Текст книги "Самурай и ивы"

Автор книги: Майкл Бишоп

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 5 страниц)

6. Тай Костурко

За пределами магазина Кудзу в это время она размышляла, что две сотни долларов – это, ну очень плохая новость. И что Басенджи спятил.

Ладно, она не собирается возвращаться в их квартирку и ждать, пока он притащится туда после очередной рабочей смены (которую будет соблюдать или не соблюдать, как обычно он делает). И если у неё не было двухсот долларов, чтобы cпустить их сдуру за этот кустик в модном горшке, то сколько-то деньжат, чтобы пройтись по магазинам, у неё имелось, и она была уверена, что готова промотать несколько бумажек на что-то красивенькое – надо же было компенсировать подлый поступок Басенджи. А вечером в Кенотории Девятого уровня для всех катающихся на роликах будут организованы Ритмические танцы. И она может на них сходить. Это милое занятие, хотя одного часа для неё будет вполне достаточно.

Джорджия/Квикег очень быстро, как только могла, вернулась к зданию Нового Персикового Дерева. Компания “парней-ящериц” – более вредных, чем “подъёмники”, – тусовалась у обшарпанного угла. Ей не нравились взгляды некоторых из этих сутуловатых ребят, которые они бросали на неё. Басенджи как-то рассказал ей, что однажды вечером его побили недалеко от магазина Кудзу. С тех пор он не носил с собой денег и не хранил их в своём магазине, и “сутулые”, а также другие хулиганы больше к нему не приставали. Это происшествие, о котором Басенджи рассказал мимоходом, очень сильно впечатлило Квикег: оно показало ей, что этот район может и не очень страшен, но будет похуже Бондвиля. В принципе, её никогда не страшил Бондвиль, в нём она не встречала опасных дорог.

Тем не менее, она уже два раза приходила к Басенджи в магазин, разве не так? Прямо, через кирпичную пыль и эти выбоины, мимо этих безработных уличных “ящериц” (и чёрных и белых), жарящихся на солнце у старых стен. Но этого хватит – больше она не пойдёт сюда.

Подойдя к зданию Нового Персикового Дерева, она замедлила ход. Её быстрый стремительный шаг переменился на грациозные детские шажочки, так как она оказалась перед витринами магазинов. Она стала разглядывать товары, разложенные на полках за тонированным стеклом, при этом отражение её собственной высокой фигуры накладывалось на вид этих товаров – словно это какой-то красивый яркий чувственный фантом с важным видом расхаживал среди полок. Твои ритмические танцы, подумала она горько. Ладно, к чёрту, она куда-нибудь зайдёт. Это обычное для неё дело. Вначале покупки.

Квикег вошла в колоссальный пахнущий парфюмом вестибюль с эскалаторами самого большого в городе супермаркета – сборища для богачей – одного из редких универсальных магазинов, работавших ещё с до-Эвакуационных времён. Сейчас он принадлежал Городскому Ядру, и его здание не сильно было похоже на первоначально воздвигнутое, чьё огромное изображение висело в металлической рамке и вращалось над головами покупателей, запрудивших этот вестибюль. Квикег бросила на это изображение небрежный взгляд и, вступив на эскалатор, стала подниматься на следующий уровень, расположенный довольно высоко над вестибюлем, откуда открывался прекрасный вид на две пешеходные зоны на улице.

Люди прихорашивались и расхаживали словно голуби, от которых город когда-то почти избавился.

Стоя на эскалаторе, Квикег ощущала покалывание в своих ногах – она поднималась всё выше и выше. А живёт она сейчас далеко-далеко там внизу, в сорока метрах под бетоном. Но это не навсегда – однажды она поднимется на эскалаторе ещё выше, чем сейчас ...

Когда она обернулась, то увидела прислонившегося к стенке торгового аппарата гибкого молодого светлокожего человека, который улыбался ей сияющей улыбкой.

– Тай?

– Привет, Квикег, – сказал Тай Костурко. Он также обращался к ней по этому имени, с тех пор, как разузнал о Германе Мелвилле, китобоях и белых китах. Он был одет в рубашку и брюки с чередующимися пятнами белого и розового цветов, и выглядел, словно цветущая яблоня. Широкий и долговязый, он в чём-то походил на неё – был таким же высоким и атлетическим, но менее массивным в сравнении с ней.

