Текст книги "Самурай и ивы"

Автор книги: Майкл Бишоп

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 5 страниц)

12. Саймон Хадака Фаулер

Квартира была пуста. Но он увидел на кухонном столе миску, в которой на дне лежали остатки хлопьев, и стакан с небольшим количеством сока. Рассматривая ветви ивы, он увидел над остатками завтрака часы, показывавшие 12.40. Они показывали точное время, так как всеобъемлющей сетью были соединены с Часами, которыми управлял компьютер, установленный в башне Нового Персикового Дерева. И что это значит? Он был разочарован тем, что Квикег не оказалось дома (это разочарование стало необычным ощущением для него, как он понял), но был немного доволен тем, что время для него не играло особой роли. Разочарование и удовлетворение противоречили друг другу, вызывая у него некое квази-умиротворение.

Поставь бонсай куда-нибудь, Саймон.

Продолжая держать растение, он осмотрелся. Куда поставить? На то место, где он будет смотреться лучше всего. Прекрасно. Но центральная комната их квартиры не подходила по многим параметрам. Возле его стула? У какой-нибудь стороны кухонного стола? Под гравюрами Роквелла? Ни одно из этих мест не годилось.

Ну что ж, было совершенно понятно, зачем он принёс иву на Девятый уровень – как ему, так и Квикег. Бонсай надо поставить так, чтобы они, обменявшись взглядами, недвусмысленно всё бы поняли.

Очень хорошо. Поэтому Саймон Хадака Фаулер отнёс горшок с растением в спальню Квикег (он впервые переступил через порог этой комнаты) и поставил его в футе от её кровати. Она бросила свою ночную рубашку, как он заметил, на подушку. Её присутствие, её аура ощущались в комнате как некие пикантные благовония, ещё не успевшие выветриться. Это было хорошо, так и должно было быть.

Но беспорядок на кровати плохо гармонировал с миниатюрным деревом, но так как он не мог прикоснуться к её ночной рубашке, он не мог прибрать постель. Тогда Басенджи передвинул деревцо к дальней стене спальни. Затем он сходил в свою комнату и принёс свёрнутый бамбуковый коврик и небольшой лист рисовой бумаги, также скрученный в трубку. Он подстелил бамбуковый коврик под блестящий горшок, в котором находилась ива, и прикрепил бумажный свиток к стене, наподобие той ленты, которую прикрепили Тай с Квикег к гравюрам. Он вышел и вновь вернулся. На этот раз он принёс и поставил на коврик рядом с бонсаем фигурку восточного воина, поднявшего меч.

Свиток, дерево, фигурка формировали тройственную конструкцию. Это хорошо. Это то, что и следовало сделать. В свитке было коротенькое стихотворение, которое он написал ещё будучи мальчиком:

Луна и гора

Пишут письма друг другу:

Это летят облака.

Отец критиковал его за то, что он напутал со слогами и написал о недоступных вещах – луна, гора, облака. Мать похвалила его, сказав, что всё хорошо. Он никогда не стремился что-то исправить в стихотворении.

Саймон Фаулер вернулся в свою спальню, снял брюки и тунику, и выполнил свой ежедневный набор физических упражнений, которые не сделал утром. Затем он принял спрей-душ, ощущая на стенках кабинки прохладные капли от предыдущего спрей-душа, который принимала Квикег. Они ещё удерживали запах её чистого тела.

Саймон оставил на кухонном столе свой обед. Он прекрасно знал привычки Квикег и понимал, что у него впереди в одиночестве целый день, а может и вечер. Всё хорошо. Его душа отдыхала. Небеса примут Саймона Хадаку Фаулера: луна, гора и облака. Впервые за одиннадцать лет ему показалось это совершенно неизбежным. Остались только требования совести и чести. После обеда он уселся за компьютер и начал писать свои статьи в Журнал Состояния.

13. Свадебные колокольчики

Тай Костурко и Квикег пришли сразу после восьми часов, улыбавшиеся и сильно взбудораженные. Они долго лежали друг на друге в старой спальне Джорджии в доме, находившемся в районе Бондвиль, настолько опустошенные, что не имели сил не только надеть свои одежды, но и даже слезть друг с друга. Длинная рубашка парня с вышитыми цветами, которые росли и вверх, и вниз по рукавам, можно было надеть как на одну, так и на другую сторону – отличить было невозможно. Также пылающий шарф Квикег походил на использованную салфетку для лица – был весь безобразно измят.

