Текст книги "Самурай и ивы"

Автор книги: Майкл Бишоп

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 5 страниц)

Майкл Бишоп. Самурай и ивы

© Michael Bishop. The Samurai and the Willows, «The Magazine of Fantasy and Science Fiction», February 1976

1. Басенджи и Квикег

Она называла его Басенджи. Хотя по-настоящему его звали Банту, но у него было японское кольцо, и она считала его японцем. Были и другие причины для этого: он был маленького роста, чем-то походил на собаку и очень мало говорил. Никто не лаял и не кусал его. А он в свою очередь звал её Квикег (когда обращался к ней за чем-нибудь). Странность происходящего немного смущала её. Чуть позднее её отношение к этому имени слегка изменилось, но он не заметил этого изменения и продолжал её так называть. Но уже спустя какое-то время они обращались друг к другу только как Басенджи и Квикег.

– Басенджи, – сказала она, думая о новом для себя предмете, – когда ты собираешься принести в нашу квартиру один из этих маленьких кустиков.

– Это не кустики, – ответил он (если ответил), – это есть бонсаи. Б. О. Н. С. А. И. Бонсаи.

Более чем вероятно, что, задавая этот вопрос, она стояла, возвышаясь над ним, – её атлетические ноги вздымались как ноги Родосского колосса, её чёрное резное лицо возвышалось, паря где-то в стратосфере. Маленький и брезгливый он сидел на тростниковом коврике в своём укромном месте, куда она вторглась с весёлой наивностью, или на своём мягком стуле с подголовником в центре жилой комнаты. На тростниковом коврике он, должно быть, читал (чего она не понимает) либо в кресле притворялся, что сочиняет стихи (а вот святость этого действа она уважает). В любом случае он не поднял головы – даже, несмотря на то, что тень Квикег выглядела зловеще, а от её ног, от натянутых на них чулок шёл сильный плотский запах. Сорок семь ронинов – она была большой. Она специально так стала перед ним, чтобы её тень и её запах падали на него словно два ножа, что идентичны друг другу – ножи смерти и секса. Специально?

– Хорошо, – проговорила она, – они милые, эти кустики. Эти бонсаи.

И улыбнулась (он всё так же не поднимал своей головы и не видел этой улыбки). Её большие зубы были подобны ряду отбеленных сосновых шишек.

Они делили одну небольшую квартирку на Девятом уровне в Городском Ядре Атланты. Басенджи был Саймон Фаулер, а Квикег – Джорджия Кауторн. Они не являлись ни родственниками, ни супругами, они не были объединены ни религиозными узами, ни экономической необходимостью. Бóльшую часть времени они не испытывали положительных чувств друг к другу.

Они стали сожителями по квартире следующим образом. Саймону Фаулеру исполнилось тридцать восемь или тридцать девять лет. Он был нисеи, то есть сыном японских родителей, родившемся в Америке, и он обладал только одной профессией – миниатюрный ландшафтный дизайн и садоводство. Джорджии Кауторн исполнилось восемнадцать, и она была, как ей казалось, временным жителем Нехорошего Подвального этажа Главной башни Городского Ядра. Фаулер хотел захорониться так, чтобы между ним и Куполом было уровней восемь бетона (как бы укрыться под многослойной скорлупой). Она же покинула любимое гнездо родителей и братьев, которые всё ещё продолжали жить в одном из этих до-эвакуационных районов “очищения трущоб”, постепенно превращавшихся в кирпичную пыль на поверхности. И таким образом, они подали заявления на получение жилого помещения – он изначально указал Девятый уровень (он работал на самом верху башни и прожил какое-то время на каждом из четырёх последующих уровней), она же простодушно указала, что согласна на любой вариант. Свободная квартира для двух человек была только на Девятом уровне. Компьютер вбил имена Джорджии Кауторн и Саймона Фаулера в Лист переселения Жилищного Департамента властей Городского Ядра, и необходимость согласия с предложенным им решением обрушилась на них как внезапный дождь (вид погоды, который так обожают метеорологи, помешанные на случайных прогнозах). Джорджия не колебалась – она сразу согласилась. Он хотел иметь зонтик над головой и спасение от потопов, а так как единственный доступный выход подразумевал невыносимо долгую задержку и своего рода психический домашний арест на Седьмом уровне, он также дал своё согласие. Они встретились сразу же, как только переехали.