Они начали кататься на роликах почти одновременно – семь или восемь месяцев назад, и он был одним из нескольких белокожих, кто находился в их рядах. Тай добился этого, попросив своего отца – влиятельного представителя городских властей – посодействовать такому назначению. Парень хвастался, подробно рассказывая, как припугнул своего старика-отца, что станет “подъёмником”, если ему не позволят надеть ботинки с колёсиками – чего он больше всего желал. И старый человек сдался – лучше пусть его сын будет обслуживающим рабочим, нежели членом маниакальной банды.

– Что ты здесь делаешь, Тай?

– То же что и ты – представь себе.

– И что же ты думаешь о том, зачем я сюда забралась?

– Уменьшить свои кредитные запасы, пока их у тебя столько же, сколько и у меня. Вот что я собираюсь сделать, выйдя из-под власти своих денег.

Она широко улыбнулась, показав свои большие зубы.

– О-о, я пытаюсь, пытаюсь. Но у меня нет столько много, чтобы купить то, что я хочу.

И она рассказала ему, как пыталась купить у своего сожителя по квартире Басенджи миниатюрную иву.

– Ни за что я, вот так сломя голову, не выброшу 200 долларов, Тай. Я их коплю, чтобы сказать “прощай” Девятому уровню.

Тай был одним из трёх или четырёх роллеров, которые жили на самой поверхности – преимущество, которое он имел, живя с родителями. Парень посочувствовал ей.

– Я знаю, что тебе надо. Пошли со мной.

Он взял её за руку и повёл мимо торговых аппаратов, двигаясь столь грациозно и быстро, что она вынуждена была посмотреть на его ноги, чтобы убедиться, что он в данный момент не катит на роликах. Они поднялись по лестнице, укрытой за туалетными комнатами для мужчин и женщин. Она еле удержалась от смеха, когда Тай Костурко, ведя её сквозь различную потолочную и настенную драпировку, покрытую забавными тенями, потревожил беспечного охранника, следящего за ворами. Наконец, хихикающая Квикег и беззаботно размахивающий головой Тай добрались до комнаты с закруглёнными стенами у входа, на которых виднелись слова Картины и Гравюры. Он ввёл её в это воображаемое царство, в галерею с белыми настенными панелями и паркетом под красное дерево.

– Если ты не можешь достать дерево у своего сожителя по квартире, – сказал Тай, – попробуй приобрести гравюру. Какого-нибудь Старого Мастера. Нет ничего лучше, чтобы развеять уныние. Раз в два-три месяца я покупаю одну гравюру или меняю старую.

И Джорджия/Квикег, которая никогда не бывала в Картинах и Гравюрах, в восторге пошла мимо настенных панелей. Здесь были Старые Мастера ещё с тех самых времён, когда абстрактный импрессионизм приобрёл дурную славу: Вистлер, Гомер, Кассат, Альберт Райдер, Ремингтон, Томас Харт Бенсон, Грант Вуд, Эдвард Хоппер, все три Виета и другие, о ком даже Тай не знал. Но всё равно, он забрасывал её именами, какие знал, и поражал Квикег, рассказывая ей, перед какой картиной они в данный момент стоят, хотя она и закрывала её название, выбитое на рамочке внизу, ладонью. Только два или три раза он назвал неправильно, и каждый свой промах сопровождал ужасно смешной гримасой.

– Чёрт возьми, – восхитилась Квикег. – Ты такой хороший, Тайгер.

Тай Костурко поклонился. Затем он вновь взял её за руку и подвёл к другой настенной панели.

– Теперь это, – проговорил он и указал рукой на гравюру, вывешенную здесь, – это то, что ты ищешь, Квикег. Ты это можешь взять с собой, чтобы сделать своё скромное жилище ещё уютнее.

Квикег не сказала ему “нет”.

7. Интерпретации Нормана Роквелла

Спустя четыре часа после ухода Квикег, Саймон/Басенджи также ушёл из магазина Кудзу, закрыв его дверь на замок. Он направился к центральному лифту-терминалу в Новом Персиковом Дереве. Начинался уикенд – был вечер пятницы, – он шёл, неся свой потёртый блокнот. По расписанию на город опускались искусственные сумерки, опускались на башни Городского Ядра, которые вздымались над Басенджи словно колонны замёрзшего воздуха. Люди толпами направлялись к лифтам-терминалам, и он влился в общий поток пешеходов. Этот поток вливался под своды лифтов и исчезал в них.