Фаулер, когда вышел из своей комнаты поприветствовать их, мгновенно отметил это, поняв, что между ними был сексуальный контакт. Интенсивный сексуальный контакт. Этот контакт и раньше очевидно выпячивался из их жестов и светящихся лиц, но тогда Басенджи был равнодушно-безразличен к этому. Сейчас ему было не безразлично, и он улыбался.

– Басенджи, – сказала Квикег и положила свою ладонь ему на плечо. – Мы собираемся пожениться – Тай и я.

– Да, это так, – подтвердил парень, улыбаясь и не понимая, что ударяет этой фразой по защитной улыбке Басенджи. Тот вытащил из-за спины свой потрёпанный блокнот и опустил его на пол так осторожно, словно он был какой-нибудь инкунабулой.

– Очень хорошо, – ответил Фаулер. – Поздравляю. Поздравляю вас обоих.

– После того, как Кви … – Тай прервал себя и кивнул почтительно на девушку, – после того, как мисс Джорджия Кауторн позвонила мне сегодня утром, моя мать дала мне почтовый адрес. И Жилищный Департамент властей Городского Ядра сообщил, что я могу получить свою собственную квартиру. Они сказали …

– Ну, ему помог его папа – вот как это получилось. Как долго нам придётся ждать, Басенджи, как быстро они подберут нам хорошее местечко?

– Ну, мой отец, мисс Кауторн, хотел, чтобы я ушёл из дома. Насколько я могу понять, и моя мать тоже этого хочет. Но я возражаю. Жилищный Департамент обещает квартиру только для двух лиц, мистер Фаулер, на уровне 3, но заявка на двухместные апартаменты может быть отменена, из-за того кем является отец заявителя Т. Л. Костурко. Я не хочу этого, но я и не хочу всё время жить со своими родителями. И когда я встретил Квикег в магазине Дикси-Яблочко – то есть мисс Кауторн, я имею в виду, – Я сказал ей: “Переезжай ко мне”. Но она ответила: “У меня уже есть сожитель по квартире”. Я сказал: “У тебя нет нормального партнёра по сгонке веса, которого надо официально оформить”. “Нет”, ответила она. Тогда я сказал “Хорошо, давай оформим официальный договор со всеми опциями и необходимыми пунктами, чтобы обеспечить всё до дня свадьбы”.

– Которая состоится в следующую субботу.

– И она ответила “О'кей”. Так что по этому договору я оставлю вас без сожителя по квартире, мистер Фаулер. Однако, Жилищный Департамент не лишит вас квартиры из-за свадьбы. У вас будет льготный период, в течение которого вы сможете отобрать любого, кого хотите, из списка пяти первых на переселение. Такого ни вы, ни Квикег не могли сделать, когда сами были на вершине списка на переселения и когда вас свели вместе. Поэтому надеюсь, что вы не будете злиться на меня, что я украл вашего сожителя по квартире.

Казалось, парень никогда не был ещё таким серьёзным – ни когда объяснял надписи на гравюрах, ни когда инструктировал по теории и практике ритмики.

– Нет, всё хорошо, – сказал Басенджи им. – Но я прошу включить в договор один пункт, дающий мне привилегию посещать вас.

– Да, – ответила Квикег. – мы включим тебя. Правильно, Тай?

Тот кивнул и как бы написал на своей ладони памятку об этом самому себе.

– Мистер Фаулер, мы уже посвятили в наши дела родителей Джорджии и вас. Но мне осталось сообщить эти новости Уорду Репу Костурко и его супруге, что я с радостью, – он потёр свои ладони, – сделаю.

Он засмеялся каким-то нелепым смешком. Затем посмотрел на Квикег.

– Завтра воскресенье. Обязательно встретимся. Давай днём около трёх. Идёт?

– О'кей. Ты расскажешь им обо мне, скажешь, что я также катаюсь на роликах, как и ты.

Она подняла его со стула Фаулера.

– Всего хорошего.

Они чинно поцеловались, хотя он и не думал, что чинность его украшает. Они просто выражали спокойствие, к которому пришла их привязанность.

– Доброй ночи, мистер Фаулер, – произнёс Тай Костурко. Он вышел в коридор, где сразу же был поглощён красным туманом, висевшим там повсюду.