Прошло уже четыре месяца, как они жили вместе. И почти всё это время не нравились друг другу, хотя Квикег и пыталась понравиться. Она прикладывала для этого куда больше усилий, чем он. Она старалась интересоваться работой, которой Басенджи занимался. Она расспрашивала его об этих маленьких деревцах, о которых он беспокоился, взращивая их, формируя и подкармливая в своей разбитой теплице. И они были миленькие – эти бонсаи: Басенджи действительно умел сделать из них кустики. Квикег впервые увидела их где-то два месяца назад, когда, вернувшись из магазина, застала своего сожителя по квартире в его “естественной среде”. И это было всё, что его интересовало. Он не выказывал никакого интереса к тому, что окружало его. Она же была очень гибким человеческим существом и каталась на роликах по коридорам этого большого улья. Но он нисколько не интересовался этой её профессией.

– Пойдём, Басенджи, ты ещё не видел, как я катаюсь.

И он отвечал ей, почти что огрызаясь:

– Ты укатишь в один коридор, потом во второй. И что – я буду бегать за тобой?

– Ты можешь придти на HQ – глиссер-отправки.

Это было сказано на каком-то непонятном языке.

– Нет. Твои друзья по катанию наезжают на меня.

– Кто? Тай?

– Все. Ты попрыгунья, Квикег, бежишь по кругу, убегая от того, что никогда не кончается.

На этом он умолкал, и сказанное было единственным, что она от него добивалась.

Невероятной удачей являлось то, что служба перемены работы долго удерживала их далеко друг от друга. Они были совершенно несовместимы – люди абсолютно разного типа. Сожительствовать по квартире стало безумием для обоих, которое они преодолевали с помощью дерзости, например, обращаясь друг к другу по именам Басенджи и Квикег. Вот такая была у них коммуникация.

И хотя это имя поначалу обижало её и сбивало с толку (она даже спросила у светлокожего Тая Костурко, которого обучала катанию, что могло это имя означать), Джорджия Кауторн теперь понимала, что это было единственным сдерживающим фактором от того, чтобы она не бросилась на Саймона Фаулера, этого миниатюрного человечка, и не треснула его башкой пару раз об пол.

2. Магазин Кудзу

Джорджия/Квикег спустя два дня после спора (ну, если можно было это назвать спором), в течение которых она требовала, чтобы он больше никогда не смотрел на неё, попробовала снова пообщаться. После рабочей смены, и душа из спрея-распылителя, она поднялась на лифтовой площадке наверх и по пешеходным дорожкам стала пробираться к магазину Басенджи.

“И чего я веду себя как дура”, – задалась она вопросом. И не могла ответить на него. Она прошла мимо фонтана с орнаментом и окон корпуса Нового Персикового Дерева, отливавших серебряно-голубым. Рассеянно помахивая концом своего пояса-цепочки, она разглядывала себя в окнах: женщина-зулуска, скорее всего, и, несмотря на габариты, очень даже женственная.

Теплица Саймона Фаулера располагалась в следующей за корпусом Нового Персикового Дерева многоквартирной секции, которая была грязной и очень сильно походила на то здание, в котором она выросла (в Бондвилле). Теплица выглядела облезлой, втиснутой между разрушающимися руинами, ряд стеклянных панелей на её крыше или были разбиты, или пошли многочисленными трещинами. Неудивительно, что дела её маленького человека-собачки катятся вниз. Кто же придёт в такое место, как у Басенджи, чтобы купить гидропонную розу своему любимому прожигателю жизни или что-то ещё, что выглядит по дороже простой корзинки, которую вешают под потолком, или букета гардении? Она не знала, зачем фактически себя наказывает, заставляя разыскивать этого маленького зануду. Разве она уже не проделывала этого когда-то? Может уже хватит?

Или всё дело в иве, которую он показывал ей? Она захотела увидеть её снова, правда, так же, как и его самого. Нет, глупость – не хотела она его видеть.

Дзень, зазвонил звонок, дзинь-дзень.

Влажные цветы висели вдоль стен, папоротники высовывали свои узкие листья из каждого угла, а в центре помещения в специальной терракотовой крепости стояли цветы в горшках. В прошлый раз, когда она приходила сюда, лицо Басенджи с явными восточными чертами выделялось среди этого зелёного разнообразия подобно тарелке из необожжённой глины, будучи таким же хрупким и коричневым. Он был за стойкой и возился со своим бонсаем из ивы. Но сегодня Квикег никого не увидела в помещении магазина – здесь были только различные растения, и от них шёл тяжёлый аромат.