Пятнадцать кристаллических лифтовых шахт соединяли между собой расположенные один под одним подземные уровни Атланты. Воздух здесь наверху был задымленный, и имел лёгкую окраску красного вина. От каждого лица исходило еле заметное кошмарное сияние. Настоящее столпотворение, подумал Басенджи. Ему представился Вельзевул с чертенятами, которые будто бы вилами пихали людей в лифтовые кабинки, скользившие вверх и вниз с горящими красным цветом огоньками, символизировавшими опасность. И в этих кабинках ездили туда-сюда не человеческие существа, а какие-то тени.

Басенджи протолкался в вёдший к лифту проход и погрузился в кабинку с дюжиной других пассажиров. “Время сардин”, – пропели какие-то тинейджеры, – “время сардин”. Басенджи увидел, как вокруг него, словно голодные челюсти, сомкнулись катакомбы – лифт тронулся. “Время сардин”, – пропел рядом паренёк. Всех их лифт проглотил, как этих маленьких рыбёшек.

Приехав на самый низ, лифт выплюнул его, и дальше Басенджи пришлось пробираться среди толпы высадившихся с других лифтовых кабинок. Ему потребовалось около десяти минут, чтобы добраться до своей квартиры. Стоя у двери, он услышал внутри смех Квикег, а также юношеский голос, говоривший: “Видишь, это правильно было. Точно в цель. Я же самый лучший эксперт по До-Эвакуационному периоду журнального искусства среди всех роллеров Атланты, а может и всех других городов”.

Тай Костурко. Сейчас вечер пятницы, и он должен провести его вместе с Тайем Костурко, который является ни кем иным, как Кеннетом Кларком для массовой культуры 21 века. Парень, который, если не был облачён в ролики и униформу, одевался как манекен в супермодном магазине одежды, и который охал и ахал над фигуркой гурмана, которую Басенджи устанавливал на прекрасно приготовленном раке из Ньюбурга. И его голос раздавался настолько самоуверенно сквозь стены, словно был голосом кардинала. Да, прощай, вечер пятницы.

Басенджи приложил свой большой палец к электрическому глазку рядом с входной дверью, которая тут же отъехала в сторону, пропуская его в квартиру. Он остановился в центре скромно обставленной центральной комнаты и положил свой блокнот на стул с мягкой обивкой, стоявший рядом ближе к двери.

– Привет, Басенджи, – проговорила Квикег, повернувшись к нему от противоположной стены. Она улыбнулась ему.

– Привет, мистер Фаулер, – сказал Тай Костурко. Он обращался к Джорджии по имени Квикег, но не называл мистера Фаулера Басенджи. Самопровозглашённый эксперт или нет, сын представителя властей или нет, он, по крайней мере, имел множество потенций. Но посмотрите на его одежду – розовое с белым – долговязый Арлекин в женском платье.

– Посмотри, что я заполучила сегодня в магазине для богатеньких, Басенджи. Тай помогти мне доставить это сюда. Не слишком дорого даже.

Помогти. Язык времён рабовладельческих плантаций, который сейчас получает необъяснимое возрождение среди чернокожего населения Атланты.

– Давай, – настаивала Квикег, – подойди, посмотри на это.

Басенджи подошёл к пустой раньше стене и посмотрел на три матовые гравюры без рамок, которые были там сейчас прикреплены прозрачным скотчем. Это были гравюры Нормана Роквелла. Они наполнили квартиру изображениями детей, любящих родителей и команды космического корабля Аполлон 11.

– Каждая стоит десять зарплат, – сообщила Квикег. – Так что я не буду проводить аукцион старых носков своих братьев. Это всё будет оплачено за два месяца. А ты … ты скупой, Басенджи, но всё равно можешь на них посмотреть.

Квикег и Тай Костурко встали по обе стороны от него, так что Басенджи почувствовал себя спичечным коробком между двумя высокими подставками для книг.