14. Джорджия Кауторн

Она была высокая, очень высокая. Какой выглядела вчера у перил автомата в сепермаркете Объединённых Богатых, перед тем как встретилась с Тайем, и когда смотрела вниз на пешеходов через тонированное стекло. Мир лежал перед ней словно на карте, которую они изучали по географии: по одну сторону была Африка, а по другую – Америка. И легко можно было упасть, как на школьной доске, с любого конца в поддон для мела. И она скользила по ландшафту туда-сюда.

– Привет, Басенджи! – окликнула она его, направляясь в свою спальню. – О чём размышляешь, что доказываешь?

– Я показываю, – сказал он, находясь сразу позади неё. Он шёл за ней следом, чего никогда ранее не происходило – он никогда так не делал. Но когда она повернулась и посмотрела на него из тёмной комнаты, он оказался на её пороге. Как маленькая собачонка, которую бросили одну на весь день – глазки умоляющие, хвостик виляет из стороны в сторону. Только у Басенджи руки были сложены, и он стоял прямо и неподвижно на краю света и тьмы на пороге её спальни.

Стоя лицом к нему, она включила свет.

– Привет, – сказала она ещё раз, улыбаясь. Подтянутый и чопорный он смотрел как-то по-дьявольски, что-то колдовское светилось в его японских глазах. Прошлый вечер не был случайностью. Он каким-то образом преобразился, складки его души испарились, словно он повесил её на ночь просушиться. Аккуратный снаружи и аккуратный изнутри – таким сейчас был Басенджи.

Не расцепляя своих рук, он указал на стену позади неё. Джорджия повернулась посмотреть. Она увидела иву, чей голубой керамический горшок сверкал многочисленными огоньками.

– Ох, Басенджи, – сказала она и, подойдя к иве, опустилась на колени. – Ты отдаёшь мне её?

– Нет, – ответил он.

Её голова подпрыгнула вверх, рот искривила гримаса, но в последний момент она остановилась, чтобы не произнести непроизвольное ругательство.

– Я не могу – если она не будет находиться бóльшую часть времени снаружи, она погибнет. Как я и говорил вчера, ей нужны погодные условия. Но мы можем держать её здесь в течение уикенда. Ты можешь хранить её у себя.

– И она не погибнет за это время?

– Не должна. Два дня здесь внизу не должны её убить.

Он продолжал неподвижно и напряжённо стоять возле двери.

– Садись, Басенджи, – она указала ему на кровать. Он было хотел возразить, но она, только увидев его намерение, сразу сказала: – Давай, садись. Тай уселся на твой стул, а ты давай шлёпайся на мою кровать. Располагайся.

– Я и так свободно себя чувствую.

Однако он сел, как она ему сказала. В это время Квикег взяла в руки бронзовую статуэтку самурая.

– Композиция с бонсаем очень символична, – проговорил он, – если ты хочешь устроить её правильно. В ней всегда определены три точки фокуса, и дерево не обязательно является основной. Но оно всегда представляет один из углов треугольника, символизирующего Землю.

– Ну, с этим вроде бы понятно. А для чего нужен он? – она покрутила фигурку воина с мечом, а потом поставила её обратно туда, откуда взяла.

– Она символизирует Человека, – он показал на стену над её головой. – Свиток представляет Небеса. Вместе они являются тремя главными аспектами вселенной: Небеса, Земля, Человек. Это в синтоистком каноне, кажется. Точно не помню.

Джорджия встала, чтобы внимательно рассмотреть свиток из рисовой бумаги, и прочла: “Луна и гора пишут письма друг другу: это летят облака”. Как замечательно. Данное стихотворение показалось лучшим из всех, что она видела в его блокноте. Она посмотрела на него, сидевшего на её кровати. Рубашка расстегнулась у воротника, и ниже горла были видны тёмные вьющиеся волосы (грудь Тая была нежной и голой как у ребёнка). Также от Басенджи шёл аромат мыла.

– Каждая вершина треугольника, – говорил он, – также отражает жизненно важный атрибут человека. Небеса – это душа, Земля – это совесть, а Человек – это честь. Нужно отразить все эти три качества. – Его глаза были наполнены радостью, как у проповедника, который любил выпить. Выпить без всякого повода. Она улыбнулась ему, когда он замолчал. – Это не синтоизм, не мусульманство, не орто-урбанизм. Это моё собственное построение.