– Басенджи, – позвала она. – Эй, Басенджи.

Он не спеша вошёл в помещение магазина из расположенной за ним теплички, вытирая грязь и комки торфа со своих рук.

– Опять ты, – сказал он. – Что ты хочешь?

– Ты сладенький Басенджи. Чертовски сладенький.

– Что ты хочешь? – Он не назвал её по имени Квикег. Это был не хороший признак. Да, уверяю вас, не хороший.

Она минутку поразмышляла, опёршись одной рукой на своё бедро, зелёная накидка плотно облегала её стан. Голова Джорджии возвышалась над его головой.

– Я хотела бы посмотреть на маленький кустик, который ты выращивал последнее время.

– Знаешь, ты его видела в последний раз. А сейчас я занят.

– Ты занят. Ты не из тех, Басенджи, с кем легко общаться. Я подумываю над тем, чтобы купить этот куст. Что скажешь на это?

– То, что ты, вероятно, не способна позволить себе это.

– Я экономная, Басенджи. Я пришла на торги, и ты показываешь мне то, что я хочу увидеть. Ты должен показать.

– Эта ива имеет высокую цену …

– Ух-ты, – прервала она его. – Сэр, вы должны мне показать товар, прежде чем вы упакуете его по своей цене.

Что ему следовало предпринять? Чёрная амазонка с каким-то бисером во рту и с чем-то немного, очень немного более существенным, скрывающимся внутри её черепа под шапкой волос, сплетённых в эти нео-ностальгические косички: изящную искусную плетёнку, напоминающую Африку, которой, вероятно, уже не существует (похожее было и на родине его матери – очень похожее). Бедный Басенджи. Эта фраза пришла ему на ум, когда он стоически махнул рукой Квикег, чтобы она обошла прилавок. Бедный Басенджи. Он даже не заметил, что употребил в отношении себя то имя, которая она ему дала.

3. Страницы из блокнота

Эту покорность, это непротиводействие он презирал в себе. Сегодня утром он достал блокнот, в котором записывал свои реакции на стимулы, определявшие его эмоции. Он открыл его случайно на каких-то своих записях. Сейчас, когда Квикег обходила прилавок, на одной из его полок лежал этот блокнот, открытый как раз на тех же самых страницах. Ещё задолго до переселения на Девятый уровень Саймон Фаулер записал на них следующее:

Бушидо есть путь Воина. Но наш инстинктивный бушидо сегодня вытравлен из нас. Многие уже забыли – какая это честь находиться вне Кокона, который держит нас внутри себя.

Сеппуку есть ритуальное самоубийство, которое могут совершить только воины и те, кто заслужил право умереть достойно. Хара-кири (разрезание живота) – вульгарное действие, разрезать себе живот, думая, что совершают сеппуку, могут только лузеры и женщины.

Мой отец умер от алкоголизма. “Кровоизлияние в мозг”, – гласили результаты вскрытия. Точно такой же бессмысленный эвфемизм произнесли врачи по поводу смерти Дилана Томаса, случившейся более 90 лет назад в городе, который сейчас называется Городским Ядром Нью-Йорка.

Древняя японская каста самураев презирала поэзию, считая её женским занятием. Иногда мне тоже так кажется, особенно, когда я сам её пишу. Самураю также следовало презирать самоанализ, чем я занимаюсь на страницах этого блокнота.

А может и нет. Великий шогун Иэясу (1542-1616) пытался реформировать устои самураев: он поощрял их устремления ценить искусство. Иэясу умер в один год с Шекспиром.

Пример самурая и одновременно художника из 20 века – Юкио Мишима. Разве он не результат попыток Иэясу сделать национальных воинов культурно более богатыми? Или его рассматривать, скорее, как результат милитаризации поэтов?

Бонсаи есть искусство управления ростом и формирования объёма саженцев, чтобы они образовывали натуральные формы, но в изысканном миниатюрном виде. Бонсаи называется и любое дерево, выращенное с помощью такого метода.

Каждый гражданин в Городском Ядре есть продукт бонсаи-процесса куда более совершенного, чем тот, которым владею я.