– Гравюра слева называется Новая детвора по соседству, – проговорил долговязый парень. – Она взята из журнала Look из поздних 60-х годов прошлого века. Что в ней интересно, так это балансировка композиции – движущийся фургон на заднем плане как бы объединяет трёх светлокожих ребят в одно целое вот в этом месте, – и он махнул рукой, – а чернокожего мальчика со своей маленькой сестрой – вот в этом месте, – и он вновь махнул рукой. – Обратите внимание на следующий приём Роквелла: он дал чернокожей девочке белого котёнка, а рядом со светлокожими ребятами посадил чёрного щенка. Создано конфронтационное зеркальное отображение, – даже домашние животные, сидящие у детей, повернуты друг к другу мордочками.

– И что это должно означать? – спросил Басенджи.

– Показать, что разный цвет на противоположных полях картины не является принципиально различным. Знаете, это изображение несло очень важный социологический посыл для своего времени. Роквелл создавал канон.

Басенджи вновь стал разглядывать гравюру.

– Коты и собаки, – проговорил он, – являются совершенно разными видами животных. Художник, что, пытается намекнуть на внутреннюю … антипатию … между детьми, как между котами и собаками?

– Антипатию? – переспросила Квикег.

– Нет, мистер Фаулер, вы этому пытаетесь придать слишком большое значение. Животные – это только животные. Кот и собака. Ваша интерпретация приведёт вас, скорее всего, к неправильному пониманию замысла Роквелла.

Басенджи помолчал немного, потом сказал:

– Ладно, хорошо. Расскажите мне о его замыслах.

– Та, что в середине, принадлежит к серии Четырёх Свобод, – это Свобода от Страха. Та, что справа, показывает первых людей, ступивших на Луну, с инженерами из НАСА и простыми американцами, стоящими позади них.

– Но кошек и собак тут нет, – сказал Басенджи. – Эти люди ходили по Луне, а мы не можем даже увидеть это.

– Давайте сядем – нам так легче будет рассматривать картины, – предложила Квикег. – Забудем о Луне.

Они с Тайем уселись на пледы, тогда как её сожитель по квартире опустился на свой стул. При этом его блокнот оказался на самом краешке между спинкой и сиденьем. Басенджи, нащупав его, переложил к себе на колени. Затем они стали молча рассматривать все гравюры.

Прощай, вечер пятницы. Хотя он и не много что планировал на этот вечер. Засесть за свой компьютер и читать. Или записать что-нибудь умное в своём блокноте, например, по вопросу, как он оказался в месте, где его личная жизнь может быть так легко потревожена. Ну, или просто сидеть и пялиться на голую стену.

Наконец, Тай Костурко нарушил молчание. Он сказал:

– Пойдите с нами на вечер ритмики, мистер Фаулер. Он устраивается для роллеров, но вы наш гость.

– Да, пошли, – сказала Квикег, дотрагиваясь до его ноги. – В противном случае ты просидишь здесь один весь вечер, думая об унылых вещах.

– Нет, – ответил Басенджи, искренне качая своей головой.

– Ну, если вы не пойдёте, – проговорил Тай Костурко, – то и мы не пойдём. Мы не собираемся оставлять вас здесь одного в одиночестве на весь вечер пятницы. Это не гуманно, мистер Фаулер.

– Нет, это всё нормально.

– Не гу-у-уманно, – как эхо повторила Квикег за своим товарищем. – Ты не будешь сидеть здесь в пятницу вечером и ничего не делать. Мы не позволим тебе.

Итак, Саймон/Басенджи, не понимая, почему позволяет так обращаться с собой, отправился вместе с ними на пятничный вечер ритмики в Кеноторий Девятого уровня.

8. Ритмичные телодвижения

В Кенотории Девятого уровня, который находился (так показалось) через бесконечное количество помещений от их квартиры, сотня или около того людей двигались туда-сюда под дрянными японскими фонарями – маленькими лунами, напоминающими декорации студенческих дискотек. Большинство присутствующих были чёрнокожими, потому что среди катавшихся на роликах основу тоже составляли чёрнокожие. Фонари наполняли зал тусклым оранжевой окраски дымом – похожее освещение было в лифте-терминале Нового Персикового Дерева.