Она села рядом с ним. Они смотрели на композицию вместе.

Джорджия Кауторн взяла левую руку Басенджи, огрубевшую от черновой работы в магазине Кудзу, и легонько укусила её в сеть морщин между большим и указательным пальцами. Затем она опустила эту не сопротивлявшуюся руку вниз к подолу своего в оборках жёлтого платья и помогла ей задрать его до бедра. Казалось, его рука знает, что делать. Оставив её на том месте, она стала расстёгивать свою блузку.

– Тебе не трудно?

– Нет, – ответил он. – А тебе?

Это был игривый вопрос, а не серьёзный. Она могла сказать ему, что его брови, когда он задавал его, искривились наподобие маленькой буквы v.

– Ну, я как раз сейчас и собираюсь подумать об этом.

Она поцеловала его в губы и опустила свои руки на его талию. Он, повернувшись, нежно, как джентльмен, опрокинул её на спину так, чтобы её голова точно упала на небрежно брошенную ночную рубашку.

Всё остальное произошло так, как и должно было произойти, хотя ей и пришлось дожидаться конца первого раунда, чтобы полностью снять всю свою одежду. Затем она встала, выключила свет и быстро вернулась обратно к мускулистому Басенджи с грудью, поросшей вьющимися волосами. Они лежали вдвоём в её постели, и её голова покоилась на его груди. Она ощущала усталость во всём теле, её руки и ноги отяжелели.

После того, как всё закончилось, она сказала ему:

– Мы приглашаем тебя на свою свадьбу, Басенджи.

– В следующую субботу?

– Да, если мы с Таем успеем получить все бумаги.

– Ну, надеюсь, вы успеете их получить. – Он думал о чём-то ещё, тогда как она стала думать о том, что завтра они с Таем поднимутся на верхний уровень и будут заполнять всякие там пункты и много чего другого. Может быть, даже они смогут ухитриться и выпросят разрешение кататься на роликах на том же самом этаже, где и будут жить, без помощи отца Тая.

Потом она сказала:

– Ты так одеваешься, что постоянно прячешь все свои мускулы.

И стала щупать их.

– Я отжимаюсь от пола, – сказал он, и затем добавил, как хвастливый мальчишка; – И занимаюсь йогой.

Она засмеялась.

– Ставлю на то, что ты сможешь научиться кататься на роликах. Ставлю и на то, что ты даже сможешь научиться летать на самолёте, если только начнёшь этим заниматься.

15. Гериатрический хостел

Положив свою ладонь на голое девичье плечо, Саймон Фаулер сказал:

– Я хочу рассказать тебе одну историю, Квикег, которая случилась одиннадцать лет тому назад. – Всю свою жизнь после случившегося он искал, кому рассказать её, и до сих пор единственного слушателя он находил только в лице своего собственного блокнота. – Полагаю, это моё признание.

– Если это произошло одиннадцать лет назад, видимо, это случилось не со мной.

Он замолчал. Она вообще его слышит?

Она почувствовала его волнение.

– Нет-нет, всё хорошо. Я не про то. Продолжай, Басенджи.

И тогда он сознался, сделав для своей совести то, что Квикег, Тай Костурко и бонсаи каким-то образом смогли сделать для его души.

– Одиннадцать лет назад я поместил свою мать в Гериатрический хостел Городского ядра. Ты знаешь, что это такое?

– Полагаю, что да.

– Ну, это место для старых людей, которое одновременно является для них и больницей и общежитием. Некоторые из стариков фактически не были больны и проживали в отдельном крыле, считай, гостинице. Большинство, кто оказывался там, просто ожидали своей смерти. Называется оно Гериатрический хостел, но это название совершенно противоречиво, так как по сути заведение должно давать надежду, но вы знаете, что никакой надежды уже нет.

– Я не понимаю, какую надежду может давать здание, переполненное старыми людьми, – проговорила девушка. Она, улыбаясь, ждала его ответа, который он не спешил давать. – Это такая шутка, Басенджи? Один из твоих заумных каламбуров? Ты не один такой умный, способный их выдумывать, имей в виду, – прыснула она. – И хороший тоже не один.

– Туше, – его поддели, должен был он признать. Спасая лицо, он ущипнул её за сосок. – Можно мне закончить.