Сеймур Гласс, который любил сайку и который жил в те времена, когда человек, смотревший на полную луну, мог позволить коту грызть его левую руку, был святым покровителем самоубийц. Однако он не был самураем.

Не будучи куртизанкой, моя мать владела всеми умениями гейши: поэзия, танец, пение и все деликатные ручные действия. Японка Казуко Хадака. Именно Казуко, а не отец, передала мне доброту и мягкость. И послушание.

Я отдал свою мать в монолитное учреждение, где с ней случилось несчастье и она умерла. Причина смерти: “Сердечное кровоизлияние”. Это случилось в 53 день месяца Зимы 2038 года по новому календарю.

Юкио Мишима “Для самурая и гомосексуала самым злейшим пороком является женственность. И хотя причины этого могут быть разными, самурай и гомосексуал не относят мужественность к тому, что закладывается инстинктивно – она приобретается с помощью духовных усилий.”

Я слышал, что о бонсаи говорят как о “медленной скульптуре”. Это верно. Но этим же процессом является и то, как Кокон формирует живущих внутри его. Воспринимаем ли мы, как над нами совершают этот процесс, сильнее, нежели мои бонсаи осознают своё затянувшееся выращивание. То есть скульптуры, что я делаю, тоже думают и чувствуют?

И что по поводу тех, кто не является ни воином, ни геем? Не нужно ли и им прикладывать духовные усилия, чтобы проявлять свои мужские качества? Если да, то какой образ жизни они должны соблюдать?

Легче, куда легче погружаться в круги нашей Геенны, чем найти ответ. Может ли ива игнорировать свою проволоку?

Бушидо, сеппуку, самурай, бонсаи, сайку, гейша. Среди этих понятий кроется ответ для его напряжённости. Как его определить? Как его определить?

Все эти записи Саймон Хадака Фаулер сделал аккуратным почерком с наклоном букв вправо чёрными чернилами. На правом уголке открытого блокнота лежал рулон цветной бумаги. Отпечатки пальцев очень заметно покрывали две раскрытые страницы, словно на свидетельстве о рождении. Никто, кроме Басенджи, конечно, и не подозревал, об этом блокноте.

4. Выращивание у ивы новых слоёв

Итак Басенджи, похожий на собачку маленький мужчина, и Квикег, острая на язык дама, пошли по теплице, где над каждой полкой и столом висела флуоресцентная лампа, и вышли на открытое патио между разрушающимися зданиями – Квикег совершенно не представляла, о чём думает её вислоухий сосед по комнате, а Басенджи был в полной неопределённости от того, чего же эта настойчивая зулуска от него хочет. Он подвёл её к деревянному столу, за которым работал, когда она пришла в магазин. Он сел за него. Она огляделась и увидела расположенные на высоких стенах, ограждавших площадку, полки, на которых стояли в горшках маленькие деревца. Несмотря на торчавшие ржавые пожарные лестницы и висевшую повсюду кирпичную пыль, все остальные предметы, находившиеся в патио, выглядели отлично.

Затем она увидела заинтересовавший её бонсай на столе.

– Да, это он, – сказала Квикег, отбросив на Басенджи свою тень, словно навалилась всем своим весом. – Именно этот бонсай я видела, когда приходила в прошлый раз. И что ты собираешься с ним делать?

– Выращивать новые слои.

– Ты вытащил его из горшка, этого блестящего синего горшка, – с упрёком сказала она, наклонившись над его плечом. – А что это такое выращивать новые слои, Басенджи?

Он стал объяснять, что пытается привить ещё два извилистых плакучих дерева до конца этого года, и он не может оставлять материнское дерево в дорогом с орнаментом китайском горшке, в котором она его видела. Ведь надо устанавливать медный каркас ниже тех точек, в которые будут укореняться корни новых деревцев. Так как Квикег молчала, ничего не говоря, он закончил устанавливать данный каркас, а потом стал оборачивать некоторые ветки ивы пластиком.

– Этот бонсай, – заявила Квикег, – я хочу купить его.

– Сейчас нельзя, мисси Квикег, даже если ты можешь себе это позволить. Нужно подождать какое-то время. А в следующем году мы будем иметь три деревца вместо одного, и все они будут так же красивы, как и этот прекрасный китайский горшок.

– Мы?

– Магазин, – уточнил он. – Магазин Кудзу.