В дальнем конце зала Саймон/Басенджи увидел приподнятую платформу, на которой стоял мужчина в белом трико и показывал главные ритмические движения в соответствии с аккомпанирующей ему музыкой. Её производили два музыканта – один играл на флейте, а другой пиликал на контрабасе, издавая еле уловимые звуки. Доносившаяся музыка была достаточно мелодичной, чтобы не считаться нео-авангардистской и не быть запрещённой (неоавангардистская – этот термин, подумал Басенджи, сам по себе куда более нелепый, чем музыка, которую он должен был запретить). Трели флейты и раскаты контрабаса …

Тай Костурко вывел Квикег и Басенджи на середину зала, и их окружили танцоры в разнообразных пёстрых одеждах. Руки, ноги, бёдра, животы, задницы следовали мимо Басенджи в какой-то специфичной хореографии. Все эти вяло качающиеся части тел совершали дьявольски продуманные движения. Слишком хорошо организованные. Все танцоры не сводили глаз с белого призрака на платформе, который выполнял хорошо заученные обезьяноподобные конвульсии.

– Это и есть ритмика? – спросил Басенджи у Квикег.

– Да. Здесь ничего такого нет, но всё равно это лучше, чем сидеть дома. Некоторым это даже нравится. Давай, ты это тоже сможешь делать.

Она стала совершать извивающиеся змееподобные движения своими руками, сгибать и разгибать голые гладкие ноги. Тай, не глядя и не прикасаясь к ней, делал то же самое. Его арлекиноподобное тело принимало одну за другой такие странные позы, что он, Басенджи, даже испугался от их механических упражнений.

– Давай, – бросила Квикег Басенджи.

– Я не знаю …

Тай Костурко сделал такой резкий оборот вокруг своей оси, что почти задел один из многочисленных бумажных фонарей.

– Любой это может делать, мистер Фаулер. Знаете, здесь несложная умственная операция – каждый сообразит, что делать.

Он стал совершать руками махательные наподобие бабочки движения, напоминая этим порхающий цветок.

– Мой отец помнит ещё взрывные оперы, возрождение свинга, рок-террор, когда вы могли освободить в себе зверя и разорваться на куски, не заботясь о том, куда упадут эти ваши куски.

– Ещё несколько месяцев назад я со своими братьями так и поступала. Мы выходили на улицу и слушали чьи-то старые пластинки, пока не появлялась банда троллей из трущоб и не приказывала нам убавить звук. – Квикег улыбнулась, не прекращая вращаться. Это была память человека, в которой сквозила небольшая тоска по своему старому Бондвилю. Совсем небольшая. – Нам с соседями. А этих троллей было слишком много, чтобы упрятать их в тюрьмах.

– Да, – ответил Тай. – Музыка рэгги, абстрактное искусство, свободные стихи. Всё это уже унесено ветром, моя королева МакКвикег.

– Мне не нравятся эти … эти делишки с МакКвикег, Тай. Во всяком случае, твой собственный отец один из тех, кто помнит, как было раньше. Он один из тех, кто проголосовал за то, чтобы всё это вышло наружу. И эти его резоны объясняют, почему мы получили ритмику, а не нормальную музыку.

– Я знаю. И по этой причине я стал роллером, а не бухгалтером или начинающим специалистом по рекламе.

Басенджи, о котором позабыли при этом обмене репликами, подошёл к раскладному столику у киоска с закусками и сел на него. Разные тела продолжали толкаться, извиваться и мелькать перед ним без особого напряжения сил. Никто не запрокидывал голову, не падал на колени и не бился в припадке. Смотришь на них и как будто видишь балет, исполняемый милыми заводными игрушками, если бы такой, конечно, существовал. Тай Костурко выглядел самым лучшим претендентом на танцевальную партию Оберона, хотя конкурентов, похоже, у него хватало.

Рок-музыка, а также многотональная музыка. Абстрактное искусство. Свободные стихи. Музыкальные видеоклипы. Всё это унесено ветром.