– У-ух. Да-а. Не делай так больше.

И Джорджия Кауторн стала слушать историю о том, как он поместил свою мать, Казуко, родившуюся в 1970 году в реконструированной Хиросиме, в городской Гериатрический хостел. Его матери было только шестьдесят пять лет, но он заботился о ней, как о маленьком ребёнке шести или семи лет, после того, как в 2028 году (в год, когда родилась она, Джорджия) умер Захарий Фаулер “от инсульта мозга”.

От Казуко он почерпнул все те знание, которые у него были о садоводстве, бонсаи и проектировании миниатюрных ландшафтов. И когда он стал достаточно взрослым, чтобы самому всем этим заниматься, он брал её с собой в магазин Кудзу, несмотря на все трудности, связанные с тем, что надо было катить инвалидную коляску с матерью по коридорам Башенного Комплекса, поднимать и опускать её в лифте, продираться через пешеходные зоны и перебираться через давно нечиненый асфальт с постоянными рытвинами. Врачи сказали ему, что они не видят улучшения состояния её ног, что, возможно, связано с гибелью нейронов – нервных клеток – в её головном мозге, вызванном кислородным голоданием. “Старческая гибель”, – сказали они. Наверное, так оно и есть. В любом случае, они не знают, как исправить ситуацию, так как нет надёжных средств для восстановления структуры сосудов мозга и увеличения уровня кислорода в крови.

– Один из них назвал это кислородной “полезной нагрузкой”, – проговорил Саймон Фаулер. – Космический жаргон. Космонавты в спускаемом модуле Орёл были его полезной нагрузкой.

– Они говорят то, что должны говорить, Басенджи, – сказала Джорджия. Ей показалось, что он погружается в печаль, но это было не так.

– Наконец я пошёл и переговорил с людьми из Гериатрического хостела. Это были бездомные, просившие милости, больные из госпитального сектора и старики, проживавшие в квази-гостинице. Были и те, кто изучал их. Директор рассказал мне, что преждевременное явное старение моей матери, возможно, есть реакция на изменения в её повседневной жизни, с которыми она не в состоянии справиться.

“Знаете”, – сказала он, – “ваша мать родилась в Хиросиме. Она приехала в нашу страну с вашим отцом ещё в прошлом веке. Он видела, как Атланту накрывали Куполом – в течение десяти лет над её головой, расчерчивая небо, висела стальная сеть. Соединённые Штаты превратились в Мировую Городскую Федерацию ещё до того, как она получила гражданство. Так что первые выборы для неё проходили уже под новым Городским Уставом. Вы родились после того, как ваши мать и отец получили право голосовать. Ей тогда было тридцать семь лет, и она почти не почувствовала улучшения своих прав, мистер Фаулер. Двадцать лет она посвятила тому, чтобы вырастить вас, а к этому времени Городское Ядро полностью обрезало все контакты с их родиной, не говоря уже о связях с представителями других народов. В результате ваш отец превратился в алкоголика. А потом он, кто был единственным соотечественником вашей матери, кого она знала и с кем могла поговорить о своей родине, был настолько жесток, что бросил её. Ощущение времени для вашей матери, мистер Фаулер опрокинулось, эмоциональная и культурная привязанность к жизни покинули её. Психологический метаболизм её сущности ускорился, чтобы идти в одной поступи с теми изменениями в окружающем мире, которые она видела. Она стала стремительно стареть, потому что чувствовала, что должна стареть, что хронометрически не может не стареть” Психологически она не старше и не моложе любой нормальной женщины в шестьдесят пять лет. У нас здесь и некоторые другие жертвы того же недуга, кому-то нет и пятидесяти лет. Корни этого синдрома, фактически, старше нашего века. Намного старше. Оставляйте свою мать у нас, мистер Фаулер, и мы попытаемся помочь ей. Это всё, что я могу вам обещать.

Я повторил: “Все эмоциональные привязанности покинули её. Но у неё же есть сын, как вы знаете.”

“Да”, – ответил он (его звали Лиланд Таннер, кажется), – “как вы говорили мне, вы корили себя за то, что не были для неё вашим отцом. Или даже улучшённой его версией: сохранив все его достоинства и не имея ни одной из его слабостей. Ваше собственное понимание вины глубоко простирается в это представление, и вы как бы вините себя за то, что были единственным и поздним ребёнком, вследствие чего вы ни на что не могли влиять. И вы хорошо поступили, что пришли к нам искать помощи.”