– Я поняла, – и внезапно тень, которой она накрывала его, отодвинулась в сторону. Она отошла к полкам у задней стены. Он поднял голову и увидел, что она стояла у полки с бонсаи.

– Ты держишь здесь большинство из своих кустиков, – сказала она. – Если точно – пять.

– Только один из них ива. – Скользнув взглядом по иве, он стал перечислять остальные деревца: – Это клён, китайский можжевельник, вишня и простой можжевельник. Каждое из деревцев находилось в горшке, очень гармонировавшем с формой и видом растения. Он переставил их в эти горшки после того, как его мать перестала за ними ухаживать.

– Ладно, тогда продай мне какой-нибудь из этих. Вот эта ива мне нравится.

– И зачем тебе этот кустик? – спросил он, поддразнивая её. – Что ты будешь делать с этой коротышкой ивой, Квикег? Будешь кататься на роликах, держа её в руках? – он явно хотел её поддеть.

Но если это и было так, она совершенно проигнорировала иронию в его словах.

– Мужчина, я хочу принести её в нашу квартиру, несмотря на то, что ты не хотел этого. И так как она будет моей, я буду делать с ней, что пожелаю.

– Это бонсаи, – сказал он ей уже тоном, будто обращался к покупателю, а не к надоедливой соседке по квартире. – Они самые настоящие деревья, а не игрушки. Не обманывайтесь их размерами. Как и все деревья, они принадлежат природе. Вы не можете держать их под колпаком на Девятом уровне и ожидать, что они будут нормально существовать. Поэтому бонсаи лучше держать здесь на открытом месте на патио, а не в помещении и даже в теплице.

– Посмотри вверх, – сказала она презрительно.

Он в недоумении уставился на неё.

– Я сказала, посмотри вверх, Басенджи.

Он сделал, как она говорила, и увидел вдалеке еле заметное золотое покрытие из плексигласа и стали – никакого неба под Куполом не было. Разрушающиеся здания как бы направляли его взгляд к тому, чтобы сделать это открытие.

– И что ты называешь открытым местом, где ты видишь здесь открытое место?

– Никто не был на открытом месте, – ответил он. – По крайней мере, те, кто родился здесь. Между городами нет открытых мест. Требуется, мисс Квикег, то, что называется погодой, которую нам дают техники. В квартире имеется только кондиционирование воздуха и сухой обогрев. Если вы будете держать бонсай в таких условиях хотя бы три дня, вы убьёте его. Особенно иву.

– Хорошо, я не буду держать его в квартире всё это время. Всё, я покупаю его. Сколько ты за него хочешь?

– Двести долларов.

– А какие доллары?

– Нашего Городского Ядра. Двести долларов Городского Ядра.

– Ты сумасшедший. Ты что, считаешь, что это у тебя денежное дерево, Басенджи?

Она наклонилась над ивой и стала скептически рассматривать её так, словно кора у деревца была из чистого золота.

– У меня это дерево уже тринадцать лет. А начала его выращивать ещё моя мать, и он был у неё не меньше двадцати лет. Другие бонсаи – можжевельники, вишня, клён – такого же возраста, если не старше. Одно или два деревца стали расти ещё до того, как воздвигли Купол. Моя мать получила их от …

– Если подержанные вещи так ценятся, то я – миллионер, Басенджи. – Она повернулась и пошла к теплице. – Ты совершенно прав, – сказала она, уже стоя у двери, ведущей в теплицу и магазин. – Я смогу позволить себе купить этот бонсай, если только проведу аукцион со старыми носками и ночными рубашками моих братьев.

Она ушла, а он остался сидеть возле вынутой из горшка и неуклюже подвязанной ивы. Услышав, как звякнул колокольчик над входной дверью, он начал насвистывать.

5. Интерпретация сна-кошмара

Саймону/Басенджи снился нехороший сон – не часто, но и не редко. До переезда на Девятый уровень этот сон вызывал нервное возбуждение и сильное ночное потоотделение – каждую третью или четвёртую ночь видения вставали перед ним словно появлялись на экране. Однако за последние четыре месяца, перебравшись пониже, он выработал что-то типа иммунитета к этим видениям. Они уже появлялись раз в неделю, не чаще.