Басенджи не переживал особо о них – его предпочтения лежали в другом направлении. Тем не менее, он помнил времена, когда на верхнем этаже повсюду были развешены полотна в стиле Пита Мондриана и Джексона Поллока. Мондриана вывешивали за симметричность изображаемого, а Поллока – за энергию и напор. В парковых зонах и на пешеходных участках вы могли слышать, как люди декламировали Барака или Ишмаэля Рида, или даже свои собственные любительские стихи, в то время как сейчас, если вы открываете их произведения на своём компьютере, на весь экран всплывает слово “ЗАПРЕЩЁННОЕ”, и в головной компьютер отправляется сообщение о вашей попытке посмотреть эти работы. Что касается музыки, то город когда-то сам спонсировал в Омни концерты из произведений Арнольда Шёнберга или Аллман Бразерс Бэнд. Эти концерты никогда не проходили при аншлаге, но собирали подлинных любителей, к которым относился и сам Басенджи. Он посетил два представления, где исполнялись многотональные и додекафонические композиции. Он помнил также время, когда жители Купола имели доступ к работам таких экспериментаторов в области кино и видео, как Кампус и Эмшвиллер – на своём компьютере можно было просматривать все их ролики. Но этого больше нет.

Около одиннадцати лет назад – спустя пять лет после убийства харизматического демагога Карло Битлера и через год после исчезновения его жены – Городской Совет и Конклав Палаты Представителей одновременно проголосовали за то, чтобы убрать абстрактную живопись из мест общественного пользования, запретить публичные поэтические чтения и прекратить организацию концертов, если только на них не звучит классическая музыка и современная популярная музыка. Одновременно были приняты насильственные меры против использования домашних копировальных устройств, распространителей комиксов, владельцев видеооборудования и непризнанных религиозных группировок. Только кришнаитам и ортодоксальным мусульманам были даны разрешения на деятельность согласно священному тексту этих радикальных законов Совета-Конклава по причине глубокой истории существования этих течений в городе, начиная ещё с До-Эвакуационных времён.

Данные “Эдикты сокращения расходов” были приняты в 2035 году. Именно в этот год Саймон Хадака Фаулер согласился отдать свою мать в гериатрическую программу Городского Ядра. Через три года она умерла …

С тех пор он усердно трудился над тем, чтобы спуститься с поверхности, с самого верха Башни в свою нынешнюю квартирку на Девятом уровне: в среднем он спускался на один уровень за год. А сейчас он сидит на раскладном столике в этом забитом под завязку, словно улей, Кенотории и смотрит, как роллеры совершают ритмичные изгибания под японскими фонарями. Удивительно же повернулась его жизнь.

Контрабас продолжал пиликать в своём инфразвуковом диапазоне, который он как-то смутно улавливал, в то время как флейта уже умолкла. Квикег увидела его и подошла, за ней поблизости оказался и Тай, весь отцвечивавший цветками яблони.

– Ты отошёл от нас, Басенджи, – сказала ему Квикег.

– Я не знал, что надо делать.

– Вы хотите научиться, мистер Фаулер?

– Нет, – ответил он, задирая голову и смотря словно в стратосферу, где их головы обычно находились по отношению к нему. – Существует слишком много вещей, которым мне ещё надо научиться. – Пугающе юные они молча взирали на него сверху. – Я старше любого из вас более чем в два раза, – добавил он как бы в оправдание.

Квикег наклонилась и легонько боднула его в щёку.

– Ты прав, Басенджи, – сказала она. – Ты уже на это насмотрелся, а я устала от него. Пошли домой. Я приготовлю нам выпить.

Тай Костурко попытался отговорить их уходить, но к тихой радости Басенджи, Квикег сразу отмела эти попытки.

– О’кей, – сказал Тай. – Позвони мне, моя нана (нана – иначе подруга), мисс Кауторн.

В тёмный коридор они вышли бок о бок. Она шла элегантно и молча, он же переживал по поводу своей некрупной стати, причём куда острее, чем обычно, после того, как они втроём шли в этот Кеноторий. Но особенно после того, как там этот ещё мальчик показал, как владеет своим телом.

Ну и Квикег – была леди, метающая гарпун! Разве идущий от неё ужасный запах – запах пота распущенной женщины вперемешку с одеколоном – не обрушился на него словно цунами? И сила этого прилива была вызвана не луной, а страстью вулканов и землетрясений. В любом случае присутствие Квикег, её аура изничтожали его. Он ничего не мог вымолвить – их общее молчание вкупе с её размерами и запахом обезоруживали его полностью. В тусклых коридорах Девятого уровня он был самураем без мяча.