– Ты же сейчас не чувствуешь за собой вины, правда? – спросила Джорджия.

– Я так не думаю. Даже если я и чувствую её, то не признаю. Самая большая моя вина впереди.

– Я отдал (продал) свою мать в Гериатрический хостел. Как я говорил, они использовали постояльцев для научных исследований, и предложили мне значительную сумму, чтобы я разрешил проводить такие исследования над моей матерью. Я дал разрешение. Они пообещали мне, что она, как и все остальные, будет получать всеобъемлющую заботу и всесторонне лечение, и не будет подопытным кроликом. И я думаю, директор сказал мне правду. В течение первого года я посещал Гериатрический хостел каждую неделю, а то и по два раза в неделю. В среду вечером и в воскресенье. Они работали над тем, чтобы изменить мамино понимание возраста, вернуть её в нормальное ощущение шестидесятилетней женщины, замедлить её старение до так называемого нормального порога. Хотя директор и не верил в действенность биохимического подхода, и мне казалось, что это хорошо. Никаких неапробированных депрессантов или галлюциногенов. Вместе этого они поместили мою мать в строго контролируемую обстановку, в комнату, где все процессы происходили медленно, но в точно предписанное время. Они поощряли введение в её жизнь японских мотивов – в декорацию её комнаты, в отбор материалов для её чтения. Каждый раз, как я приходил, я приносил с собой какой-нибудь бонсай. Если он оставался на несколько дней, сиделка выносила его на балкон за окном её комнаты, которое директор приказал закрывать шторой – её по-прежнему окружали только декорации. Было фальшивое окно, расположенное напротив занавешенного – головизор – по которому показывали голограммы японских садов в Сан-Франциско, и моя мать могла видеть, как по ним постоянно гуляли разные люди. Также она могла на коляске подъезжать к этому “окну” и опускать или поднимать штору на нём. Более того, они разрешили другим постояльцам хостела навещать её и рассказывать новости о жизни нашего Города и других Городских Ядер, но только они проверяли и ограничивали эти новости.

Первый месяц прошёл, но прогресса не было. Мало что принёс и второй, а на третий она стала делать попытки прогуляться, используя алюминиевую подвижную раму, которая стояла в её комнате с самого начала. Но это длилось совсем недолго. Директор по туннелю отправился в Ядро Вашингтона на конференцию. Пока его не было, кто-то предложил небольшую корректировку, перемешав пациентов. Мы думаем, что этот неудачный ход и привёл к ухудшению. Вначале ничего не случилось. Фактически мою мать перевели в комнату, почти такую же, как и раньше – с фальшивым окном, по которому показывали голограммы ботанических садов Сан-Франциско. И в остальном компоновка почти не отличалась от предыдущей комнаты. Но, хотя корректировка была произведена во время сна матери, она всё равно подействовала. Как сказал позднее директор, она оказала ключевое влияние, поскольку, если бы мать видела, как её перемещают, у неё не сформировалось бы такое сильное ощущение дезориентации.

– Случайное недомыслие, Басенджи. Программа не казалась плохой, и директор говорил разумно.

– Да, они не продумали. Но не это главное. Мои слова – а не обвинение. Можно я закончу.

– Продолжай. Только давай накроемся простынёй.

Кондиционирование воздуха шло непрерывно – был слышен еле уловимый гул работающего кондиционера. Они накрылись льняной простыней.

– Так что моей матери стало хуже. Когда я пришёл её навестить, мы сидели напротив друг друга и рассматривали один одного. У неё были язвы на ногах и руках от долгого лежания на кровати. Она расчёсывала свои язвы, и кожа становилась ещё хуже. Обслуживающий персонал оставлял язвы открытыми, чтобы они быстрее заживали. Я словно в наваждении рассматривал эти раны, будто пытался увидеть сквозь них кость голени или локтевой сустав. И её глаза – кожа под ними была красной и собралась в мешки. Квикег я боялся и ожидал, что в одно какое-нибудь воскресение её глаза из глазниц скатятся в эти мешки на щеках.

– Фу на тебя, – она отодвинулась от него с упрёком.