Снилось ему следующее:

Каждый раз ему виделось, что он оказывается на полу в своей теплице под одним из столов, на котором стояли фуксии и герани. Как и мальчик-с-пальчик он был ростом с большой палец взрослого мужчины. Когда он смотрел на крышку деревянного стола, тот виделся ему так, как смотрится в реальности для обычного человека Купол свода над Городским Ядром. Басенджи прятался под столом, ожидая наступления ночи. И когда эта ночь искусственным образом ложилась на город (выключался день), он на коленках переползал из теплицы в патио, в котором он в повседневной жизни формировал слои у своих бонсаев и где он разговаривал с Квикег.

Маленькая оранжевая луна висела под Куполом, и небо вокруг неё выглядело наподобие фиолетовых траурных ленточек. Больше никаких огоньков не светилось в тех зданиях, что окружали его патио.

На Басенджи надето что-то типа шёлкового халата, напоминающего кимоно. В нём он смахивает на музыканта или поэта. Халат мешковат, и он хотел бы снять его, но не находил краёв, чтобы распахнуть.

Он стоял на куске каменной плиты и всматривался в деревянные полки, что простирались над ним на противоположной от входа стене. Он был настолько маленьким, что эти полки казались ему чем-то вроде каменных выступов на склоне горы. На самой верхней полке находилась ива в своём блестящем горшке, а рядом стояли все остальные бонсаи. Оранжевая луна (и как она там оказалась) давала света лишь столько, чтобы еле увидеть эту монументальность полок с бонсаями. Бескрайнее кимоно было плотно скреплено на его талии шёлковым поясом, и он несколько раз спотыкался об его полы на камнях патио. Он испытывал то, что банды подростков из богатых семей – “гребенщики” и “подъёмники” – называли “славой брызг”. Какой бы глупой не была эта фраза, она приходит в голову Басенджи и оскорбляет его своей жаргонной грубостью. И не только потому, что намекает на смерть.

Вскарабкавшись на самую верхнюю полку, устав и вспотев, он оборачивается и осматривает свои владения на патио. Как же они ничтожны даже для такого крошечного человечка как он сейчас. Его халат смотрится ещё смешнее, промокнув от пота. Басенджи вновь пытается его снять, но у него не получается – он словно запеленован в этот халат. Однако ему удаётся развязать золотой пояс на своей талии. Он наматывает его на руку. На одном из концов этого красивого пояса на одинаковом расстоянии друг от друга имелись кисточки. Басенджи, возможно, призвав энергию от своего настоящего спящего тела, пытается порвать этот пояс на кусочки. Но у него ничего не получается, и он начинает ходить туда-сюда по полке и разглядывать свои деревья.

Наконец он останавливается у самой старой ивы, имеющей более пышную форму и, тратя последние свои силы, влезает на китайский горшок. Там он привязывает пояс к дереву, преследуя какую-то цель. А потом вешает самого себя на этом поясе. Маленький человечек, никем не замеченный, висит на иве, болтаясь под листвой, нежной как вуаль. Перед его закатившимися назад глазами встаёт как упрёк видение падения и удара о бетон.

Но что это за воин такой, убивающий себя столь женским способом?

Эта мысль очень ранит его. Он Иуда для самого себя. Но затем ветка ивы обламывается, и Басенджи падает спиной обратно в горшок, на который с таким трудом взбирался и только с единственной целью – чтобы повеситься. Весь в синяках, соединённый золотой пуповиной с веткой ивы, он лежит и бесстыдно рыдает, то ли от разочарования, то ли от раскаяния за покалеченный бонсай – он и сам не знает от чего. Он надеется, что малиновка или кардинал (птицы, которые официально разводятся внутри Купола) прилетят и освободят его от оков, соединяющих с ивой, а потом заодно склюют и его кусок за куском.

Высоко над головой сквозь каскад листьев светит маленькая оранжевая луна – выцветший фонарь из тыквы.

После этого, как обычно, Басенджи просыпался весь в поту. Такие сны стали сниться ему заметно реже, чем это было раньше, но всё равно продолжали сниться. Кто ему был нужен, так это Иосиф – ну или Зигмунд Фрейд, – чтобы разгадать символизм сна. Хотя это он мог сделать и сам, в чём был совершенно уверен, если бы только действительно захотел этого. Но он не хотел. Совсем не хотел. Его сильно пугала это скрытая причина его ночного кошмара.

Тем не менее, две или три страницы в его потрёпанном блокноте были посвящены анализу этого кошмара.