась делать? По магазинам ходить не планировала. Роквелл. Она села на стул Басенджи и стала рассматривать гравюры. Какой-то выступ кольнул её в спину.

– Ой.

Это оказался уголок старого потрёпанного блокнота, застрявшего между спинкой стула и мягким сиденьем. Квикег вытащила его и стала листать.

Господи, какие запачканные страницы. Басенджи писал таким крошечным почерком, что она еле разбирала написанное – словно этот блокнот был последней бумагой в мире, и Басенджи крайне экономно тратил её. Она с силой повернула страницы, и блокнот раскрылся ровно посередине. На раскрывшихся страницах почерк Басенджи оказался ещё плотнее, чем в остальных местах. Она прочла:

Бушидо есть путь воина. Но наш инстинктивный бушидо вытекает из нас самих. А многие из нас забыли, что вне Купола существует ужас, заставляющий нас находиться внутри его. В любом случае…

Этого было для неё вполне достаточно. Бушидо. Буу-ШИИ-доо. И что это такое? И некоторые другие слова на странице также показались ей забавными. Она стала листать назад, торопливо переворачивая страницы. Это был своего рода дневник, только не очень аккуратно заполняемый. Он начинался с 2039 года – то есть семь лет назад. Год или два вроде были пропущены. Она перестала листать, когда наткнулась на это:

ты дал мне иву

с любовным протестом.

но растение стало

не тем украшеньем,

а странным местом

женских мотивов;

Вау. Квикег прочитала это стихотворение вслух. Оно не было лучшим, но на этой странице блокнота явно выделялось. Оно было выразительным и было ей понятно. Квикег продекламировала другое:

и хотя я должен идти

сквозь сад, кисло глядя

на твоё повеленье

и моё волненье,

ива станет живой

и укажет мне – вор.

и что отняло те дни,

носимые мною как листья

Декламируя вторую строфу стихотворения, Квикег встала со стула и стала расхаживать по комнате. Она читала вслух, пока не дошла до слова “листья”, а затем остановилась. Одновременно она и замерла, что было неожиданно, так как её почти охватил поэтический экстаз. Дальше также шли две строфы, но Басенджи их жирно замарал – уверенными красными штрихами. Он так плотно их начертил, что она не смогла разобрать ни единого слова в этих строфах.

Она вернулась к началу стихотворения, активно жестикулируя рукой и расхаживая туда-сюда мимо каменной полки. Стихи были неплохие, или не очень плохие. Во всяком случае, читая их не в первый раз, она поняла, что они о том бонсае, который она хотела вчера купить. Ну, или о другом очень на него похожем.

В конце страницы Басенджи написал дату – зима 2041 – и два слова “Эдипова чушь”.

Квикег положила блокнот обратно на стул, засунув туда же, откуда она его вытащила. Ещё несколько минут она расхаживала, напевая разные вариации фразы “ты дал мне иву”. И куда Басенджи ушёл? Может, чтобы закрыть магазин на воскресенье. Во всяком случае, если бы он не ушёл, то сгорбился бы над своим дисплеем и барабанил свои статейки в Журнал Состояния. Вчера вечером была случайность, просто случайность.

Часы над кухонным столом показывали 11.10. Квикег вернулась в свою спальню и позвонила на квартиру Таю Костурко, проживавшему на более высоком уровне в этой же Башне.

Ей очень вежливо ответила его мать, а потом позвала Тая.

Квикег сказала ему:

– Жду тебя за ленчем в супермаркете Четвёртого уровня.

– Спать хочу, – пробурчал он.

– И сколько ты там вчера ещё оставался.

– Пока не закончилось. Было великолепно. Все так говорят.

– Но я есть хочу, Тайгер.

– И где, в супермаркете?

– В магазине Дикси-Яблочко.

–Ладно, через тридцать минут.

– До встречи.

Быстро-быстро она приняла душ-спрей, который не принимала перед сном. После этого надела летнее платье – оранжевое с жёлтым.

Возможно, у них есть в продуктовом отделе мускатины, которых доставили по океану из Востока или Мадагаскара (ха-ха), а может и из лесов Кудзу, куда по слухам, никто не осмеливается больше заходить. Если мускатины есть, она купит немного для своего отца. Прошло уже больше двух недель, как она посещала Бондвиль. Она возьмёт с собой Тая и познакомит со своей мамой …

Квикег вышла из квартиры за пятнадцать минут до субботней перемены работы, и поднялась на Четвёртый уровень ещё до того, как толпы запрудили коридоры.