– Возвращайся обратно, – сказал он, и она опять придвинулась. – Я бы не признался и себе самому в том ужасе, который испытал тогда, да и сейчас не признаюсь в этом полностью. В следующий раз, когда я пришёл навещать её, мне пришлось представляться – я должен был рассказывать Кузуко Хадака Фаулер, своей матери, кем я для неё был. Это надо было сделать из-за её зрения, рассказал мне директор, а не из-за её памяти. Но после этого она спросила о моём отце, который по её мнению жил тогда со мной в Башенном Комплексе. А потом заговорила по-японски, а я не знал этого языка. Вновь перейдя на английский, она стала вспоминать, как тяжело было выжить во время взрыва атомной бомбы 6 августа 1945 года, хотя в то время ещё не родились даже её собственные родители. После того, как её здоровье вновь стало ухудшаться, это было ключом ко всему, что она говорила тогда. Она как-то стала мне рассказывать о фотографических образах людей, оставшихся на зданиях в Хиросиме, которые сгорели в пламени атомного взрыва. Может, она их и видела, когда была маленькой девочкой трёх-четырёх лет, я не знаю. Один или два таких образа ещё могли сохраниться к тому времени.

К концу первого года нахождения в хостеле она перестала рассказывать о чём-либо и просто сидела в своей коляске и кивала, либо спрашивала меня каждые десять минут, чаще всего, сколько сейчас времени. А это мне запрещено было ей говорить Я встречался с ней часто, но, в конце концов, резко сократил наши встречи. Посещения моей матери стали сказываться и на мне: у меня возникла депрессия.

Я не видел её недели три – какие-то повседневные дела отвлекли меня. И вот в среду вечером на лифте я подъехал с уровня улицы на уровень, на котором располагалась её палата в Гериатрическом хостеле. Когда я вошёл в холл, то я услышал, как пожилая женщина непрерывно говорила: “Пожалуйста, помогите мне”. Я увидел в конце коридора свою мать в коляске, и рядом с ней ничего ужасного не происходило. Она выглядела хорошо. Но она непрерывно просила кого-то подойти и помочь ей. Служители мыли пол в комнатах и коридоре, вокруг моей матери ходили другие пациенты, но все они были глухи к её просьбам “Пожалуйста” – возможно, они и в самом деле были глухими. Я поспешил к ней мимо других стариков на инвалидных колясках, и, когда она услышала, что я к ней подхожу, и поняла, что я не старик и не тот, кто за ней обычно ухаживает, она перестала просить о помощи, подняла прямо голову и стала кланяться и улыбаться.

“Здравствуйте”, – сказала она, – “здравствуйте”.

“Мама”, – сказал я, – “я твой сын, Саймон“.

“Здравствуйте”, – продолжала она говорить, – “здравствуйте”. И тут медленно ко мне пришло понимание. Её улыбка, это ужасное кивание головой. Я ждал, это было единственное, что я мог делать. “Здравствуйте, здравствуйте”.

Затем я увидел, что халат, в который она была одета – отвратительный халат, который я до этого никогда не видел, – был подобен кимоно, на левой груди было изображение горы Фудзиямы, а на правой было вышито её название. Низ халата был весь мокрый, под инвалидной коляской, в которой сидела моя мать, собралась целая лужица мочи, которая капала с подставки, на которой стояли её ноги. “Здравствуйте”, – говорила она. Моя мать не хотела позволить незнакомцу, пусть он и назвался её сыном, помочь ей с чем-то личным, таким, как мочевой пузырь, который она уже не могла контролировать.

“Учтивость, достоинство, самостоятельность”.

“Я твой сын”, – сказал я, – “мама, позволь мне…”

“Здравствуйте”.

“Кто-нибудь, помогите этой женщине”, – закричал я, – “помогите ей”. Пять изнуренных временем лиц повернулось в мою сторону. Одна сиделка вышла из комнаты. Я ушёл от моей мамы. Выйдя в коридор и ожидая в холле лифт, я услышал, как моя мама сказала: “Помогите мне”. Я думаю, сиделка позаботилась о ней, но я не видел этого. Я ушёл из Гериатрического хостела и два года туда не приходил, пока они не сообщили мне, что моя мать умерла.

Под грудой белья Саймон Фаулер и Джорджия Кауторн лежали друг возле друга. Он размышлял: “Небеса – это душа, Земля – это совесть. Значит, я спас их …”